Помоги проекту - поделись книгой:
— Самое позднее — завтра! — ответил Крафт.
Мимо аттракциона «Гайстербан» проходят сотни людей. Сегодня старый Альбатрос бесплатно роздал бы все билеты, лишь бы побольше людей уселись в вагончики «Гайстербана» и отправились, «путешествовать по дороге духов». Это помогло бы подпольщикам проникнуть в комнату, где их с нетерпением ждал Крафт, не привлекая внимания сновавших по Пратеру гестаповских шпиков.
Неожиданно Ледера выручила целая группа старшеклассников, которых привел к аттракциону их наставник — одетый во все черное пожилой мужчина, с длинными седыми волосами, ниспадавшими на плечи из-под широкополой, выгоревшей шляпы. Он заметно прихрамывал, опираясь на трость с резиновым набалдашником.
Ледер отсчитал учителю целую пачку билетов, и юноши, подталкивая друг друга и весело смеясь, выстроились в очередь перед входом в черный тоннель «горы».
За старшеклассниками встали еще несколько человек. Среди них Альбатрос увидел Бруно Шмица, машиниста с Восточного вокзала. Он руководил там группой подпольщиков, в которую входил и ефрейтор Вок.
Наконец, из наружного выхода «Гайстербана» выполз вагончик, где в обнимку с раскрасневшейся девицей сидел немецкий унтер-офицер. Он горделиво выставлял грудь, украшенную лентой Железного креста. Девица торопливо поправила растрепанную прическу и с визгливым смехом выскочила из вагончика.
Освободившееся место заняла первая пара школьников. Вагончик двинулся и под озорные крики мальчишек медленно уполз в темную пасть тоннеля.
Наконец очередь дошла до Бруно Шмица. Старый Альбатрос постарался, чтобы он оказался в вагончике один. Когда вагончик доехал до центра «горы», Шмиц вдруг почувствовал, как чья-то рука сдавила его плечо.
Бруно, ответив на шепотом произнесенный ему пароль, выскочил из вагончика и, нащупывая стену тоннеля, двинулся за проводником. Роберт подсвечивал дорогу синим фонарем. Через несколько метров они завернули за угол и пролезли в узкую, как щель, дверцу.
…Старый Альбатрос протянул билет последнему из подпольщиков, вызванных Крафтом. Неожиданно Ледер заметил в конце аллеи ефрейтора Вока, спешившего к аттракциону «Гайстербан». С ним была девушка.
Ледер встревожился: Густав ведь не должен был знать, что под сводами «Гайстербана» разместилась конспиративная квартира их подпольной организации. Этого требовали строжайшие правила нелегальной работы. До сегодняшнего дня об этом тайнике, где скрывались Крафт и Дубовский, знали лишь несколько человек. Густав появился возле «Гайстербана» именно в тот день и час, когда здесь собрались руководители их подпольной организации. Что же его привело сюда? Если Густаву понадобилось срочно известить Альбатроса об отправке бронзового бюста дальше на запад, то он должен был это сделать через Анну. Ведь так они условились на мосту Шведенбрюкке. Карл Ледер разговаривал с Анной еще вчера в «Аиде», но связная с ефрейтором пока не встречалась. Быть может, ее внезапно арестовало гестапо?. И Густаву пришлось самому выходить на связь?..
Ледер не на шутку обеспокоился. В голову лезли самые мрачные мысли. Ему следовало бы немедленно предупредить Крафта. Но старый Альбатрос не мог покинуть своего поста. Закрыть кассу в разгар гуляний в Пратере было бы верхом неосторожности: даже соседи-конкуренты заподозрили бы неладное, а что уж говорить о полицейских ищейках…
Оставалось ждать. Густав, наконец, мог и просто так оказаться возле аттракциона. Мало ли куда забредут в Пратере молодые парни и девушки. И все же смутное предчувствие беды стеснило грудь умудренного опытом и житейскими невзгодами Ледера.
Густав оставил Эльзу у низенького зеленого заборчика, за которым по кругу ходили пони, и направился к кассе. Вскоре девушка увидела, как Густав машет ей рукой с зажатыми в ней билетами.
Когда вагончик, где поудобнее устроились молодые люди, скрылся в тоннеле, Ледер развернул записку, которую ему передал Густав, расплачиваясь за билеты.
«…Бронзу отправляют завтра, — писал Густав, — в ночь на вторник. Конечный пункт не Линц, а Брегенц. Линц состав проходит без остановки. Остановки дальше — в Зальцбурге и на разъезде Вергль. Вагон помечен… Анна заболела…»
Ледер снял очки. Возле кассы было пусто. Только чуть поодаль раздраженным, капризным голосом вычурно одетая блондинка спорила со своим кавалером. Женщина взмахивала пестрым шелковым зонтиком в сторону аттракциона, словно хотела проткнуть стены «Гайстербана» его острым концом. Мужчина упрямо стоял на месте, все время поглядывая на выход из тоннеля.
Как только вагончик с Густавом и Эльзой выполз из тоннеля, кавалер раскрашенной блондинки подхватил ее под руку и увлек под густую крону каштана.
Ледер с нараставшей тревогой следил за подозрительным поведением этой пары. Он видел, как мужчина выглянул из-за каштана и, посмотрев, в какую сторону пошли Густав и Эльза, быстрыми шагами двинулся за ними. Его дама устало поплелась следом. Что-то знакомое показалось Ледеру в ее угловатой, худой фигуре. Туалет этой женщины отличался поразительным отсутствием вкуса, а ведь венки славятся природным умением красиво одеваться. И тут он вспомнил, где видел эту рослую блондинку. Она же выходила из подъезда гестапо, предъявив пропуск часовому, как раз в тот момент, когда мимо этого мрачного здания шел старый Альбатрос.
«Неужели Густав притащил за собой гестаповский хвост?» Когда, наконец, подоспело время, Ледер повесил на окошко кассы табличку «Закрыто на обед» и скрылся в тоннеле аттракциона.
Крафт тщательно обдумал операцию по спасению бюста Ленина. После успешной диверсии, осуществленной подпольными организациями грюнбахских шахтеров и венских железнодорожников, гестапо и служба безопасности взяли под усиленную охрану и круглосуточное наблюдение всю сеть шоссейных и железных дорог. Спасти бюст Ленина можно было поэтому только при одном условии: если действовать наверняка, точно зная, где и когда остановится на промежуточной станции эшелон с грузом, направляющийся к металлургическому центру Остмарку. Но это еще не гарантировало успеха задуманного Крафтом извлечения бюста из вагона, в котором транспортировался бронзовый груз. Далеко не на всех станциях и разъездах имелись подпольные группы Сопротивления, надежные люди, на которых можно было бы целиком положиться. Ведь речь шла не только о том, чтобы вынести бюст из вагона, где наверняка он лежит под многотонными бронзовыми статуями. Бюст Ленина нужно было доставить сюда, в Вену, и переправить затем в партизанский отряд.
Спасение бюста Ленина становилось делом нескольких подпольных организаций, многих людей, которые борются против фашизма в разных местах страны. Необходимо было как никогда основательно продумать, кого привлечь к этой чрезвычайно рискованной операции, кому поручить организацию транспортировки тяжелой бронзовой скульптуры, наметить промежуточные тайники, где можно было укрыть спасенный бюст.
От подпольщиков требовались хладнокровная решительность и отважная быстрота. Дорога была каждая минута. Ефрейтор Вок успел сообщить, что гестаповцы уже обратили внимание на бюст Ленина.
Когда Крафт предложил товарищам совместно разработать окончательный план операции, первым взял слово Бруно Шмиц.
— Поручите это дело нам, железнодорожникам. Не подведем!
— Разобьем операцию на несколько этапов, — предложил Иозеф Кернау.
Он давно уже снискал глубокое уважение товарищей по подполью за свой аналитический ум, четкое понимание сложной обстановки. Кернау по профессии был мастером-часовщиком, настоящим самородком, чьи способности и познания в области механики поражали его постоянных клиентов — маститых профессоров и инженеров, доверявших починку своих самых дорогих и уникальных хронометров и фамильных часов золотым рукам Кернау.
— Извлечение бюста из вагона, безусловно, самая ответственная часть операций, — обратился Кернау к машинисту. — А дальнейшую транспортировку поручим, очевидно, той группе, которая территориально окажется ближе всего. Мы пока еще не знаем, где задержится состав. Но у меня предложение: быть может, лучше спрятать бюст там, где мы его спасем? Зароем неподалеку от железнодорожного полотна? Задачу мы выполним и бюст спасем, зато стоит ли рисковать, везти бюст в Вену?
— Ты хоть и часовой мастер, а все-таки упустил из виду очень важную деталь, — возразил третий участник их встречи, Оскар Вайс.
Он служил рулевым на буксире, совершавшем рейсы между Линцем и Черным морем. А до этого Оскар провел молодость в высокогорном лесничестве, в Тироле. Там, среди снежных гор, он на всю жизнь полюбил суровую романтику Альп с их острыми, как кинжал, пиками, перевалы, сверкающие под солнцем своими ледниковыми латами, шумные водопады и глубину бездонных пропастей. У Оскара Вайса была твердая и сильная рука альпиниста, зоркий и точный глаз охотника, горячее и бесстрашное сердце, мягкая и романтичная душа. Вот почему ни одна боевая операция подпольщиков, где успех решала удесятеренная отвага и бесстрашие, не обходилась без участия Вайса. И конечно, именно он вместе с Робертом тут же вызвался извлечь бюст из вагона.
— Бюст Ленина нельзя прятать, он нужен нам как знамя на переднем рубеже антифашистского фронта, дорогой Кернау, — сказал Вайс.
— Товарищи! — снова заговорил Крафт. — Спасение бюста Ленина является для всех нас исключительно важной боевой задачей. Операция по спасению бюста Ленина станет для всех антифашистов нашей подпольной организации той интернациональной акцией, которая еще теснее скрепит узы классовой солидарности с советским народом, с братской Коммунистической партией Советского Союза.
Крафт расстелил на столе карту Австрии и осторожно разгладил ее твердой, мозолистой ладонью.
— Ты, Шмиц, свяжешься с подпольщиками железнодорожного узла Линца. Съезди туда сам. Кернау отправится в Линц сегодня же. Он скоординирует операцию на месте. Явочная квартира — у Мари Клекнер. В состав боевой группы, которая извлечет бюст из вагона, войдут Вайс и Роберт. Я здесь подготовлю переправу бюста Ленина партизанам в Штирию. Предупреждаю, товарищи, — Крафт поднял руку, — необходимы крайняя осторожность и осмотрительность. Малейшая оплошность может сорвать всю операцию.
Роберт по одному вывел через потайной выход подпольщиков. Когда в комнате остались Крафт и Бруно, наконец, появился запыхавшийся, встревоженный Ледер.
— Крафт, вот записка от Густава. Он приходил сюда только что, — старый Альбатрос перевел дух. — За ефрейтором Боком следят гестаповцы. Он притащил за собой «хвост» и сюда, в Пратер. Я видел шпика собственными глазами… Вок, конечно, не знает, что за ним повели охоту гестаповцы. Это очень опасно. Нам нельзя терять ни минуты…
Бруно Шмиц повернулся к Крафту.
— Мы теперь точно знаем, где останавливается эшелон с бронзовым грузом: в Зальцбурге и на разъезде Вергль. — Крафт сжег на огне спички записку Вока и молча посмотрел на товарищей.
— В Вергле у нас крепкая база! — быстро добавил Бруно. — Вайс и Роберт могут пробраться в вагон в Зальцбурге, оттуда до Вергля лишь несколько часов пути. Так меньше риска.
— Тогда тебе, Бруно, необходимо без промедления выехать в Вергль, — сказал Крафт. — Если все пойдет по плану, бюст будем переправлять по цепочке через Линц. Кернау справится в Линце один. Запомни пароль: «Письмо племяннику запечатано. Надо опустить в ящик». Ответ получишь от почтмейстера разъезда Вергль старика Клекнера: «Багажный вагон стоит на путях. Письмо не запоздает…» Будешь там встречать Вайса и Роберта, которых мы сегодня же переправим в Зальцбург, где они будут ждать эшелон.
Виктор САПАРИН
РАЗГОВОР В КАФЕ
Капельки сверкали на солнце: грибной дождь. Даже в городе он производит впечатление чего-то радостного, внезапно налетевшего в изменчивый мир природы. Здания в смягченной конфигурации, глядящиеся по-новому в бегущей сетке стеклянных нитей, словно ожили, впитывают влагу, слизывают каждую капельку.
От дождя не хочется даже прятаться. Правда, мокнуть тоже неинтересно. Особенно сидя за столом. И тут нас ожидал сюрприз.
Не было ни навеса, ни прозрачной крыши, невидимой для глаза, — ничего. Но светлый косой дождь не ронял ни капли на круглые разноцветные столики, расставленные на пластиковом полу. Дождь как-то улетучивался в трех-четырех метрах над нашими головами — наверное, какое-нибудь силовое поле распростерло защитительную длань. Известно, что работники сферы обслуживания любят удивлять чем-нибудь неожиданным.
В остальном, впрочем, избранное нами кафе на веранде двадцать четвертого этажа мало чем отличалось от обычной «двухминутки». Стандартное меню из ста блюд, которые подают свежеизготовленными через две минуты после получения заказа. И, как заведено неведомо когда, несколько блюд «фирменных», которые можно получить только здесь и более нигде.
Не помню, кто первый придумал так, что мы собирались каждый раз в новом месте. Во всяком случае, не я. Мне больше по душе облюбованные уголки, где тебя как бы ждет стул, на спинку которого ты уже откидывался.
Я не гурман и заказал самую обыкновенную яичницу-глазунью, известную человечеству с давних времен и, как я полагаю, способную послужить ему еще века. Стандартизация быта имеет свои преимущества: я помнил индексы своих любимых снедей в унифицированных меню так же прочно, как многозначный номер моего блок-универсала. Некоторый консерватизм в быту, очевидно, вообще мне свойствен. Я, например, уже десять лет не меняю типа знаменитых «разовых» пляжных туфель — к ним так привык, что их не ощущаю.
Колзин же не упустил, естественно, случая испытать фантазию художников-кулинаров. С любопытством ребенка он набрал трехзначный номер и нетерпеливо стал поглядывать на середину стола, откуда в такт музыке, почти торжественно-церемониально вылезали уже тарелки, вилки и все прочее, что предшествует появлению блюд, подобно тому, как во время корриды кавалькада пикадоров и шествие бандерильерос предваряют выход главного персонажа — матадора.
Что касается Вундеркинда, любящего поражать окружающих неожиданностью, а если ему удавалось, то и нелепостью своих поступков, то на этот раз он, к моему удивлению, ограничился тривиальным бифштексом. Вероятно, он был просто элементарно голоден.
Голубев заказал жареную картошку с арбузом, моченые яблоки и еще что-то столь же изысканное. Чего-то не оказалось в меню, но он, нажав клавишу «не срочно», выразил согласие подождать минут десять-пятнадцать, пока это «что-то» доставят из ближайшего ресторана.
В наших традиционных встречах, вошло в привычку разыгрывать друг друга. Чем это нас увлекло? Психологические неожиданности, игра с разгадыванием ходов противника, своеобразный спорт, самодеятельный театр, умственное развлечение. Колзин, самый большой среди нас знаток мелких деталей истории, сказал однажды, что в старину, бывало, подобным образом на досуге коллективно решали кроссворды.
Сейчас, раскладывая ножи и вилки, он произнес:
— Типичная забегаловка двадцать первого века.
— Как ты сказал? — поинтересовался Вундеркинд.
— Забегаловка.
— Угу, — мотнул тот головой, словно понял.
Возможно, розыгрыш уже начался, но кто из них кого разыгрывал или они оба дурачили нас с Голубевым, оставалось пока неясным. Всякой игре предшествует какой-то разбег, первые, еще не определившиеся шаги. Началом мог служить самый обыкновенный разговор.
— Ну, это уже пижонство, — проворчал Колзин, разглядывая тарелку нежно-голубого цвета, напоминающую очертаниями лист водяной лилии. Тарелки в этом заведении были под цвет столиков, но только более светлых тонов.
— Как ты сказал? — переспросил Вундеркинд.
— Я сказал: пижонство, — чуть сердито повторил Колзин. Он считал себя человеком большого вкуса.
— Ага, — понимающе кивнул Вундеркинд.
— А ведь было время… — заговорил Голубев. Он имел обыкновение сообщать общеизвестные вещи с видом человека, излагающего бог весть какую мысль. — Было время, когда люди сами приготовляли себе еду и даже не представляли, что…
— Верно, — с важным видом подтвердил Вундеркинд. — Было. Жили в пещерах и прямо на костре…
— Да нет же, — возразил Голубев. — Я говорю о другом. Ну вот к примеру. Еще сто лет назад чуть не в каждой квартире была кухня с плитой и холодильником. В холодильнике держали продукты, а…
— В каждой квартире был ресторан?
Удивление Вундеркинда, похоже, не было наигранным.
— Со всеми подсобными устройствами? Организовать столько ресторанов! — покачал он головой.
Невежество Вундеркинда в некоторых вопросах было просто поразительным. Иногда он даже щеголял им, полагая, что человек, чьей игрой на скрипке заслушивается полпланеты, может и даже должен проявлять свою необычность не только в музыке. Благодаря столь своеобразному пониманию оригинальности Вундеркинд представлял собой трудный орешек в той игре, которую мы вели в застольных беседах. Не так-то просто было раскусить, когда он всерьез чего-то не знал, а когда прикидывался неким чудачком.
Во всяком случае, Голубев клюнул на крючок, если то был крючок.
— Никто их не организовывал, эти домашние рестораны, — начал он объяснять. — Наоборот, скорее, можно сказать, что организовывали дело так, что в них с течением времени отпадала необходимость. — Вундеркинд изобразил недоверчивость на своем лице. — Это исторически… Ну не всегда же умели хранить продукты свежими сколько угодно времени, а высокочастотные печи, жарящие вам бифштекс с сохранением всех питательных свойств мяса за несколько секунд, еще… — Он растерянно посмотрел на Вундеркинда, на лице которого читалось тупое непонимание. — И автоматизация не достигла… Потом сама организация общества…
Я всегда считал Вундеркинда артистом по части мимики. Я не хочу нисколько умалять его достоинств скрипача-виртуоза. Но он мог бы сниматься в фильмах, особенно в комических. Может быть, я еще как-нибудь подобью его на подобную авантюру. Сейчас он так мучительно морщил лоб, словно слушал пришельца из инозвездного мира.
На Голубева стало просто жалко глядеть.
— Вообще, еда для человека, отдельного человека, представляла целую проблему, пока… — пытался он еще что-то втолковывать упавшим голосом, в котором уже чувствовались нотки отчаяния.
Но тут вмешался Колзин.
— Мы не в лектории. — Он поморщился. Колзин терпеть не мог, когда при нем излагается всем известное. — Вот еда, — он показал на яичницу, появившуюся, как Афродита из пены, в благоухании свежего горячего масла, на сверкающей, как солнце, сковородке. — Решим эту проблему. На современном уровне.
Ему не терпелось узнать, что за выигрыш окажется в лотерее под № 103.
Я забрал яичницу. Вундеркинду еще раньше подали бифштекс. Голубев принялся за свою жареную картошку. Коронное блюдо явилось последним — гречневая каша с напиханными туда маленькими овальными штучками, которые я принял сначала за сливы, но оказались они чем-то вроде маленьких котлет. Колзин выглядел несколько разочарованным. Но не ожидал же он, что ему подадут хобот слона или соловьиные языки!
— Если обратиться к литературе, — заметил я, поглощая свою глазунью, отлично приготовленную, к слову сказать, — то нетрудно заметить, что раньше в романах и повестях гораздо больше внимания уделяли еде — во всех сложностях ее приготовления, подачи и поглощения, — чем теперь. Сейчас об этом пишут главным образом в научных трудах, а в художественной литературе…
Но Колзин, клевавший свою кашу с мини-котлетками с видом воробья, набревшего на что-то незнакомое, не дал мне закончить мысль. Он почему-то считал, что в разговоре о старой литературе ведущая роль должна принадлежать ему, и до смешного ревниво относился к проявлению всякой посторонней инициативы в этом вопросе. (Глядя на этого, вероятно, самого, в сущности, серьезного, среди нас человека, я иногда ловил себя на мысли, что многие люди, должно быть, долго еще будут сохранять некоторую детскость в душе, несмотря на всю приобретаемую с годами и веками мудрость.)
— Старая литература… — многозначительно сказал он и даже поднял палец. — А знаете ли вы, каким представляла себе эта литература мир, в котором мы с вами живем? Не вся, конечно. А та ее ветвь, которая называется фантастикой.
Мы молчали. Мяч, если прибегать к спортивной терминологии, повел Колзин. Теперь надо было ждать, где он начнет свой розыгрыш.
— Так вот, — Колзин усмехнулся. — Наш мир — это мир роботов.
— Кого? — не моргнув глазом, задал вопрос Вундеркинд.
— Кого или чего — это тоже вопрос. Но в общем роботов. На каждого человека по нескольку штук.
— А что такое роботы?
Поделиться книгой: