Помоги проекту - поделись книгой:
«Свидетели» будто бы рассказывают, что Коба самолично сидел на крыше и стрелял в охрану фаэтона с почтой. Все это, конечно, полная ерунда — он занимал слишком высокое положение в организации, чтобы самому участвовать в экспроприации. Руководил налетом Камо — Тер-Петросян, тот самый, которому он в свое время давал уроки и вместо офицерского училища привел в партию. Известно, что именно Джугашвили познакомил Камо с чиновником почтово-телеграфного ведомства Григорием Касрадзе, который известил боевиков о точном времени транспортировки денег.
О том, как это было, не рассказывал только ленивый. Наиболее известны свидетельства знаменитого перебежчика Григория Беседовского и писателя Марка Алданова. Беседовский, обладавший неуемной фантазией пишет, что в отряд входили «исключительной красоты» грузинки, чтобы заводить знакомства и выведывать дату перевозки денег, что Коба сам, сидя на крыше дома князя Сумбатова, бросил первый снаряд, что в ходе «экса» было убито и ранено сто человек. Алданов спокойнее и скромнее, и, по-видимому, его версия ближе всего к тому, что там на самом деле происходило.
13 июня 1907 года в 10.30 утра кассир и счетовод тифлисского отделения Государственного банка получили присланную из Петербурга крупную сумму денег и повезли ее в банк на фаэтоне. За ними следовал еще один фаэтон с двумя охранниками и по бокам — казачий конвой. Денег было около 350 тысяч рублей пятисотрублевыми кредитками. Дальше слово Марку Алданову.
«В центре города, вблизи дворца наместника, когда передние казаки конвоя свернули с Эриванской площади на Сололакскую улицу, с крыши дома князя Сумбатова в поезд был брошен снаряд страшной силы, от разрыва которого разлетелись вдребезги стекла окон на версту в округе. Почти одновременно в конвой с тротуаров полетело еще несколько бомб и какие-то прохожие открыли по нему пальбу из револьверов.
Кассир и счетовод были выброшены из фаэтона первым же снарядом. Лошади бешено понесли уцелевший чудом фаэтон. На другом конце площади высокий «прохожий» ринулся наперерез к мчавшимся лошадям и швырнул им под ноги бомбу. Раздался новый оглушительный взрыв — и все исчезло в облаке дыма. Один из свидетелей видел, однако, что человек в офицерском мундире, проезжавший на рысаке по площади, соскочил с пролетки, бросился к разбитому дымящемуся фаэтону, схватил в нем что-то и умчался, паля наудачу из револьвера по сторонам»[28].
Конечно, и эта версия носит изрядный налет романтичности. Если с крыши в фаэтон бросили бомбу такой силы, что взрывом вышибло все стекла в округе, то неизбежно должно было как минимум контузить и «прохожих», которые, судя по рассказу, были совсем рядом с экипажем. А раз они удержались на ногах и даже открыли стрельбу, значит, взрыв был не так уж и силен. А уж если кони уцелели, то это, наверное, вообще была «шумовая» бомба, не для трупов, а для паники. Что же касается кассира и счетовода, выброшенных из экипажа, который «чудом уцелел», то думается, что они все-таки сообразили, что происходит, и выскочили сами. И зачем нужны в этом деле мощные бомбы, ведь цель была не разнести полгорода и угробить сто человек, а создать суматоху, что совершенно блестяще получилось.
В общем, сам «экс» прошел на пять с плюсом. А вот дальше уже было сложнее. Деньги оказались крупными купюрами, номера которых были тут же переданы во все банки России, а вскоре и за границу. При попытке разменять деньги за границей было задержано несколько большевиков, в том числе и Камо — арестованный в Германии, он притворился сумасшедшим, да так искусно, что ввел в заблуждение всех экспертов. Как вспоминает Крупская, спустя несколько лет оставшиеся деньги были сожжены. Присваивать их — хоть для себя, хоть для партийной кассы — совершенно бессмысленно.
К партийной ответственности Кобу привлекли совсем за другое. Чтобы в случае неудачи не подставлять партию, незадолго до «экса» все его участники вышли из состава местной партийной организации. Но ЦК так просто не обманешь, там прекрасно поняли, что именно произошло и в каких целях. Возмущенный столь наглым попранием решений только что проведенного съезда, ЦК постановил провести партийное расследование этого дела и поручил его Кавказскому областному комитету, где преобладали меньшевики. У тех были свои счеты с большевиками в целом и с Кобой персонально — тем более что и денег им ни копейки не досталось. И областной комитет с удовольствием исключил всех участников «экса» из партии — тем более что они уже сами из нее вышли и оставалось только проштамповать решение.
Ну у людей фантазия работает! Это же надо — сочинить на революционной почве такой гибрид грузинской разбойничьей легенды и пиратского романа! Остается только тщательно изучить архив Сталина в поисках нарисованной симпатическими чернилами карты с указанием места, где «абрек» зарыл полтонны золота и серебра, которыми царское правительство с какого-то перепугу вздумало вместо нормальных денег платить жалованье. Не иначе, он где-то зарыл добычу, поскольку благосостояние его после этого суперэкса нисколько не улучшилось — как имел один костюм, так в нем и ходил.
Что же там на самом деле вышло с катером? После исключения из партии рассчитывать Коба мог разве что на поддержку ЦК, но такие вещи в одну неделю не делаются. А ведь он, кроме прочего, был профессиональным партийным работником, то есть получал от партии деньги на жизнь. В довершение всего он совсем недавно женился и теперь должен был кормить семью — жену и крошечного сына. Оказавшись снова в совершенно отчаянном положении, Иосиф решает перебраться в Баку, где влияние большевиков было более прочным и ему, пусть даже исключенному из партии, но пользующемуся большим авторитетом, можно на что-то рассчитывать. В середине июля он отправляется в Баку, собираясь остаться там надолго — такой вывод можно сделать из того, что Иосиф берет с собой жену и сына. Но «исправляться» он и не думает — вопреки все тому же решению съезда о прекращении вооруженной борьбы, в Баку Коба снова занимается организацией боевой дружины.
Осенью 1907 года жена Иосифа Екатерина умерла. Оставив сына у родственников, он с удвоенной энергией занялся партийными делами — ничего иного в жизни он теперь не имел. В январе 1908 года он снова отправляется за границу — вероятней всего, к Ленину в Швейцарию. Партия по-прежнему находилась в очень тяжелом материальном положении, и боевики эсдеков задумали еще один «экс» — в Баку морем должны были привезти четыре миллиона рублей для Туркестана. Кусочек чрезвычайно лакомый, однако после скандала с налетом на почту едва ли даже такой отчаянный человек, как Коба, решился бы без санкции центра устроить что-то подобное.
Должно быть, эти два сторонника решительных действий сговорились между собой, потому что боевики стали готовиться к налету на катер. Подготовкой и укреплением боевой дружины руководил Коба. Теперь уже прямо наперекор съезду в феврале 1908 года для руководства дружиной был создан штаб самообороны, и Бакинский комитет открыто заявил о его существовании. Боевики остро нуждались в оружии, но Коба и тут нашел выход: связал боевую группу с моряками, и она совершила налет на флотский арсенал. В ходе расследования этого дела бакинская охранка живо интересовалась, кто такой Джугашвили, какую роль он играл в подготовке налета. По- видимому, им было что-то известно о деятельности Кобы, но далеко не все. Тем не менее последовало распоряжение о его аресте. И в конце марта 1908 года он был арестован — попался глупо, во время полицейской облавы. Началась новая полоса в жизни Иосифа — время почти непрерывных тюрем и ссылок. Революция была побеждена, и полиция всерьез принимала меры, чтобы ничто подобное в пределах Российской империи больше не повторилось.
Глава 6
Партийная карьера Кобы (тюрьма и политика)
В конце марта 1908 года бакинская полиция проводила очередную облаву в местах, где собирались подозрительные лица. В числе прочих подозрительных был задержан некий Гайос Нижерадзе, при котором нашли нелегальные документы, имеющие отношение к РСДРП. Это привлекло к нему особое внимание полиции, и на первом же допросе следователь сумел установить настоящее имя арестованного — Иосиф Джугашвили. Материала на него как в бакинской, так и в тифлисской охранке накопилось предостаточно, однако большей частью это были догадки и агентурные данные. Однако данные были серьезные, и, пока шло следствие, арестованный находился в Баиловской тюрьме.
Тюрьма была переполнена. Рассчитанная на 400 человек, она вмещала тогда 1500 заключенных. Иосифа поместили в камеру № 3, считавшуюся большевистской и служившую организационным центром для всех политзаключенных. Обитатели ее жили коммуной, жили дружно, регулярно проводили собрания, диспуты, вели переписку с волей, получали литературу. Это был действительно тюремный университет, и немало случайно попавших в тюрьму людей выходило отсюда профессиональными революционерами.
Воспоминания о тех днях оставил сидевший вместе с Джугашвили эсер Семен Верещак. Издал он их уже после революции, в эмиграции в Париже, и тем ценнее это свидетельство, потому что это свидетельство врага. Сталина часто упрекали в необразованности, в том, что он «университетов не кончал», забывая о том, что он всегда, всю жизнь занимался самообразованием. По количеству прочитанных книг Сталину трудно было найти равных, и, право же, для того чтобы читать и понимать эти книги, ему вовсе не требовался посредник-профессор.
«Среди руководителей собраний и кружков, — вспоминает Верещак, — выделялся как марксист и Коба. В синей сатиновой косоворотке, с открытым воротом, без пояса и головного убора, с перекинутым через плечо башлыком, всегда с книжкой…» — и дальше: «Марксизм был его стихией, в нем он был непобедим. Не было такой силы, которая бы выбила его из раз занятого положения. Под всякое явление он умел подвести соответствующую формулу по Марксу (чувствуется семинарская школа! — Е.П.). На не просвещенных в политике молодых партийцев такой человек производил сильное впечатление. Вообще же в Закавказье Коба слыл как второй Ленин. Он считался "лучшим знатоком марксизма"[29]».
В этой тюрьме, как и в прочих, Джугашвили снова был инициатором стычек с администрацией. «Он всегда активно поддерживал зачинщиков. Это делало его в глазах тюремной публики хорошим товарищем. Когда в 1909 году, на первый день Пасхи, 1-я рота Сальянского полка пропускала через строй, избивая, весь политический корпус, Коба шел, не сгибая головы под ударами прикладов, с книжкой в руках»[30]. Оригинальный способ праздновать Воскресение Христово, не так ли? Это к тому, что и царская Россия отнюдь не была средоточием гуманности. Ну ладно, в полиции и тюрьмах всегда били, бьют и будут бить-но на первый день Пасхи… Это уж слишком!
В тюрьме Иосиф пробыл почти восемь месяцев. В конце концов, так и не сумев доказать ничего, кроме побега из ссылки, его приговорили опять же к ссылке, причем жандармское управление, зная, с кем имеет дело, предложило сослать его на три года в Тобольскую губернию, но решавшее такие вопросы Особое совещание при МВД было более гуманным и выслало всего лишь на двухлетний срок в Вологодскую губернию. У жандармов не было ни малейших сомнений в том, что он убежит и оттуда, но что поделаешь с гуманистами из Министерства внутренних дел?
Впрочем, он пытался бежать, еще сидя в третьей камере бакинской тюрьмы, и не просто бежать, а организовать побег всей камеры. Заключенные перепилили решетки, связали веревку из простыни. Побег почти состоялся, но подвели товарищи на воле, не подав вовремя сигнала, так что Иосифу Джугашвили пришлось в свой срок занять место в этапной партии в Вологду. В Вятке он задержался, заболев свирепствовавшим среди арестантов возвратным тифом, и лишь в конце февраля прибыл в назначенный местом жительства глухой городишко Сольвычегодск.
Это было одно из излюбленных мест ссылки — иной раз на 1700 местных жителей здесь скапливалось до 500 ссыльных. В 1909 году их было меньше, но все равно общество собралось разнообразное и интересное. Бежать Иосиф не спешил — он отдыхал от этапа, тем более что одна из женщин его весьма и весьма заинтересовала. Звали ее Стефания Петровская, она была в гражданском браке с другим ссыльным — но что такое гражданский брак? Отбыв свой срок, она отправилась не куда-нибудь, а в Баку, и мы еще встретим ее след в биографии Иосифа Джугашвили.
Итак, он пробыл в Сольвычегодске необычно долго для себя — 119 дней. Отчасти действительно отдыхал, отчасти потому, что для побега требовались деньги. На воле их раздобыть не удалось, и в конце концов нужную сумму собрали среди ссыльных, а во избежание неприятностей изобразили дело так, словно Джугашвили выиграл их в карты. И надо же, как причудливо переплетаются вымысел и быль! Керенский никогда не переодевался для бегства в женское платье, а вот Иосиф Джугашвили бежал под видом крестьянки, переодевшись в сарафан. Небольшого роста, худой, он действительно мог сойти за женщину.
Еще весной он отправил письмо своему старому другу, который теперь жил в Петербурге, С.Я.Аллилуеву, с просьбой сообщить свой точный адрес и место работы. И вот, оставив 24 июня место ссылки, он направился прямым ходом в Петербург.
…Теплым июньским вечером Сергей Яковлевич Аллилуев возвращался домой, и вдруг… Он не поверил глазам своим: навстречу шел Коба. Как оказалось, он появился еще днем, но никого не застал дома — вся семья была в деревне. Отправился к Аллилуеву на работу — там его друга тоже не оказалось. Тогда Коба решил ждать — а что ему, собственно, оставалось? — и долго бродил по улице возле дома. Сергей Яковлевич устроил беглеца в надежном месте, у знакомого дворника, который не раз оказывал социал-демократам подобные услуги. Поскольку дворники состояли на службе у полиции, то место было застраховано от нежелательных визитов.
Как оказалось, в Питер Иосиф приехал не просто так, а по партийному поручению — организовать центральную легальную партийную газету (это, кстати, говорит и о том, что к тому времени его роль в партии была достаточно велика). По этому делу он встречался с членом 3-й Государственной думы Н. Г. Полетаевым. Познакомился он в Петербурге и с В. Л. Швейцер, которая занималась тогда связью всех со всеми, — потом эта женщина и ее муж Сурен Спандарян станут самыми близкими друзьями Кобы во время сибирской ссылки. Проведя несколько собраний, посвященных организации газеты, в начале июля он отправился на родной Кавказ.
По приезде Иосифа резко активизировалась ослабившаяся было деятельность бакинских и тифлисских социал-демократов. В Баку снова стала выходить газета «Красный пролетарий», в Тифлисе была создана Комиссия Красного Креста. Ничего особо интересного в это время не происходило — времена были тихие, «реакционные», без сколько-нибудь серьезных выступлений рабочего класса, зато полиция свирепствовала вовсю, правда, иной раз поражая своим непрофессионализмом. Вот как, например, едва не были арестованы Сталин и Серго Орджоникидзе.
11 октября 1909 года секретный сотрудник охранки по кличке «Фикус» сообщил, что приехал «Алеша» Джапаридзе и находится дома, у жены. Охранка почему-то передоверила арест местным силам: на квартиру явились помощник пристава с двумя городовыми. Дальше события, по воспоминаниям жены Джапаридзе В. Ходжишвили, разворачивались следующим образом: «Моментально сообразив, что арест одновременно трех, очевидно, большевиков был бы большой удачей, помощник пристава решил предварительно получить такое разрешение и пошел созвониться с начальством. Охранять счастливую находку он оставил городовых: одного у парадного, другого у черного хода. Мы стали раздумывать, каким образом дать возможность уйти Сталину и Серго. Ясно было, что надо спровадить одного из городовых. 10 рублей "на расходы" спасли положение: один из городовых был послан за папиросами, а Сталин и Орджоникидзе, воспользовавшись этим, быстро ушли. Каково было бешенство помощника пристава, вернувшегося в нашу квартиру и заставшего только А. Джапаридзе»[31]. Надо бы добавить, что приставу еще повезло — тот человек, за которым его послали, остался дома, вероятно, чтобы уберечь от неприятностей жену. Как, должно быть, кляли в охранке растяпу пристава и оробевших при виде барской квартиры городовых (о том, что квартира была не бедной, говорит наличие двух ходов — парадного и черного). И поделом, жандармов надо посылать, а не надеяться на полицию!
Что еще было за это время интересного? Разборки по поводу провокаторов. С подачи Кобы пятерых товарищей обвинили в доносительстве. Охранка, получив эту информацию, немало удивилась — у них числился только один из означенных людей. Еще двое обвиненных были темными личностями, работавшими в типографии и сбежавшими в Петербург. Относительно крупной персоной из подозреваемый в стукачестве оказался лишь Николай Леонтьев, бывший секретарь Союза нефтепромышленных рабочих. О нем запросили Петербург и получили подтверждение: да, провокатор, кличка «Демьян». Леонтьев потребовал гласного партийного суда. Джугашвили отказался, не из-за какой-то хитрости или интриганства, все объяснялось проще — он не имел права называть источник информации, а какой же суд без доказательств? В общем, это дело так и спустили на тормозах, зато решили: если еще кто будет изобличен в провокаторстве, предавать смерти.
Самое живое и деятельное участие Иосифа во всей этой истории свидетельствует, помимо прочего, о том, что в то время он как минимум входил, а скорее руководил сверхсекретными структурами партии на Кавказе — разведкой и контрразведкой. О том же говорит та невероятная история о некоем человеке, будто бы остановившем его на улице и вручившем список социал-демократов, которых охранка планировала в ближайшее время арестовать. Эта история была поведана комитету, но совершенно ясно, что сведения эти Коба получил далеко не от «неизвестного», однако свои источники информации он не раскрывал, а комитет не требовал. И неудивительно: в то время в Тифлисском жандармском управлении у эсдеков был свой человек, и не какой-нибудь писарь, а помощник начальника ротмистр Зайцев, и обидно было бы потерять такого агента из-за банальной утечки информации.
Затем из Питера явился некто Черномазов, якобы от Ленина, и начал «ревизию кадров»: собрав актив, стал спрашивать у каждого имя, фамилию, кличку, какую работу ведет, а также поименный список кружковцев. Когда прошел первый шок, Черномазова с его вопросами послали подальше, а Джугашвили публично обозвал его провокатором, как оно на самом деле и оказалось. Чем еще занимались? Прятали и перепрятывали типографию, проводили бесконечные разборки с меньшевиками, разборки между собой — в общем, нормальная партийная работа в отсутствие революции.
Между тем влияние Джугашвили в партии все больше росло. В январе 1910 года ЦК наконец-то решил создать Русское бюро — ту часть ЦК, которая будет работать в России. А то неудобно уже как-то: русская революция, русская партия, а все руководство сидит в Европе. По этому поводу в Россию приехал В. П. Ногин. В число пяти человек, предлагавшихся им для работы в Русском бюро, вошел и Коба. Так он выдвинулся в число лидеров РСДРП, хотя тогда и не успел занять пост в Русском бюро — в марте он снова был арестован.
…И снова северная глухомань, все тот же Сольвычегодск, куда его отправили отбывать остаток ссылки — ну и либеральное же было время! Но как изменилась обстановка там за полтора года! Из прежних ссыльных почти никого не осталось, новые жили скучно. Кружки, диспуты, собрания, веселое времяпрепровождение — все в прошлом. Как писала одна из ссыльных: «Живет каждый сам по себе, до других мало дела. Сойдясь, не находят разговоров… Даже совместных развлечений нет, и ссыльные топят тоску в вине». Впрочем, Иосиф, на всю жизнь запомнивший уроки жизни с пьяницей-отцом, такого варианта для себя не допускал. Он умел жить и работать как в коллективе, так и в одиночестве.
Обосновавшись на новом (старом!) месте, он связался с заграницей и вступил в переписку по поводу организации ЦК в России. «По-моему, для нас очередной задачей, не терпящей отлагательства, является организация центральной (русской) группы, объединяющей нелегальную, полулегальную и легальную работу на первых порах в главных центрах (Питер, Москва, Урал, Юг). Назовите ее как хотите — "Русской частью Цека" или вспомогательной группой при Цека — это безразлично…» Кажется, его начинают раздражать эти бесконечные эмигрантские теоретические споры и разговоры. В другом письме, товарищу в России, он пишет: «О заграничной "буре в стакане воды", конечно, слышали: блоки Ленина — Плеханова, с одной стороны, и Троцкого — Мартова — Богданова, с другой. Отношение рабочих к первому блоку, насколько я знаю, благоприятное. Но вообще на заграницу рабочие начинают смотреть пренебрежительно: "Пусть, мол, лезут на стенку, сколько их душе угодно, а по-нашему, кому дороги интересы движения, тот работает, остальное приложится". Говорит он уже и о новом побеге. «Я недавно вернулся в ссылку. Кончаю в июле этого года, — пишет он в Москву. — Ильич и К зазывают в один из двух центров, не дожидаясь окончания срока. Мне хотелось бы отбыть срок (легальному больше размаха), но если нужда острая, то, конечно, снимусь».
Он на самом деле пытался «сняться», но в этот раз не повезло. Деньги на побег, 70 рублей, перевели для него в Вологду. Джугашвили нелегально приехал туда, однако студент получивший деньги, забрал их себе, так что Иосиф остался без средств и принужден был вернуться обратно. Впрочем, не стоило и «сниматься» — в июне срок ссылки кончался, и он благополучно и вполне легально покинул Сольвычегодск.
Однако покидать север Иосиф не спешил. После Сольвычегодска он на два месяца остался в Вологде. Надо было осмотреться, снестись с ЦК, решить, где работать. Оттуда в редакцию «Рабочей газеты» он пишет: «…нелишне будет, если заранее заявлю, что я хочу работать, но буду работать лишь в Питере или Москве: в других пунктах в данное время моя работа будет — я в этом уверен — слишком малопроизводительна».[32]
После окончания ссылки Коба получил очередное «повышение» в своей «карьере». На него возложили функции разъездного агента ЦК. К тому времени осведомление было поставлено отлично, и охранка тут же получила соответствующее донесение. До сих пор Коба был партийным работником местного масштаба, и им занимались тифлисская и бакинская охранка, а теперь он попадал в ведение Департамента полиции. По этому поводу начальник Вологодского жандармского управления придумал «гениальный шаг» — арестовать Джугашвили прямо в Вологде, которая была назначена для него местом жительства, не дожидаясь, пока он снова куда-нибудь сбежит. Но руководство запретило это делать, и не из человеколюбия или законопослушания, а потому что рассчитывало, установив за ним наблюдение, выявить связи ЦК. Наблюдение установили, «наружка» сопроводила Кобу до Петербурга. Там он пробыл недолго и уже 9 сентября был снова задержан, по формальным основаниям, поскольку ему было запрещено появляться в столице. Ему выдали проходное свидетельство и велели возвращаться в Вологду. Иосиф еще несколько дней пробыл в Питере, завершая начатые партийные дела, но потом все-таки отправился на север. К чему все это понадобилось — неизвестно: если не гонят по этапу, то зачем возвращаться? В любом случае, вернулся он ненадолго — 29 февраля 1912 года Иосиф покинул Вологду, будто бы на неделю, а на самом деле и не собираясь обратно. Единственное, что он вынес из этой вологодской ссылки, — заочное знакомство с Молотовым, с которым у них тогда началась переписка.
А пока он перемещался из ссылки на волю и обратно, в Праге состоялась партийная конференция, на которой он был избран членом ЦК и членом Русского бюро (по партийной терминологии, «Исполнительного бюро») с партийным жалованьем 50 рублей в месяц — меньше, чем у квалифицированного рабочего, но, в общем, неплохо. Несмотря на то, что Русское бюро считалось «под» ЦК, реальной власти у его членов было куда больше, чем у сидевших за границей цекистов.
О намечающемся разладе между русской частью партии и ее заграничным руководством, далеким от конкретной работы и конкретных проблем, косвенно говорит письмо Крупской, отправленное Орджоникидзе. «Получила письмо от Ивановича (один из партийных псевдонимов Иосифа — Е. П.), развивает свою точку зрения на положение дел… Видно, что страшно оторван от всего, точно с неба свалился. Если бы не это, его письмо могло бы произвести гнетущее впечатление». А может быть, это не автор письма был «оторван от всего», а эмигранты-политики оторваны от жизни в России? Время было трудное, казалось, дело революции проиграно, так что немудрено было упасть духом. Однако мужества Иосифу не занимать, и, став теперь членом ЦК, он не собирался отсиживаться в ссылке.
Из Вологды он направился в Москву, оттуда в Петербург, потом на Кавказ, и снова Москва и Питер. Но к тому времени охранка и полиция уже относились к эсдекам достаточно серьезно. 12 апреля 1912 года из Департамента полиции в Петербургское охранное отделение пришло письмо: «Вследствие сообщенных Вашему Высокоблагородию начальником Бакинского охранного отделения… сведений о члене центрального комитета Российской социал-демократической партии Иосифе Джугашвили, выбывшем сего апреля из Баку в Петербург, департамент полиции просит Вас уведомить, прибыло ли названное лицо в столицу, присовокупляя, что Джугашвили подлежит аресту и привлечению к переписке (следствию. — Е.П.) в порядке охраны как лицо, принадлежащее к Российской социал-демократической партии».[33]
А Иосиф в это время сидел в квартире депутата Полетаева и вместе с ним и другими готовил к выпуску первый номер «Правды». Газета, однако, вышла уже без него — квартира депутата находилась под наблюдением полиции, и, выйдя оттуда, он был тут же арестован и выслан Особым совещанием в Нарымский край на три года.
Нарым почему-то считался городом, хотя в нем было полторы сотни домов и чуть больше тысячи жителей. Наверное, потому, что это была Сибирь. Расположенный на берегу Оби, он сообщался с Томском пароходиком, который курсировал раз в неделю. Поселился Иосиф в обычной избе, у небогатого хозяина, который за умеренную плату пускал ссыльных. Семья из девяти человек ютилась в одной проходной комнате, другую половину избы сдавали — ясно, что не от хорошей жизни. Впрочем, Коба пробыл в Нарыме чуть больше месяца — 38 дней. В конце лета он тайком пробрался на пароход, доехал до Томска и оттуда снова отправился в столицу.
Как ему это удалось? Дело в том, что в нарымском крае было целых два бюро содействия побегам — эсеровское и эсдековское. Вероятно, Иосиф и здесь поучаствовал в активизации работы, потому что после его прибытия последовало сразу несколько побегов, в том числе и его. Надо сказать, что в организации побегов был сделан изрядный шаг вперед — эволюционировали не только жандармы, но и революционеры. Так, машинист паровоза А. Аавик вспоминал: «В сентябре 1912 г. я вел товарный поезд от станции Тайга до станции Болотная. На первом разъезде, в 9 верстах от станции Тайга, поезд остановил начальник или дежурный по станции, точно не помню. Через пять минут ко мне подошел начальник разъезда, принес путевку и попросил меня взять с собой одного политического беженца до станции Болотная. Это он сказал мне тихо на ухо. Далее он просил меня передать этого пассажира на станции Болотная следующему машинисту, который должен был вести мой поезд до Новониколаевска (ныне Новосибирск)»[34]. Он утверждал, что узнал в Сталине того, кого тогда подвозил до Болотной.
В середине сентября Иосиф был уже в Петербурге — но в каком виде! Обросший, в измятой поношенной одежде, стоптанных башмаках — не то полуквалифицированный рабочий, не то вообще бродяга. Вернувшись из Сибири, он пошел по известным ему явкам, но никого там не застал. Все было бы совсем плохо, но — надо же, какое везение! — на Невском он встретил старого знакомого С. И. Кавтарадзе. Связи были восстановлены. Известно, что Иосиф посетил квартиру арестованной Е. Д. Стасовой и забрал там документы, а также кассу ЦК, которую она успела передать брату. Отсюда видно, что человеком он был чрезвычайно серьезным, из тех «серых лошадок», или же «серых кардиналов», что, не засвечиваясь на собраниях и митингах, ведут конкретную организационную работу и имеют огромную практическую власть.
Той же осенью Иосиф побывал на Кавказе — и, кстати, сразу после его приезда под руководством бежавшего к тому времени из тюрьмы Камо была произведена новая попытка «экспроприации» — правда, неудачная. И тут же он отправился обратно, снова в Петербург, где, опять же сразу после его приезда, началась колоссальная политическая забастовка, связанная с выборами в Думу. «Сразу», конечно, не значит «вследствие этого», но в данном случае это уже приняло вид закона природы.
В ноябре он побывал в Кракове, на совещании рабочих депутатов с Лениным и Зиновьевым, и еще раз ездил туда же накануне нового, 1913 года, чтобы принять участие в работе Краковского совещания партии. Здесь он снова вошел в члены ЦК и в его Русское бюро. Как сообщал Малиновский в Департамент полиции, в Русское бюро вошли Коба, Андрей Уральский (псевдоним Якова Свердлова) и депутаты Петровский и Малиновский, причем руководящую роль в бюро должен был занять Коба, как имевший больший революционный опыт.
Теперь Иосиф стал одним из двух главных людей партии в России. Поскольку с деньгами у большевиков было плохо, то решили, что на партийном содержании в России будет находиться лишь один представитель ЦК. Этим членом ЦК, несмотря на попытку отказаться от зарплаты, стал Коба. Ему было назначено содержание в размере 60 рублей в месяц (что примерно равно месячному заработку среднеквалифицированного рабочего). Так что можно утверждать, что после Краковского совещания Сталин стал во внутрироссийской социал-демократии фигурой номер один.
Из Кракова он отправился в Вену, где познакомился с Бухариным и Троцким, точнее, не познакомился, а… Троцкий сидел в квартире своего единомышленника, сына богатого бакинского мельника Скобелева. Говоря его же словами, они «пили душистый русский чай и рассуждали, конечно же, о низвержении царизма». Вдруг из соседней комнаты вышел человек, молча налил себе чаю и так же молча ушел обратно, демонстративно не принимая участия в болтовне. Ну а что ему оставалось делать, если чесать языком неохота, а чаю хочется… В Вене он работал над статьей «Марксизм и национальный вопрос», по поводу чего писал Малиновскому: «Сижу в Вене и пишу всякую ерунду». Кажется, увлечение марксизмом у него начало проходить…
В Петербург Иосиф вернулся в середине февраля. Положение в городе он сам охарактеризовал как «вакханалию арестов, обысков, облав». По злой иронии судьбы, одним из дел, которым он занимался, была защита доброго имени депутата Малиновского, которого со страниц газеты «Луч» открыто обвинили в сотрудничестве с охранным отделением. А между тем именно Малиновский и выдал его полиции. 10 февраля был арестован Свердлов, 23 февраля, на благотворительном бале-маскараде, на который он неизвестно зачем пошел, — Сталин. Лидирующее положение в Русском бюро ЦК занял Роман Малиновский, провокатор. А Свердлов и Сталин были высланы в Туруханский край, последний — сроком на четыре года.
Глава 7
Правда ли, что Сталин был агентом охранки?
В апреле 1956 года — по странному, но заставляющему задуматься совпадению именно в тот год, когда в СССР прошел приснопамятный XX съезд КПСС, американский журнал «Лайф» практически одновременно опубликовал два материала на одну тему. Один из них претендовал на сенсационность, ибо проливал совсем новый свет на «дело командармов», по которому были расстреляны маршал Тухачевский и его товарищи. Другой вроде бы подтверждал первый. А вместе они уводили наивных обывателей в придуманную страну высокоморальных заговорщиков, злодеев-чекистов и страшных тайн, за обладание которыми платили жизнью и на которые так падка публика всего мира.
Страшная тайна невозвращенца Орлова
Впервые этот сюжет был обнародован знаменитым невозвращенцем Александром Орловым (Фельдбиным), автором книги «Тайная история сталинских преступлений», в 1956 году. Тогда уже был написан роман Оруэлла «1984», и трепещущая интеллигенция всего мира, перепутав оруэлловский вымысел и советскую явь, готова была проглотить любую чушь, как бестрепетно проглотила она историю о шести (или шестидесяти?!) миллионах погибших в 1937 году и многое другое, как проглотила несколько десятилетий спустя рассказ другого невозвращенца, взявшего себе литературный псевдоним Виктор Суворов, об ужасах тайной могущественной структуры под названием ГРУ. Итак, о чем же поведал Орлов?
«Это сообщение, — писал он — является самым сенсационным и, конечно же, тщательно охраняемым секретом в чудовищной карьере Иосифа Джугашвили, вошедшего в историю под именем Сталина. Эта тайна терзала душу Сталина и обрекала на смерть любого, кого подозревали в проникновении в нее». Что же это за чудовищная тайна? Изнасилованные и зарезанные младенцы, закопанные в подвале? Сговор с дьяволом? Тайное членство в НСДАП?
Оказывается, страшная тайна заключалась в том, что Сталин-де был провокатором, агентом царской охранки. Гора родила мышь!
Но сервирована эта мышь была с таким многозначительным видом и на таком расписном блюде, что окончательно сбитому с толку обывателю и в самом деле казалось, что эта «страшная тайна», будучи кому-то известна, могла что-то в Советской России изменить.
Однако вернемся к самой истории. Согласно рассказу Орлова, в 1936 году он попал в автокатастрофу, получил повреждение позвоночника и вынужден был более месяца провести в клинике в Париже. Там его навестил двоюродный брат Зиновий Кацнельсон, заместитель начальника Украинского НКВД. И вот, навестив брата в клинике, Кацнельсон рассказал ему ужасающую историю. Оказывается, когда Сталин готовил московские процессы, он приказал Ягоде найти компромат на подсудимых, изобличающий их как агентов охранки. Вождь предложил подделать компрометирующие документы, однако Ягода пошел иным путем и послал одного из своих проверенных сотрудников в Ленинград, в архив царской полиции.
Далее цитируем Орлова.
И затем Орлов более детально расписывает его карьеру в этом качестве, взаимоотношения с провокатором Малиновским и т. д.
Что же они сделали с «ужасной тайной» дальше? Балицкий поделился ею с командующим Украинским военным округом Якиром и с секретарем ЦК компартии Украины. Якир полетел в Москву и рассказал все своему другу Тухачевскому, тот, в свою очередь, заместителю наркома обороны Гамарнику и кое-кому еще. Отсюда и возник «заговор генералов», за который их расстреляли в июне 1937 года.
Заметим мимоходом, что между делом Орлов развенчивает историю о невинно убиенном Тухачевском, ибо какой же он невинно убиенный, если собирался «избавить страну от диктатора», то есть, говоря грубо и прямо, устроить государственный переворот. Но «избавители» были арестованы и расстреляны вместе со свидетелями, а документы исчезли. Хотя, по версии Орлова, одна из фотокопий могла сохраниться и попасть к советскому правительству как раз накануне XX съезда — и она настолько потрясла чуткую совесть оного правительства, что побудила Хрущева и К быстро и яростно отмежеваться от предшественников и их преступлений. Но это лишь гипотеза, а на самом деле из всех посвященных в тайну в живых остался лишь Орлов, который двадцать лет спустя передал то, что рассказал ему в парижском госпитале Зиновий Кацнельсон.
Как сказал в 1930 году тот же незабвенный товарищ Сталин, выслушав уличающие Тухачевского показания офицеров Какурина и Троицкого, «это возможно, поскольку это не исключено». Но Тухачевского не тронул, ибо мало ли что «не исключено» — этак всю страну перестрелять можно. С тем же успехом двоюродный брат мог рассказать Орлову, а Орлов передать нам, что Сталин поддерживает контакты с династией марсиан, чтобы сдать им земной шарик под колонию, или вызывает по ночам тень отца Гамлета и посылает на перекрестки шпионить за милиционерами, а Тухачевский, узнав об этом, составил заговор, чтобы не подрывать атеистических убеждений народных масс. И попробуй-ка докажи какому-нибудь шизофренику с бредом преследования или суеверной старушке, что это исключено. А значит, возможно…
…Думаю, на версии Орлова больше задерживаться не стоит. Таких историй любой писатель за бутылкой пива может придумать не один десяток. Поговорим лучше о доказательствах. Самым весомым из них считается так называемое «Письмо Еремина», и, по крайней мере на первый взгляд, от этого свидетельства отмахнуться нельзя.
Уличающее письмо
В том же 1956 году, в самый разгар «холодной войны», жившая в США дочь писателя Льва Толстого Александра, выступив на пресс-конференции, предала гласности этот документ. Написано письмо было 12 июля 1913 года заведующим особым отделом Департамента полиции полковником А.М.Ереминым, который курировал работу по РСДРП, зарегистрировано под номером 2989 и гласило:
Тогда же, в апреле 1956 года, вышел в свет номер журнала «Лайф», где были опубликованы факсимильная копия этого документа и статья одного из биографов Сталина И. Левина. Согласно этой статье после гражданской войны письмо, находившееся в руках белых, было вывезено в Маньчжурию, затем оно попало в США к профессору М.П.Головачеву, который передал его русским эмигрантам, а уже от них его получил Левин. Последний обратился к бывшему жандармскому генералу А. И. Спиридовичу, который подтвердил, что документ подлинный.
Самые первые сомнения рождаются сразу же по прочтении. Почему человек, который был связан с Иосифом Джугашвили аж с 1908 года, называет его новым псевдонимом «Сталин», а не тем основным, под которым он был известен в партии. Значительно позже, уже в 1915 году Ленин, запамятовав настоящую фамилию Иосифа, просил знакомых выяснить фамилию «Кобы», а если бы его спросили, кто такой «Сталин», то еще неизвестно, смог ли бы он ответить.
Далее: в письме не выдержаны самые элементарные правила, известные любому бюрократу. В служебной переписке обязательно указывается должность и чин как того, кому было адресовано письмо, так и того, от кого оно исходило, чего нет в «письме Еремина» (Напоминаем, там не указан чин Железнякова, что же касается отправителя, то ни должности, ни чина, ни даже фамилии — одна подпись).
Другое сомнение возникает из-за самого содержания письма — оно абсолютно ни о чем. Зачем из Петербурга в заштатный Енисейск посылать письмо, содержащее такую информацию? Если бы существовал соответствующий запрос по поводу ссыльного Джугашвили — но тогда письмо должно было начинаться чем-то вроде «В ответ на ваш запрос сообщаю…» Секретных сотрудников охранка берегла и лишний раз не упоминала их имена даже в докладах в Министерство, а тут вдруг в какой-то Енисейск какому-то ротмистру и, повторяю, совершенно непонятно, с какой целью. Но это так, сомнения непрофессионала навскидку. Когда письмо подвергли экспертизе, результаты были куда более интересные.
Естественно, советское правительство не могло оставить такой демарш без внимания, и КГБ тут же предпринял проверку «письма», о чем председатель КГБ генерал Серов докладывал Хрущеву:
«Комитетом госбезопасности произведена проверка этого сообщения и установлено следующее:
ЕРЕМИН с 1910 по июнь 1913 года действительно служил заведующим Особым отделом Департамента полиции, а затем был переведен на службу в Финляндию. Таким образом, дата в приведенном документе из журнала "Лайф" не совпадает на месяц.
Проверен также журнал исходящей корреспонденции Особого отдела департамента полиции за 12 июня 1913 года, по которому документ за № 2988 (номер перепутан, но это дела не меняет. — Е. П.) не отправлялся. Все номера исходящей корреспонденции за июнь месяц 1913 года не четырехзначные, а пяти- и шестизначные (Особый отдел Департамента полиции имел номера, начинавшиеся с 93001. — Е. П.)[35].
Документ за подписью ЕРЕМИНА адресован начальнику Енисейского охранного отделения Алексею Федоровичу ЖЕЛЕЗНЯКОВУ.
Проверкой архива в Красноярске установлено, что в списке общего состава чиновников отдельного корпуса жандармов за 1913 год действительно значится ротмистр ЖЕЛЕЗНЯКОВ, но не Алексей, а Владимир Федорович. Причем его должность была не начальник Енисейского охранного отделения, а прикомандированный к енисейскому жандармскому управлению без штатной должности.
Поделиться книгой: