Гробница песен

Орсон Скотт Кард

 Гробница песен

   Перевод Л. Шведовой

   Во время дождя она сходила с ума. Уже четыре недели подряд почти каждый день шел дождь, и в лечебнице Миллард-Каунти пациентов не выводили на прогулку. Это, разумеется, никому не нравилось, а особенно несладко приходилось сестрам: им приходилось все время выслушивать жалобы и требования людей, которые хотели, чтобы их развлекали.

   Элен, однако, не требовала, чтобы ее развлекали. Она вообще почти никогда ничего не требовала. Но дождь переносила еще хуже остальных. Возможно, потому, что ей было всего пятнадцать, и она была единственным ребенком в заведении, куда помещали обычно только взрослых. Скорее всего, она так плохо переносила дождь из-за того, что для нее были очень важны прогулки на открытом воздухе, и, несомненно, она получала от прогулок больше удовольствия, чем другие. Обычно ее приподнимали в кресле, обкладывали со всех сторон подушками, чтобы она сидела прямо, и кто-нибудь быстро катил кресло к стеклянным дверям, а Элен кричала:

   - Быстрее, быстрее!

   И так ее вывозили на улицу. Мне рассказывали, что на улице она обычно мало говорила. Просто тихонько сидела в своем кресле на лужайке, наблюдая за тем, что происходит вокруг. А потом ее везли обратно.

   Я часто видел, как ее возвращали в дом раньше времени, потому что я пришел ее навестить, но она никогда не жаловалась, что из-за этого пришлось сократить прогулку. Я смотрел, как ее катят к дому, а она так жизнерадостно улыбалась, что я воображал, будто она приветственно машет руками - этот жест как нельзя более подходил к ее детской счастливой улыбке. Я представлял, как мелькают ее ноги, когда она бежит по траве, рассекая воздух, словно тяжелые волны. Но там, где полагалось быть рукам, были воткнуты подушки, чтобы она не упала на бок, а ремень на ее поясе удерживал ее от падения вперед, потому что у нее не было ног.

   Дождь шел четыре недели, и я чуть не потерял ее.

   Моя работа - одна из самых тяжелых во всем штате, я должен по очереди посещать шесть лечебниц в шести графствах, на посещение каждой отводится неделя. Я «проводил терапию», когда администрация лечебницы решала, что таковая необходима. Я так и не понял, чем они руководствовались, принимая подобное решение, ведь все до одного пациенты были не в своем уме: у большинства было безнадежное возрастное безумие, у некоторых - душевная мука калек и инвалидов.

   Тот, кто проявил недюжинные способности в колледже, не станет работать обычным терапевтом на государственной службе. Иногда я притворяюсь, что не проявил особых способностей в учебе только потому, что не хотел плясать под чужую дудку. Но это неправда. Как объяснил один добрый профессор - мягко, и в то же время жестоко, - я просто не создан для научной деятельности. Зато я создан для терапии, не сомневаюсь. С тех пор, как я утешал свою больную раком мать весь последний год ее жизни, я уверился - у меня есть определенный дар, умение вправлять людям мозги. Я сделался всеобщим наперсником.

   Тем не менее, я никогда не предполагал, что моя жизнь будет посвящена попыткам оказать помощь безнадежным, да еще в той части страны, где даже у здоровых нет большихоснований радоваться жизни. Но это все, на что я имел полномочия, и когда понял, что сумел преодолеть разочарования начального этапа, стал извлекать из своих занятий максимальную пользу.

   Максимальной пользой оказалась Элен.

   - Дождь, дождь, дождь, - такими словами приветствовала она меня на третий дождливый день.

   - Как будто я сам не знаю, - ответил я. - У меня все волосы мокрые.

   - А у меня - нет, как жаль, - ответила Элен.

   - Не о чем тут жалеть. Зато не простудишься.

   - Не простужусь, - сказала она.

   - Мистер Вудберри говорит, ты хандришь. Я пришел, чтобы тебя развеселить.

   - Сделай так, чтобы кончился дождь.

   - Я похож на Господа Бога?

   - Я думала, может, ты просто выступаешь под чужой личиной? Я, например, - да, - сказала она. То была наша обычная игра. - На самом деле я - огромный броненосец из Техаса, которому пообещали исполнить одно-единственное желание. И я пожелала стать человеком. Но одного броненосца недостаточно, чтобы получился настоящий человек, поэтому получилась я.

   Она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ.

   Ей было всего пять лет, когда перед машиной ее родителей взорвался бензовоз, оба они погибли, а ей оторвало руки и ноги. Она выжила чудом и продолжала жить, что было чудовищной жестокостью. И при этом она оставалась более или менее счастливым человеком, всеобщей любимицей в клинике, чего я вообще не мог понять. Возможно, причина заключалась в том, что ей больше ничего не оставалось. Человеку, лишенному рук и ног, не так-то просто покончить с собой.

   - Я хочу на улицу, - сказала она, отворачиваясь к окну. На улице было почти не на что смотреть. Несколько деревьев, лужайка, а за ней - забор, поставленный не для того, чтобы пациенты не разбежались, а для того, чтобы скрыть их от неприглядного любопытства жителей этого неприглядного города. Но вдалеке тянулись невысокие холмы,и почти всегда весело щебетали птицы. Теперь, разумеется, из-за дождя не было видно ни птиц, ни холмов. Не было и ветра, и деревья стояли не шелохнувшись. Просто лил и лил дождь.

   - В открытом космосе так же, как в дождливую погоду, - сказала она. - Такие же звуки, негромкий тихий шелест где-то неподалеку.

   - Вообще-то нет, - сказал я. - В открытом космосе вообще нет звуков.

   - А ты откуда знаешь? - спросила она.

   - Там нет воздуха. А без воздуха не бывает и звуков.

   Она презрительно взглянула на меня.

   - Так я и думала. На самом деле ты ничего не знаешь. Ты ни разу в жизни там не был, ведь правда?

   - Ты что, хочешь поссориться?

   Она уже собиралась отпарировать, но спохватилась и просто сказала:

   - Чертов дождь.

   - Тебе, по крайней мере, не приходится ездить по такой погоде, - сказал я. Но взор ее затуманился, и я подумал, что зашел в своих подтруниваниях слишком далеко.

   - Эй, - окликнул я. - Как только распогодится, я повезу тебя кататься.

   - Это все гормоны, - сказала она.

   - При чем здесь гормоны?

   - Мне пятнадцать. Мне всегда не нравилось оставаться дома. Но сейчас хоть волком вой. Мышцы напряжены, желудок сжался, и я хочу выбежать на улицу и громко кричать. Это все гормоны.

   - А твои друзья? - спросил я.

   - Ты что, шутишь? Они все там, играют под дождем.

   - Все?

   - Разумеется, кроме Гранти. Он от воды растает.

   - И где же теперь Гранти?

   - В морозильнике, где же еще.

   - Когда-нибудь его по ошибке примут за мороженое и скормят гостям.

   Она не улыбнулась. Просто кивнула, и я понял, что ничего не достиг. Она и впрямь хандрит. Я спросил, не хочется ли ей чего-нибудь.

   - Только не таблеток, - сказала она. - От них я все время сплю.

   - Если дать тебе возбуждающее, ты на стенки полезешь.

   - Ловкий трюк, - сказала она.

   - Просто это очень сильное средство. Так что, дать тебе что-нибудь, чтобы ты отвлеклась и от дождя, и от этих жутких желтых стен?

   Она покачала головой.

   - Я стараюсь не спать.

   - Почему?

   Она лишь снова покачала головой.

   - Не могу спать. Не могу позволить себе спать слишком много.

   Я повторил вопрос.

   - Потому что, - ответила она, - я могу не проснуться.

   Она говорила довольно резко, и я понял, что лучше больше не спрашивать ни о чем. Она редко сердилась на меня, но на сей раз ясно чувствовалось, что я подошел слишком близко к той черте, за которой мое общество уже не будет для нее желанным.

   - Мне пора, - сказал я. - Ты обязательно проснешься.

   И я ушел, и не видел ее целую неделю, и, по правде говоря, даже нечасто ее вспоминал - и из-за дождя, и из-за самоубийства в Форд-Каунти. Это самоубийство глубоко меня потрясло, ведь та женщина была еще такой молодой, ей было ради чего жить. Так, по крайней мере, я думал. Она моего мнения не разделяла и выиграла наш спор, хотя и дорогой ценой.

   В выходные я живу в трейлере в Пидмонте. Живу один. Мое жилье сияет безупречной чистотой, потому что я ее фанатичный приверженец. Кроме того, убеждаю я себя, однажды вечером мне, возможно, захочется привести сюда женщину. Время от времени такое случается, время от времени мне даже бывает хорошо. Но я становлюсь раздражительным и беспокойным, когда женщины пытаются заставить меня изменить рабочее расписание, или хотят, чтобы я взял их с собой в мотели, где я останавливаюсь, или пристают к управляющему трейлерного парка, чтобы тот впустил их в мое отсутствие в мой трейлер. Они хотят навести там «уют».

   «Уют» меня вовсе не интересует. Возможно, это связано со смертью матери. Ее болезнь переложила на меня ответственность за ведение хозяйства для отца - вот почему ястал аккуратной домохозяйкой. Лекарь, излечи себя сам.

   Дождливые дни были заполнены переездами по скоростным магистралям, попытками вытащить из депрессии доведенных до безумия людей, ночи я проводил перед телевизором, поедая сэндвичи и ночуя в мотелях на средства штата. А потом наступило время отправиться в лечебницу Миллард-Каунти, где меня ждала Элен. Именно тогда я о ней впервые вспомнил, и вдруг осознал, что дождь льет уже не меньше недели, и что бедняжка, наверное, совсем лишилась рассудка.

   Я купил кассету с записью Копланда. Элен предпочитала кассеты, которые останавливаются сами. А записи на восьми дорожках крутятся и крутятся, пока она не теряет способность думать.

   - Где ты был? - спросила она.

   - Сидел в клетке у одного кровожадного герцога из Трансильвании. Клетка, всего четырех футов высотой, висела над прудом, кишащим крокодилами. Спастись мне удалосьтолько потому, что я выгрыз замок зубами. Крокодилы, к счастью, оказались сыты. А ты где была?

   - Я серьезно. Ты что, работаешь не по расписанию?

   - Я всегда придерживаюсь расписания, Элен. Сегодня среда. В последний раз я был здесь в прошлую среду. В этом году Рождество приходится на среду, значит, я буду здесь на Рождество.

   - Еще почти целый год.

   - Всего десять месяцев. Встретимся на Рождество. С тобой что-то стало скучновато.

   Но она не была расположена к шуткам. В глазах ее стояли слезы.

   - Я больше не выдержу, - сказала она.

   - Извини.

   - Мне страшно.

   И ей в на самом деле было страшно. Ее голос дрожал.

   - И ночью, и днем, когда я сплю. Я как раз подходящего размера.

   - Для чего?

   - Ты о чем?

   - Ты сказала, что как раз подходящего размера.

   - Я так сказала? Ах, не знаю, что я имела в виду. Я схожу с ума. Ты ведь именно поэтому здесь, разве не так? Чтобы я не потеряла рассудок. Я ничего не могу поделать. Я ничего не вижу, а все, что слышу, - лишь шелест дождя.

   - Как в открытом космосе, - заметил я, вспомнив ее слова в прошлый раз.

   Но она, оказалось, не помнила нашего разговора и испугалась.

   - Откуда ты знаешь? - спросила она.

   - Ты сама так сказала.

   - В открытом космосе нет никаких звуков, - сказала она.

   - Вот как, - ответил я.

   - Потому что там нет воздуха.

   - Я знаю.

   - Тогда почему ты сказал «Вот как»? Слышен только шум двигателей. Слышен по всему кораблю. Легкое гудение, которое не прекращается ни на секунду. Совсем как шум дождя. А спустя некоторое время ты его уже не слышишь. Оно как будто становится тишиной. Мне Ананса рассказала.

   Еще одна воображаемая подруга. В ее истории болезни говорилось, что ее вымышленные друзья продержались гораздо дольше, чем у большинства других детей. Именно для этого меня к ней и прикрепили - чтобы я помог ей избавиться от вымышленных друзей. От Гранти, ледяного поросенка, от Говарда, мальчика, который всех колотил, от Фуксии, ростом в несколько дюймов, жившей среди цветов, от Сью-Энн, приносившей ей куклы и игравшей в них вместо нее. Элен говорила, что куклы должны делать, а Сью-Энн это выполняла. Были и другие личности.

   После нескольких сеансов я понял, что она отдает себе отчет, что ее друзья воображаемые, просто она коротала с ними время. Они находились вне ее тела и совершали поступки, на которые она сама не была способна. Я понял, что от них никакого вреда, а если уничтожить этот вымышленный мир, Элен станет еще более одинокой и несчастной. Она была в здравом рассудке, несомненно. И все-таки я продолжал к ней приезжать, и не просто потому, что она очень мне нравилась. Еще и для того, чтобы окончательно убедиться: она и вправду уверена, что ее друзья - лишь плод ее воображения. Ананса была чем-то новым.

   - Кто такая Ананса?

   - На самом деле ты не хочешь этого знать.

   Она, без сомнения, не желала об этом говорить.

   - Я хочу знать.

   Она отвернулась.

   - Я не могу тебя выгнать, но мне бы хотелось, чтобы ты ушел. Иногда ты становишься слишком любопытным.

   - Такая уж у меня работа.