Искатель. 1970. Выпуск №1

Дальбрюгге щелкнул каблуками и, круто повернувшись, вышел в приемную.

— Хайль Гитлер! — Фон Зальц застыл на месте, едва переступив порог кабинета гауляйтера.

— Кто отвечает за состав номер сорок семь? — Ширах задал вопрос тихо, но гестаповцу показалось, будто все стены огромного зала отозвались громовым эхом.

— Венский железнодорожный узел. Он был сформирован по приказу комиссара безопасности, эксцеленс.

— Значит, СД?

— Так точно, эксцеленс!

— Охрана вагона ваша или службы безопасности?

— СД.

— Доложите, только коротко, о ходе расследования, — приказал Ширах.

— Диверсия совершена с помощью взрывного устройства с дистанционным управлением, подложенного под рельсы. Эшелон следовал в Вену с различными грузами — большинство из оккупированных восточных территорий: станки, металлолом, но самое главное — в поезде было несколько вагонов с оборудованием для ФАУ. Вот, эксцеленс, список подозреваемых подпольщиков-диверсантов.

Ширах быстро пробежал взглядом листок и удивленно поднял брови.

— Целый интернационал…

— Прошу прощения, господин имперский наместник, но я позволю обратить ваше внимание на одну деталь.

— Ну, говорите.

— С эшелоном в Линц, на заводы рейхсмаршала, следовал вагон с дефицитным стратегическим сырьем: несколько тонн бронзовых скульптур, и среди них бюст большевистского вождя Ленина…

— Дальше! — Гауляйтер встал и, обогнув стол, вплотную подошел к фон Зальцу.

— Все уцелевшие грузы были подобраны на месте крушения и доставлены в Вену. Я лично осмотрел этот бюст и с помощью переводчика прочел надпись на скульптуре. Это ценная большевистская реликвия. Подарок съезду большевиков Украины от железнодорожников депо.

— А насчет бюста Ленина, господин фон Зальц, предупреждаю, не болтайте лишнего.

— Яволь, эксцеленс!

— Какие приняты вами меры?

— Под наблюдение взяты все железнодорожники, знавшие о прохождении этого поезда. Специальная группа тайной полиции ведет расследование на шахте и в филиале кацет Матхаузена — «Грюнэхюгель».

— И это все?

Фон Зальц подавленно молчал. Гауляйтер обрушил на него и «нерадивое гестапо» поток отборных ругательств. Потом как-то сразу погас, словно у него иссяк весь запас нецензурной брани.

Дальбрюгге вовремя заметил перемену в настроении Шираха и быстро выдворил фон Зальца из кабинета. Гауляйтер приказал позвать штурмбаннфюрера.

— Через два дня я буду разговаривать с Кальтенбруннером, возможно, и с рейхсфюрером Гиммлером в Берхтесгадене, — сказал Ширах штурмбаннфюреру Вольту, выслушав его подробный доклад о неудавшемся аресте подпольщиков на шахте концерна в Грюнбахе. — Я думаю, они одобрят мое предложение, чтобы вы, штурмбаннфюрер, включились в расследование железнодорожной диверсии и возглавили операцию по поимке и аресту государственных преступников.

— Благодарю вас, эксцеленс, за оказанное доверие и честь работать с вашими людьми. Хайль Гитлер!

Проводив Вольта до дверей приемной, помощник гауляйтера прошел в свой кабинет. Просмотрев в записной книжке пометки, сделанные у Шираха, Дальбрюгге обвел красным карандашом фамилию инженер-майора Бломберга, на чье имя была составлена железнодорожная накладная, куда был занесен и бюст Ленина.

ПОДПОЛЬНЫЙ ФРОНТ

— Я же вам запретил приходить сюда, да еще днем, на виду у всех! — раздраженно выкрикнул фон Зальц, наступая выпяченной грудью на щупленького мужчину, похожего на старого, нахохлившегося грача. Тот, не моргая, смотрел на гестаповца бесцветными, навыкате глазами.

Длиннополая коричневая сутана скрывала согбенную годами и постами фигуру монаха. Он, казалось, совершенно не реагировал на вспышку гестаповца. Продев костлявые пальцы под крученый веревочный пояс, он прошепелявил беззубым ртом:

— Господин фон Зальц не должен терять драгоценного времени. Ах, если бы я знал, какая дичь угодит в мои силки, разве я бы дожидался сегодняшнего утра! Ваш посыльный всегда приходит к слуге божьему слишком поздно…

Фон Зальц с трудом заставлял себя терпеливо выслушивать витиеватую речь иезуита. Ему так и хотелось схватить монаха и вытрясти из него донос, словно конверт из почтового мешка.

— Хорошо, выкладывайте, что там у вас экстренного. — Фон Зальц открыл крышку магнитофона.

Монах запустил руку под полу сутаны и вытащил маленькую кассету.

— Комментарии потом, — поспешил предупредить фон Зальц.

Из динамика послышался чей-то простуженный кашель. Он перемежался прерывистыми всхлипываниями. Потом прозвучал торопливый, захлебывающийся шепот:

«Я в смятении, патер… Помогите!»

Монах отошел от столика, где на магнитофоне прокручивалась пленка, снятая с аппарата подслушивания, тайно установленного гестапо в исповедальне собора святого Стефана, и удобно расположился в глубоком мягком кресле.

«Успокойся, дочь моя, облегчи свою душу…» — шуршала пленка.

Фон Зальц хотел было спросить гестаповского осведомителя, кому из священнослужителей собора принадлежит этот голос, но тут же передумал. Он побоялся упустить какую-нибудь важную деталь из магнитофонной записи, срочно доставленной монахом в нарушение установленных фон Зальцем строгих правил конспирации.

«Святой отец, — вздрагивающим голосом продолжала исповедоваться неизвестная молодая женщина. — Мой жених попал под пагубное влияние людей, которые могут навлечь на него несчастье и даже гибель…»

Гестаповец весь напрягся. Кажется, ему удалось наконец ухватиться за нить, которая позволит добраться до «врагов рейха»…

Все последние дни мысли фон Зальца метались вокруг запутанного клубка событий, связанных с пущенным под откос поездом. Он только еще не подозревал, как близко протянулась эта пойманная гестапо нить к тем самым железнодорожным путям, где подпольщики осуществили свою последнюю диверсию.

«Сегодня я нашла в евангелии жениха листовку, патер… Она призывает к неповиновению властям и фюреру! Ведь это же страшный грех. Я не хочу, чтобы мой жених слушался советов дурных людей и стал саботажником. Он ведь работает на вокзале, а листовка подстрекает совершать акты саботажа как раз на железных дорогах…

— Твой жених когда-нибудь говорил тебе, дочь моя, что он связан с этими людьми, написавшими листовку?

— Нет, патер…

— Может быть, он и не сделал еще ничего плохого…

— О, если бы это было так… Но листовку мой жених не выбросил, а спрятал в священное писание… Что же мне делать, патер?

— Успокойся, дитя мое, и молись… Всевышний подскажет тебе, и ты сердцем поймешь, как спасти своего любимого…»

Фон Зальц щелкнул выключателем. Ему хотелось тут же отдать приказ об аресте этого священника: слишком громко еще звучали в его ушах язвительные реплики гауляйтера Вены, брошенные в адрес гестаповцев, «разжиревших от безделья и очнувшихся от пьяной дремоты только тогда, когда к их носу подпольщики подсунули фитиль своей бомбы!»

Фон Зальц перехватил насмешливый взгляд монаха. Тот ждал его решения и словно читал его мысли. Гестаповец сказал:.

— Кто исповедовал девушку?

— Преподобный отец Клайментис.

— Арестовать его было бы неосмотрительно и даже вредно: мы только рассекретили бы наш тайник и лишились столь выгодного источника информации. А кардинал вряд ли одобрил бы такое бесцеремонное вмешательство в дела церкви и в тайну исповеди. Он смотрит на это сквозь пальцы только до тех пор, пока мы работаем чисто…

— Но Клайментис не донес гестапо о государственных преступниках! Если бы не запись, вы бы так ничего и не узнали… Его надо арестовать, фон Зальц. Он опасный человек в нашем приходе, и потому торопитесь с выводами. Да и кто тогда назовет вам имя этой фрейлейн?

— Узнаем… Для этого у нас есть специальные люди. В Вене не так уж много вокзалов. Еще меньше военных-женихов, которым удалось зацепиться в столице «гау». Зачем вспугивать птичек: пусть летят за духовным кормом к преподобному отцу Клайментису. Быть может, девчонка снова придет в собор. Выяснение личности невесты и ее жениха — дело нашего сыска…

Монах ничего не ответил, только уклонился, чуть скривив тонкую полоску своих бледных губ. За ним тихо закрылась потайная дверь в противоположной от входа стене, где от потолка до пола спускались книжные полки. Фон Зальц слыл в гестапо большим книголюбом…

Зазвонил телефон. Посты внутренней охраны сообщили фон Зальцу, что монах вышел из гестапо.

«Я еще дождусь, когда выскочка Ширах будет с благодарностью пожимать мне руку!» — подумал фон Зальц и, отдав срочный приказ выявить жениха исповедовавшейся девушки, пригласил в кабинет только что вернувшегося с Восточного фронта обер-лейтенанта Эйхенау. Его рекомендовал взять в венское гестапо сам шеф фон Зальца. Рекомендация звучала как приказ, и фон Зальца распирало любопытство поближе познакомиться с «фронтовым офицером», которому так ловко удалось заручиться столь высоким покровительством и улизнуть с фронта в глубокий тыл рейха в разгар тотальной мобилизации.

* * *

Гигантское колесо «Ризенрад» с раскачивавшимися подвесными кабинами медленно совершало полный оборот. Потом замирало на минуту-другую, вываливая из нижней кабины на зеленую траву пассажиров, удовлетворивших свое любопытство, и зачерпывало новую группу посетителей парка Пратер, жаждущих взглянуть на Вену с высоты птичьего полета.

…Эльза и Густав прижались лицами к стеклу. Девушка впервые в жизни поднялась на такую головокружительную высоту и боялась просмотреть хоть что-нибудь из захватывающей панорамы австрийской столицы и окрестных мест.

Девушка старалась забыть мучительные переживания минувшего дня. Ее Густав был рядом. Но все же изредка воспоминания о смертельной опасности, которой она так безрассудно подвергла своего жениха, тенью проскальзывали по лицу девушки.

— Густав, ты меня обещал покатать на гоночном треке, — Зльза взяла ладонь юноши и прижала к своей щеке.

Густав вздрогнул от охватившей его нежности.

— Но ведь ты же никогда не соглашалась, — засмеялся Густав, обняв Эльзу.

Кабина качнулась в последний раз и замерла, словно причаленная к пристани лодка. Густав и Эльза, взявшись за руки, побежали к аттракциону, откуда доносился оглушительный треск моторов, выкрики, смех, перебиваемые гремевшими из динамиков фокстротами, вальсами и танго.

* * *

Обер-лейтенант не успел увернуться. Подросток, бешено вертевший рулем встречной машины, злорадно скалясь, врезался бампером в борт приземистой, похожей на утюг машины Эйхенау.

Сидевшая рядом с Эйхенау секретарша его нового шефа фрейлейн Ингрид громко взвизгнула, расхохоталась и вырвала маленький руль из рук обер-лейтенанта.

Обе машины волчком завертелись на месте, то и дело сталкиваясь бортами, обтянутыми толстыми резиновыми обручами, с беспорядочно мчавшимися по кругу такими же двухместными «утюгами», выкрашенными в яркие цвета. Из-под колес вырывались искры от заземленных к металлическому сетчатому настилу трека контактов. Водители автолилипутов отчаянно жали на педали, вытягивая из электромоторов предельную скорость. И вся эта дьявольская карусель отражалась в зеркальном потолке аттракциона. Эйхенау казалось, что и потолок тоже крутится волчком, сверкая загадочными, искаженными бликами.

Обер-лейтенант с трудом следил за мелькавшей на другой стороне круга машиной, где молодой ефрейтор катал свою невесту.

…Эльза на секунду взглянула вверх. Сразу закружилась голова. Она испуганно прижалась к Густаву. Обняв одной рукой девушку, Густав лихо крутил руль, издалека целясь в машину, где сидел неприятный тип с вульгарно размалеванной девицей. Густаву не понравился очень новый костюм, точно снятый с витринного манекена, и особенно дымчатые очки, скрывавшие глаза незнакомца. Но, видимо, дело было не во внешнем виде этого господина, а в чем-то другом, что неосознанно тревожило Густава. И ему хотелось быстрее задеть борт его «утюга». Но Густаву все время мешал юркий парень, который на какую-то долю секунды опережал его и яростно таранил машину хлыща.

Резкие наскоки парня, вызывавшие шумный восторг спутницы Эйхенау фрейлейн Ингрид, мешали обер-лейтенанту вести наблюдение за Густавом и Эльзой, за которыми он шел по пятам вот уже целое утро…

Фрейлейн Ингрид, высокая, костлявая девица, то и дело задавала Эйхенау кокетливые, но на редкость глупые вопросы, хотя ей и казалось, что она обворожительно флиртует с новым сотрудником фон Зальца.

«Черт меня дернул притащить сюда этого крокодила в юбке!» — подумал Эйхенау, хотя отлично понимал, для какой именно цели он пригласил секретаршу фон Зальца «поразвлечься в Пратере». Фрейлейн Ингрид играла роль «подставной, куклы», как на своем жаргоне гестаповцы называли женщин из управления, которых для собственной маскировки брали с собой переодетые в штатское гестаповские шпики.

Как только обер-лейтенанта ввели под начало фон Зальца (еще одно манто из магазина отца Эйхенау перешло в гардероб жены шефа фон Зальца), обер-лейтенант сразу попросил включить его в оперативную группу, которая начала охоту за подпольщиками и бежавшими антифашистами. У обер-лейтенанта был свой расчет: ему хотелось быстро и эффектно закрепить свое положение в венском гестапо и больше не возвращаться на фронт. Эйхенау уже изучил запутанный лабиринт городских улиц и переулков, как морщины на своих ладонях. И он решил лично последить, за попавшим в поле зрения подозрительным ефрейтором. Гестапо уже установило за Боком круглосуточное наблюдение. Но, к величайшей досаде фон Зальца, ефрейтор не ходил на встречи с подпольщиками в явочные квартиры, бывал только дома и на службе в привокзальном складе. Слежка за Эльзой тоже ничего не дала. Фон Зальц досадовал, отводя душу на шпиках, возвращавшихся в управление, словно провинившиеся ищейки, потерявшие след.

— Где связи? Фамилии? Адреса? — кричал на гестаповцев фон Зальц, выслушав очередной разнос от бригаденфюрера Дальбрюгге или штурмбаннфюрера Вольта.

Но вот один из шпиков засек Эльзу и Густава, когда они вышли из дома, и проводил молодую пару до самого входа в Пратер, откуда, не теряя ефрейтора из виду, сообщил об этом по телефону-автомату Эйхенау. Спустя короткое время Эйхенау уже сам был в Пратере вместе с фрейлейн Ингрид.

— Мой милый Эйхенау, ну разве можно в присутствии своей дамы так откровенно таращить глаза на чужих женщин? — игриво скривила густо напомаженные губы фрейлейн Ингрид, когда Эйхенау помогал ей выйти из машины.

— Прошу прощения, фрейлейн Ингрид, но я только смотрел, чтобы вас не сбил какой-нибудь близорукий болван. Ведь здесь гоняют машины без водительских прав!

Неожиданно Эйхенау больно сжал локоть Ингрид и потащил ее сквозь толпу. Обер-лейтенант заметил, как за одной из колонн мелькнуло светло-розовое платье Эльзы. Густав замешкался, и сразу его загородили чьи-то спины.

«Не преднамеренно ли он это сделал? Быть может, кто-нибудь из стоявших у барьера специально ждал этой минутной суматохи?» — растерянно подумал гестаповец, стараясь не упустить из виду Эльзу.

Девушка остановилась и оглянулась, отыскивая взглядом Густава. Потом приподнялась на носках и замахала рукой.

Эйхенау заметил, как Густав протолкался сквозь толпу, подбежал к девушке и увлек ее на центральную аллею, где, тесно прижавшись друг к другу, соседствовали самые разнообразные аттракционы.

По широкой асфальтированной дорожке медленно текла людская река. Больше всего здесь мелькало серо-зеленых мундиров. Эйхенау с трудом следил за ефрейтором и его невестой.

Фрейлейн Ингрид была в восторге. Ее сегодняшний «кавалер» оказался, на удивление, щедрым. После гоночного трека они заглянули в открытый ресторанчик, где поели жареных колбасок, запивая их знаменитым швехатским пивом. Из ресторана Эйхенау провел уставшую фрейлейн к станции узкоколейной железной дороги, кольцом пробегавшей по территории парка. Эйхенау едва успел посадить свою даму в уже отходивший поезд, состоявший из доброй дюжины крохотных открытых вагончиков, где попарно сидели пассажиры. Где-то впереди состава, почти у самого паровоза, обер-лейтенант снова увидел светло-розовое платье невесты ефрейтора.

* * *

Билетная касса аттракциона «Гайстербан» притулилась у стены, раскрашенной «под цвет скал» фанерной горы, высотой с двухэтажный дом. Старый Альбатрос с утра засел в тесную будку и внимательно наблюдал в окошко кассы за всеми, кто подходил к его «Дороге «привидений».

Сегодня Карл Ледер был вдвойне бдителен: внутри «горы», в небольшой комнате, где помещался электрический мотор, приводивший в действие маленькие вагончики аттракциона, Крафт созвал экстренное совещание руководящего звена подпольной организации. Накануне через связную из кафе «Аида» он известил товарищей. И теперь Ледер, поджидая подпольщиков, пристально всматривался в лица посетителей Пратера, направлявшихся в сторону аттракциона «Гайстербан».

Прошло всего несколько десятков часов, как Крафт и Дубовский бежали с шахты и, расставшись с Иваном и Петром, которые решили пробираться на восток, к Родине, нашли убежище у Альбатроса. Вынужденное пребывание в тесном «чреве» аттракциона было для их натур, привыкших к активным действиям, чем-то вроде «домашнего ареста», хотя они и понимали неизбежность этого предохранительного карантина. Трудно было подыскать более надежное убежище, чем аттракцион «Гайстербан».

— Здесь вы действительно превратитесь в неуловимых «духов», — шутил старый Альбатрос, когда он наведывался к Крафту и Дубовскому в их тайник.

Подпольщики были от души благодарны отеческой заботе старого циркового артиста, который сейчас балансировал на краю пропасти. Дознайся гестапо, кого Ледер прячет в своей «горе», и Альбатросу пришел бы конец…

Мысли Крафта часто возвращались к шахтерам-подпольщикам, оставшимся в Грюнбахе. Ведь ему пришлось так внезапно их покинуть. А связь с шахтой установить еще не удалось. Тревожила Крафта и судьба русских, польских и французских товарищей из подпольного штаба в концлагере. Особенно беспокоило Крафта, удалось ли Петру и Ивану добраться до парома на Дунае, где работал мотористом один из членов подпольной организации, действовавшей в Венском речном порту и на судах Дунайского пароходства. Предупрежденный Крафтом (ему удалось позвонить на паром из одного местечка по дороге в Вену), он должен был помочь русским товарищам, которые решили самостоятельно пробираться дальше, на восток, к линии фронта. Если бы это не удалось, то Крафт попросил паромщиков укрыть обоих русских кацетников от гестаповцев, а потом переправить на одну из партизанских баз в Альпы, как это он уже делал не раз, помогая бежавшим из фашистских лагерей смерти антифашистам.

В ту ночь, когда Ледер вернулся со своей встречи на мосту Шведенбрюкке с ефрейтором Воком и рассказал Крафту о бюсте Ленина, подпольщики не сомкнули глаз до утра. Известие, принесенное Густавом, взволновало их.

— Мы не только должны спасти бюст, — говорил Крафт. — Скульптура Ленина будет всегда с нами как символ нашей борьбы, нашего сопротивления и нашей грядущей победы над фашистской тиранией!

Лицо Крафта озаряло вдохновение бойца-революционера, а в словах шахтера-коммуниста звучала такая сила внутренней убежденности и веры в правоту своего дела, которая способна была сокрушить любые преграды!

— Мы неизмеримо сильнее фашистов, хотя нас, коммунистов, в Германии и Австрии со всех сторон преследуют гестаповские ищейки. За нашими с вами плечами, друзья, не бесплодно прожитые годы. Они безраздельно отданы рабочему классу, коммунистической партии. Но разве мы посмеем потом, когда отгремит эта страшная война, взглянуть, не краснея, в глаза своим товарищам, если теперь не спасем бюст Ленина?

Альбатрос выпрямился и, посуровев, глухо сказал:

— Когда соберем руководителей боевых групп?