Помоги проекту - поделись книгой:
А еще вышла на нижнюю террасу Карина. Она сияла, как елка в Рождество, а всего-то был на ней голубенький халатик на узком пояске. Но она вся светилась. Она вышла на террасу в собственном облаке света, как отдельное мировое светило, и остановилась у перил, с любопытством рассматривая реку. Катерина Калинина на бронзовой скамье тоже светилась. Я знал, что Карина написала о Калининой целую книгу, но не читал, хотя, может, и интересная книга. Кипела бешеная река. Халатик ничего не скрывал. Карина выглядела почти голой, да и на Катерине бронзовое платье ничего не скрывало. Зачем таким красивым женщинам мужья, они любую тварь приручат.
— Анар! — крикнул Алекс.
— Чего тебе? — отозвался Анар.
Они явно работали на Карину, хотели привлечь внимание.
Но генеральская дочка смотрела на темную, рыхлую, на глазах разваливающуюся тучу, сотканную из влажной и грязной шерсти. Эта туча все так же бесшумно и бесконечно спускалась и спускалась низко над рекой вниз к водохранилищу Чемальской ГЭС. Округлое нежное лицо Карины омывал лунный свет. Конечно, никакой Луны в небе не было, но другие сравнения в голову не приходили. И была она будто в электрическом коконе. Прикоснись — убьет.
Сбежавший мертвец
В первый раз доктор Валькович умер в Церне.
В пультовой. Под экранами, целыми блоками включенными в сеть.
В пультовой стоял круглый стол, перед ним несколько крутящихся кресел. Доктор Валькович, как и его приятель немец Курт Хеллер, проводили перед экранами много времени, но Джон Парцер не любил засиживаться, когда вдруг все собирались вместе, прогуливался от стены к стене, негромко спорил с корейцем Кимом. В день перед отъездом именно Парцер заметил выхваченного камерой слежения человека в рыжей робе. Неизвестный влез в рабочий отсек из аварийного колодца, прихватил чей-то плеер и исчез. — «Вызовите охрану, — немедленно попросил доктор Ким. — Ыйса пулло чусэйо». — «Никаких пулло, — цинично ответил корейцу американец. — Мы следим не за ворами, а за аппаратурой».
Ким спорить не стал. И вносить происшествие в «Рабочий журнал» не сочли нужным. «У нас и так приборы обнулило ночью, — пожаловался Парцер доктору Вальковичу. — Вот Ким и нервничает. Иероглифы рисует. А техники уверяют, что все в порядке».
Доктор Валькович кивнул. Информация с датчиков, в несколько слоев покрывающих детектор ускорителя, последнее время поступала на экраны почти непрерывно. И споры шли почти непрерывно. Когда доктор Валькович полез в настенный шкафчик, Ким пробормотал: «Чонбу ильсан сочжипум-имнида». — «Да я только заберу свою баночку». Валькович выловил из шкафчика стеклянную баночку из-под алтайского меда. «Смешно». Кто-то обклеил ее свинцовой фольгой, выдавил на фольге звезду с узкими извивающимися лучами. «Чыльгоун ёхэныль. Счастливого пути».
И они улетели.
Ким улетел, американец улетел.
И немец покинул Церн. И англичанин.
«То маннапсида!» — «В следующем году увидимся снова».
Доктор Валькович остался в пультовой один. Его манило удобное кресло.
Но когда он заваривал чай, свет внезапно мигнул. Может, из-за сверхурочной работы техников, монтировавших магниты на нижней галерее коллайдера. Валькович машинально сунул пустую баночку в сумку (через несколько часов он тоже уезжал в аэропорт) и открыл «Рабочий журнал», решив свериться с последними записями Парцера и Кима. Он помнил, что несколько часов назад американец делал записи и ворчал на иероглифы, которыми кореец иногда украшал журнал.
Но ничего такого в «Рабочем журнале» доктор Валькович не увидел.
Он даже перегнул журнал. Точно! Один лист был грубо выдран, торчали неровные обрывки. Доктора Вальковича охватила странная сумеречность. Он задохнулся. Может, на секунду или на тысячную ее долю. Он так и не понял, что с ним произошло. Просто сердце частило, шли перебои. Он упал на кафельный пол. В сущности, ничего особенного не произошло, ну, короткий обморок, со всяким может случиться, но каким-то образом доктор Валькович понял, что мир кончается. Он не знал, как выразить такую простую мысль, но знал, что мир кончается.
Всё кончается. Абсолютно всё.
И деньги, и мед, и время эксперимента.
В самолете на Москву он пытался понять, что же все-таки с ним произошло, но никаких разумных объяснений не нашел. Зато подошла стюардесса: «Простите, месье, у вас в сумке фонарь не выключен». Доктор Валькович удивился: какой еще фонарь? Нет у него никакого фонаря. Но минут через пять стюардесса подошла снова: «Позвольте, мсье, я помещу вашу сумку в камеру хранения?»
В Париже доктор Валькович провел день.
Не было у него в Париже никаких специальных дел. Так… Посидеть в Национальной библиотеке, посетить Сакре-Кёр… Эти места возвращали доктора Вальковича в молодость, в те годы, когда он еще ничего не знал ни о корейцах-физиках, ни тем более об адронных коллайдерах. Ах, Сакре-Кёр, базилика Святого Сердца! Ты стоишь на вершине Монмартра, и я, наверное, уже никогда не поднимусь к твоим цветным витражам! Так доктор Валькович почему-то подумал. Он никак не мог понять, что, собственно, изменилось в мире. Ну да, если прислушаться, то многое. Например, много говорили про Луну, якобы изменившую орбиту, но подобными слухами мир всегда полнится. Еще говорили про плавающее магнитное поле, но что в этом удивительного, если даже полюса время от времени меняются местами. Руками не пощупаешь, да и не надо это никому. А вот почему город, который он любил, вдруг показался ему чужим? Каждый камень, каждое стекло в витражах он раньше ощущал как собственное продолжение, а сейчас все кричало: нет нас, нет уже нас, доктор Валькович, и тебя тоже нет, ты умер…
И еще вопрос. Кто выдрал лист из «Рабочего журнала»?
Доктор Валькович помнил ряд цифр, вклеенную цветную схему, аккуратный иероглиф, коротенькую приписку, сделанную рукой Парцера. Но до американца он не дозвонился, и Ким был далеко. Зато в Москве удалось побывать на лекции астрофизика Рашида Сюняева. «Наше место во Вселенной с точки зрения астрофизики и космологии». Доктор Валькович с удовольствием поаплодировал некоторым выводам своего старого друга, но в общем не услышал чего-то принципиально нового. Черные дыры, темная материя, звуковые волны Большого взрыва. Встречные пучки протонов. Силы взаимодействия — слабые и сильные. Протон сталкивается с протоном, рождается новая частица. Почему бы не назвать ее — эквидистон? Hello, World! Что-то же должно занимать зияющий интервал между известными силами взаимодействий.
Эквидистон. Равноудаленный.
Звучало интересно, но Рашид все испортил, прокрутив под занавес уже известный видеоролик, снятый с безымянного сайта. Ну да, энергия, энергия, энергия! Всем нужна энергия, все надеются на чудо. Но в Новосибирске на вопрос генерала Седова: «Можно ли верить этому ролику?» — доктор Валькович заученно ответил: «Вечными двигателями не занимаюсь».
Лето выдалось дождливое, тусклое. Странное ощущение, пережитое в Церне, постепенно забывалось, но пришло сообщение из Берлина: физик Курт Хеллер попал в тяжелую автомобильную аварию. Столкновение по дороге в аэропорт. То ли с ремонтным грузовиком, то ли с пустым автобусом. Жертв нет, только пострадавшие, — так сказал диктор. У дикторов свои оценки. А еще через неделю доктор Валькович узнал о смерти Джона Парцера. Ну да, такое случается. Но еще через неделю генерал Седов в конфиденциальной беседе сообщил ему о гибели Обри Клейстона…
Мир вообще сошел с ума. Изменился ритм приливов-отливов. В Атлантике обнаружились мели, никогда не значившиеся на картах. Границы европейских государств закрыли, даже Андорра, даже Люксембург. В Берлине доктор Курт Хеллер пришел в себя и потребовал в палату сотрудника Интерпола. А однажды утром на террасе генерала Седова появился суетливый человечек — младший лейтенант Смирнов-Суконин. Он доставил генералу стеклянную банку с NIVI. Своим ходом! Это подумать только — своим ходом! Даже в метро спускался, дурак. При этом Смирнов не скупился на добрые советы, признался доктору Вальковичу, собиравшемуся на велосипедную прогулку, что читает мало, а потом откинул ногой мешавший ему кабель. А тот кабель находился под напряжением. И он удачно свалился на металлическую растяжку, чиркнул по велосипеду. Над крылечком открытой, закапанной унылым дождичком веранды расцвело темное томное сияние, будто всех втянуло в угасающую радугу.
Когда доктор Валькович очнулся, за открытой дверью негромко переговаривались.
«У тебя, наверное, невеста есть?» — «Так точно, товарищ генерал!» — «Когда обещал невесте вернуться со службы?» — «Осталось ровно сто сорок девять дней, товарищ генерал!» — «Дней? Не лет?»
Прислушиваться дальше доктор Валькович не стал. Все еще плыла перед глазами темная пелена, гибко пронизывали тьму лиловые силовые линии. Понятно, доктор Валькович не знал, как чувствуют магнитное поле электрические скаты или некоторые виды птиц, но почему-то решил, что перед глазами плывут именно силовые линии. Трахнуло его по-полной. Только через минуту сквозь плывущую пелену проявилась закопченная стена коттеджа. Велосипед стоял у стены, даже краска с него не слезла. В кожаном кармане под рамой лежал талисман — баночка из-под алтайского меда, оклеенная свинцовой фольгой. Раздумывать было некогда.
И всю дорогу до Чемала доктор Валькович умирал.
Что-то мешало ему чувствовать себя обыкновенным человеком.
Руки-ноги двигались, глаза видели, но в ушах темно шумело, немецкие покрышки грелись. Мысленно доктор Валькович аплодировал себе. Вот он умер, а не останавливается. И велосипед его несет вперед без всяких усилий. По силовым линиям, как положено.
Доктор Валькович поаплодировал ясности своего ума.
Конечно, посты, гаишники. «В роте семь разгильдяев, а ты волосы на пробор носишь». Ясно, что генералу уже донесли, что сбежавший покойник мчит по Бердскому шоссе. Но за мной и раньше присматривали, поаплодировал себе доктор Валькович. Профессиональные помощники любителя палеонтологии тайно рылись в вещах, просматривали компьютерные файлы. Интересно, а за самими любителями палеонтологии присматривают?
Доктор Валькович знал, что до Ташанты от Новосибирска примерно тысяча километров. На хорошей скорости миновал Вшивую горку, гаишники на выезде из Академгородка внимательными взглядами проводили одинокого велосипедиста. В руках появились рации. «Да, в шортах… Да, армейская рубашка… Да, мчит, как угорелый…» Мелькнул указатель, перечеркнутый жирным крестом, по правую руку проглянуло плоское Обское море с зелеными островами — сквозь пелену облачного дня, как сквозь пелену затмения. «Живые раки». «Уголь для мангалов, веники». Доктор Валькович не уставал себе аплодировать. Вот он умер, а катит на любимом велосипеде. Вот генерал Седов посчитал его покойником, а он не покойник, он катит по трассе М52, и дорога в общем неплохая, только разметка необычная. На спусках одна полоса и две встречных, а на подъемах наоборот. За безликим селом Безменово начались участки холодного асфальта — смесь мелкой щебенки и гудрона. Проходящие машины стрелялись камешками, перли на север огромные фуры с фруктами из южных республик, навстречу — военные тягачи. Доктору Вальковичу ничего не мешало, он даже не устал. Он не понимал, как это у него такое получается: даже на подъемах обгонял мощные иномарки. Такое впечатление, что дорога все время шла вниз. Позже доктор Валькович так и сказал нам.
Алекс не поверил: «Все время вниз?»
«Ну да. Я так чувствовал».
«Даже там, где дорога шла в гору?»
«И там, где она шла в гору. Без разницы».
Правда, была и неприятная сторона: покрышки грелись.
Мелькали речки, обрывистые скалы прижимали суживающуюся дорогу к реке, иногда капал дождь, а покрышки грелись. Так получалось, что в среднем доктор Валькович выжимал не менее ста км в час. Где-то за Монжероком даже обошел байкеров. Пять рычащих машин на хорошей скорости шли в подъем, но обыкновенный велосипедист в армейской рубашке пролетел мимо, будто они стояли. Напружив руки, пригнувшись к рулям, байкеры звенели на скорости, как осы. Злобные глазища, лиловые тату на голых плечах. «Искалечат», — мысленно поаплодировал Валькович. У них настоящие байки, они могут развивать запредельную скорость, а он их обошел! И оторвался километров на двадцать! Думал уже — совсем, но на каком-то крутом подъеме воздух странно сгустился. Вдруг множество необычных звуков с какой-то особенной силой окружило доктора Вальковича. Звенел комар, с ужасной силой шипела зеленая ящерица на теплом камне.
И сразу его догнали байкеры.
Один вышел вперед, двое пристроились по бокам, еще двое замкнули процессию.
В реве, в грохоте, в молчаливом восторге байкеры вывели доктора Вальковича на полянку под отвесной скалой, исписанной именами неизвестных счастливчиков. Юля и Гоша. Размашистые большие буквы. Егор, Натка и Пелемень. Эти оставили цветной след — наверно, таскали с собой баночку с краской. А об Иришке было сказано, что она из Тюмени. Счастливые, свободные люди. Они ползали по скалам по собственной воле. Их нисколько не пугали отвесные зеркала скольжения и рыхлые кружева осыпей.
— Крутишь педали? — поинтересовался байкер в кожаном жилете без рукавов, руки по плечи в сизых наколках. Остальные смотрели молча, только единственная девушка все время дергалась: «Чего ты с ним разговариваешь?»
Но вожак выдержал стиль. Попинал горячую резину:
— Немецкие?
«Исключительно немецкие», — мысленно поаплодировал доктор Валькович.
— Все равно на таких скоростях долго не выдержат. К какому клубу приписан?
Доктор Валькович не сразу понял. А когда понял, ответил:
— Какой клуб? Я просто катаюсь.
— Ну да, — понимающе кивнул байкер, хотя ничего не понимал. — Раньше нас на таких великах не обходили. — Тяжелой рукой он залез в подвесной карман под рамой велосипеда. — А это что тут у нас?
— А это что там у нас? — тянулась, переспрашивала девушка.
— А это тут у нас остатки меда, — понюхал вожак. — Чего баночку фольгой обернул? Мед, наверное, в Сростках брал?
Доктор Валькович кивнул.
— Ну и дурак! Какой мед в Сростках?
И запустил баночку в кусты под отвесной скалой. Добавил с неопределенной угрозой:
— Ты мед бери в Монжероке, не будь гусем.
Доктор Валькович так и не понял, почему он гусь, если берет мед в Сростках. Понять это было трудно еще и потому, что он опять умирал. Уже в третий раз в этом году. Ни облачка на небе, а Солнце потускнело, потянуло сухим туманом, и все вокруг казалось странными цветными срезами. Так выглядят модели кристаллов — вроде тетюхинских кальцитов. Мир щетинился, грани отблескивали, пускали цветных зайчиков. И сквозь тяжелые вспышки медленно остывающего железа летела и летела в воздухе пустая стеклянная баночка, обернутая свинцовой фольгой. «Муо? Что?» — спросил бы кореец Ким. И сам ответил бы: «Борёссымнида. Потерял».
И пока баночка так летела — сквозь сухой туман, сквозь сгущающуюся солнечную тьму, вожак байкеров свистнул. Ревущие машины одна за другой пронеслись мимо доктора Вальковича, а баночка все падала и падала, стреляла цветными мальтийскими крестами. Hello, World! Единственная девушка, проносясь мимо, подняла руку. Топик узкий, доктор Валькович с восторгом увидел грудь, нежное загорелое всхолмие. Но в глазах девушки пылало густое презрение. «Олень плюшевый!»
Это ничего, что я олень, подумал доктор Валькович. И что плюшевый — это тоже ничего, ведь баночка не разбилась. Такие интеллигентные, поаплодировал доктор Валькович байкерам, и аккуратно упрятал подобранную баночку в сумку. С одного уголка свинцовая фольга отклеилась. В необозримых пепельных глубинах баночки пылал ужас горячей вселенной, может, начало какого-то другого мира. Но разглядывать было некогда. Доктора Вальковича снова несло по силовым линиям.
Минут через пять он нагнал несущуюся по шоссе кавалькаду.
Байкеры шли под сто пятьдесят, волосы девушки стояли горизонтально, она знала, что они не олени плюшевые. Доктор Валькович на отечественном велосипеде (ну, правда, рама сварена на Тайване и покрышки немецкие) лихо подрезал вожака. Покрышки плавились, доктору Вальковичу что-то кричали, но разве услышишь что-нибудь на такой адской скорости? Догадывался: байкеры хотели бы его убить. За армейскую рубашку цвета прогорающего неба, за шорты, за мысленные аплодисменты, за то, что слишком небрежно откидывается в позорном велосипедном седле. А девушка даже завизжала, как коза, и доктор Валькович испугался, что она прямо в седле описается.
Теперь он опять все время катился вниз. Реальный рельеф местности не имел значения. Он катился вниз, вниз. Вдруг открывалось впереди село — серый шифер крыш между сосен и лиственниц. Седые лишайники на скалах смотрелись, как пролитая простокваша. Козы, как дуры, спали на деревянном крылечке. Рядом сочная молодая трава, а они разлеглись на грубых щелястых досках. Несколько раз Валькович попадал в стадо переходящих шоссе коров. Рябой бык тяжело дышал, пускал стеклянную слюну, рассматривал физика красным глазом. Около придорожного сарайчика — «Шиномонтаж» — доктор Валькович остановился, полил покрышки водой из колонки. Мужик, рябой, как давешний бык, сплюнул:
— Чего торопишься?
— А не хочу иначе.
— Ну если так…
В «Дарьином саду» Анар спросил: «Деньги есть?» Доктор Валькович показал пучок долларов. Сговорились на мансарду. «Только, ты, слышь! Свой велосипед с собой не тащи».
Никогда раньше доктор Валькович не спал так крепко. Доносилась какая-то музыка, разумеется, не из его номера, но все равно утром до него достучались. Злобный, почти нечеловеческий голос проорал: «Если ты, сука, не выключишь свой сраный рэп, я притащу пятисотваттную стереосистему и буду тебе до утра транслировать мультик про Келе».
Доктор Валькович все понял правильно. Он осторожно вынул свою стеклянную, обклеенную фольгой баночку из мини-бара (место до этого казалось ему надежным) и спустился на пустую набережную. Солнце только-только вставало. По карнизу третьего этажа вкрадчиво крался серый кот, явно намыливался разорить птичье гнездо. Мысленно ему поаплодировав, доктор Валькович поднял голову. Кот был уже близок к гнезду, но какой-то придурок гаркнул с мансарды: «Брысь!» Кот, конечно, остался на месте, зато сорвалась со скамьи какая-то ранняя бабка, каркнула ворона, тоска, тоска, весь мир пришел в какое-то неявное движение, и доктор Валькович выронил баночку в реку.
Принцесса Укока
Алекс запаздывал.
Я смотрел на портрет в простенке.
Несколько лет назад на алтайском плато Укок археологи нашли захоронение эпохи матриархата, а в нем мумию женщины. Мумия на удивление хорошо сохранилась, даже татуировки на коже. Понятно, алтайцы отнесли находку к разряду священных, тем более что вскоре после того как принцессу вывезли в Новосибирск, местные горы тряхнуло мощным землетрясением. По глазам Анара, молча колдовавшего за стойкой, можно было понять, что принцесса еще вернется на родину. А я ждал Алекса и набрасывал в блокноте диалоги северных богов для нашей веселой повести. Там все, в общем, было просто:
«Мама Ильхум, зачем принесла глиняный горшочек?»
«Это я давёжное вино принесла. Кутха проснется, спросит, а горшочек рядом».
Укорила (героя): «Ты рецепт от Билюкая ему не принес. Кутха сильно расстроится. Кутха совсем старый стал. У него теперь на уме только одно: пить вино и смотреть на красивое».
Текст вполне отвечал моменту: Анар за стойкой варил кофе и разглядывал портрет принцессы. «Мама Ильхум покачала головой, — записал я в блокноте. — Мама Ильхум сказала: "Стыд, стыд. Раньше звери жили без греха, любили тишину, жили с удовольствием. Потом пришли Дети мертвецов. Стали драться, воровать, подглядывать из-за угла, а зверям интересно, они живые, врать стали. Появится красивая, уткнется лицом в ладони, попа кругло отставлена, даже старый дурак, — я невольно посмотрел в сторону Анара, — кричит: такую иметь буду!"».
Заглянул в дверь Смирнов и тут же исчез, ничего не посоветовав. Впрочем, это я так подумал, потому что младший лейтенант тут же вернулся. «Пересядьте к дверям, — сказал, — вас музыкой замучают», и опять исчез.
«Раньше Кутха и Билюкай, — занес я в блокнот, — вместе работали. Упадет много снегу, Билюкай ездит верхом на куропатке, а Кутха лыжи придумал. Считалось так: чужому не завидуй, со следа не сбивай, запаса у белки не забирай — как белке зиму бедовать без запаса? Зверя Келилгу без дела не бей по мягким ушам. А еще вот такое. Самец раньше найдет корень сараны вкусный и длинный, а другой корень маленький, сморщенный, тот, который вкусный и длинный, несет жене, а теперь жене несет маленький, сморщенный, а вкусный отдает чужой самке. Ждет от нее поступков, каких раньше не было».
На фоне фальшивого окна, заложенного оранжевым кирпичом и отделанного по наличнику грубым камнем, принцесса Укока смотрелась необыкновенно. Коса через плечо. Горбоносая, ресницы опущены. Через окно тянулась полка, на ней — пудовая чугунная ступа с пестом, конечно, не для принцессы. Я хотел сказать это Алексу, спустившемуся наконец в бар, но его интересовал только вещдок.
— Винтовка точно поблизости, — шепнул он. — Или на ГЭС, или в окрестностях. К сожалению, — признался он, — маячок сдох. Сам понимаешь, нашему косоротому от этого не легче, ведь винтовка может выстрелить.
Я пожал плечами. Конечно, с оптикой на ворон не охотятся.
А кто, собственно, появился в «Дарьином саду» за последние два дня?
Ну, доктор Валькович. Ну, он ходит в шортах, в армейской рубашке и рассуждает о мировой экономике. Такой человек не повезет винтовку на раме велосипеда и не станет прятать ее в горах. Может, в курсе происходящего младший лейтенант Смирнов-Суконин? Или принцесса Анна? Вряд ли, вряд ли. Мы даже не заметили, как в бар вошел Буковский. Зато он нас заметил, и лицо у него сразу стало злым.
— Тебе «Дарьин сад» сад не нравится?
— Мне вообще все не нравится. — Буковский плюнул в камин. — И «Дарьин сад», и погода, и скудоумные окрестности. — И объяснил свое настроение: — Мне всю ночь баба какая-то звонит. Видно, чокнутая. Я мерзну под одеялом, а она начинает плести про какие-то горячие пески, спрашивает, кто со мной, — он мрачно уставился на Анара. — Я отвечаю, со мной одни козлы! Все в мире сместилось, — злобно бубнил Буковский. — Вот-вот наступит конец света, а мессия запаздывает. Границы закрыты, пандемия накрыла три материка, остатки нефти выгорают бессмысленно, да еще твоя буфетчица, Анар, утверждает, что слушает новости с помощью микроволновки…
— Подожди, — сказал я. — Эта чокнутая чего хочет?
— Спроси сам. В бюро погоды ей следует обратиться.
— А если… — начал Анар, но Буковский встал и отошел к караоке. Что-то его томило, может, отсутствие Карины. Ударил по клавишам: «Я люблю бродить одна по аллеям, полным звездного огня…»
Поделиться книгой: