Покушение на Россию

Земельный кодекс РСФСР 1922 г. подтвердил, что частная собственность на землю «отменена навсегда». Запрещалась покупка, продажа, завещание, дарение, залог земли. Землю крестьяне получали в бессрочное пользование. Допускалась трудовая аренда и найм работников с соблюдением норм охраны труда. Допускались разные формы землепользования (общинная, подворная, хуторская, коллективная). Разрешались договора займа с процентом не свыше 6% годовых (но запрещено начисление сложных процентов). Вводилось наследование как по закону, так и по завещанию.

НЭП быстро восстановил положение в народном хозяйстве. В 1925 г. посевная площадь достигла довоенного уровня. Выйдя на эти показатели, сельское хозяйство, стабилизировалось. Но НЭП касался не только села — в нем вызревала индустриализация. Вводилось плановое начало, вырастала плеяда блестящих советских плановиков. Еще в годы гражданской войны была начата разработка перспективного плана электрификации России. В декабре 1920 г. план ГОЭЛРО был одобрен VIII съездом Советов. Это был первый перспективный план развития народного хозяйства. В 1921 г. был создан Госплан. Производство электроэнергии к 1925 г. превзошло довоенный уровень в полтора раза.

Очень трудно шло государственное строительство. Период НЭПа был едва ли не самым опасным для Советского государства — до 80-х годов. Оно лишилось важных факторов его укрепления — сплачивающих людей бедствий войны и уравнительного разделения тягот («военный коммунизм»), надежды на мировую революцию, которая поддержит СССР. Вместо этого было начато «отступление» с возрождением буржуазии, новым социальным расслоением. Приватизация части предприятий и торговли, хозрасчет вызвали шок у части трудящихся, победивших в гражданской войне. Восстановление рынка в ряде мест жестоко ударило по рабочим. На Дону при переходе на хозрасчет часть шахтеров умерли с голоду. Кое-где возникают «красные банды», вступавшие в борьбу с Советской властью.

Еще опаснее было то, что расширение демократии сразу было использовано кулаками. Обладая средствами, более грамотные и умелые, они без труда завоевывали решающее положение в Советах и кооперации. База политической системы — Советы — превращалась в силу, враждебную центральной власти. Это вызывало острые дискуссии в компартии, почти до раскола. Развал партии как объединяющего механизма всей политической системы неминуемо означал бы крах государства. Это понимали, и правовая система начинает поворот от борьбы с классовым врагом к борьбе против оппозиции внутри самой советской системы. Те Советы, что выжили в гражданской войне, во многом просто интегрировались в госаппарат или становились в оппозицию к большевикам («Советы без коммунистов»), ВКП(б) была мало представлена в деревне: даже в 1925 г. партийные ячейки имелись лишь в одном из 30 сел. Треть коммунистов на селе были присланные из города люди, не знавшие местных условий.

При НЭПе кулаки и зажиточные крестьяне стали заинтересованы в организованной и стабильной власти. На уровне волости власть в исполкомах была у кулаков, депутаты из бедноты просто боялись присутствовать на заседаниях. Неопытные партработники и особенно комсомольцы раздражали крестьян. Один делегат из крестьян на Совещании по советскому строительству жаловался, что комсомольцы проводят выборы Советов с заранее заготовленными списками: «Когда из 27 членов Совета выбирается 9 женщин и 9 комсомольцев, я сомневаюсь, чтобы такой сельсовет был авторитетен для крестьянства, которое привыкло в сельсовете видеть не комсомольца, не женщин, а бородачей». В декабре 1924 г. Оргбюро ЦК ВКП(б) резко осудило антирелигиозные крайности комсомольцев на селе. Большое беспокойство вызвал тот факт, что на выборах 1923 и 1924 г. вырос процент в Советах коммунистов и комсомольцев. Это был признак безразличия крестьянства к основам государственного строя.

Была начата кампания «оживления» Советов под лозунгом «Лицом к деревне!». В срочном порядке, в нарушение конституций союзных республик, были возвращены избирательные права кулакам и другим «лишенцам», например, казакам, воевавшим на стороне белых. Хотя «лишенцев» было немного (около 1,3%), это оказало большое моральное воздействие. Насколько это было непростое решение, видно из того, что Конституция РСФСР 1925 г. восстановила запрет в прежней редакции, но практического эффекта это уже не имело, и нарком юстиции издавал инструкции по возвращению избирательных прав. Было запрещено также заранее составлять списки кандидатов.

Повторные выборы весной 1925 г., как было заявлено, показали «резкое падение процента коммунистов и бедноты в Советах и высокую активность избирателей». Связь Советской власти с крестьянством была восстановлена, хотя и дорогой ценой: на селе инструмент власти был передан в руки кулачества, а в партии усилилась оппозиция. Однако советская власть и укрепилась, центр осознал значение традиционных форм власти — сельских сходов. В период недееспособности сельсоветов именно они предотвратили анархию. С некоторым запозданием сельские сходы были включены в советскую государственную систему.

НЭП породил волну культа законности, что означало установление правовых гарантий для состоятельного крестьянина. Дело непростое. Насколько сильной была тяга к уравнительству, видно из того, что поворот приходилось пояснять такой доходчивой аллегорией: «Если по нашим законам гражданин имеет право владеть комплектом одежды, то никто не имеет права раздевать его на основе принципа равноправия только потому, что ему случилось встретить на улице человека без одежды».

В 1922 г. была воссоздана прокуратура. На нее возлагалось осуществление надзора за законностью действий всех органов власти, хозяйственных учреждений, общественных и частных организаций и частных лиц. Сегодня, когда демократы всеми средствами пытаются прокуратуру уничтожить, полезно поднять те крайне тяжелые споры, которые шли в 1922 г. — они многое проясняют.

В конце 20-х годов НЭП стал сворачиваться, хозяйство встало на путь форсированной индустриализации — иначе не было возможности поднять обороноспособность и выдержать грядущую Отечественную войну. Началась целая новая эпоха.

Январь 2001 г.

Отечественная война — начало моего поколения

В июне, 60 лет назад, началась наша Отечественная война против нашествия Германии и сброда со всей Европы. Против нас вели войну нового типа, какой до того мы не знали — на уничтожение. Это было столкновение цивилизаций с крайним напряжением их сил, так что и врагу, и нам пришлось организоваться в тоталитарные общества. Эта война была главным, полным и беспристрастным экзаменом СССР. Для понимания сути Советского государства достаточно изучить его в период этой войны и в период «перестройки» — в моменты максимальной силы и полной беспомощности. Сейчас тоже война, только другого типа. Но тоже на уничтожение, так что все равно полезно вспомнить то время.

К началу той войны потенциал СССР и сил врага был несопоставим: Германия использовала промышленность и людские ресурсы всей континентальной Европы. Источники техники и вооружений были у нее почти неисчерпаемыми: только заводы «Шкода» в Чехии в 1940 г. выпускали столько же вооружения, сколько вся английская промышленность. В СССР промышленность не успевала, и первый этап перевооружения армии планировалось закончить лишь в 1942 г.

Что же показала война? Вот только несколько штрихов:

— Силу и эффективность государства СССР. В краткие сроки и под тяжелыми ударами госаппарат выполнил небывалые по масштабам программы. Примерами служат: перемещение за 4-5 тыс. км на восток половины промышленности страны почти без перерыва в ее работе; эвакуация 12 миллионов жителей, их размещение и трудоустройство; перемещение огромного количества скота и машин из колхозов и совхозов оставляемых районов.

— Огромные возможности плановой системы. Переналадка промышленности на военные цели превзошла все ожидания западных экспертов. Промышленное производство с июня по декабрь 1941 г. уменьшилось в 1,9 раза. Но уже в 1943 г. выпуск продукции машиностроения составил 142% от уровня 1940 г. В 1942 г. СССР превзошел Германию по выпуску танков в 3,9 раза, боевых самолетов в 1,9 раза, орудий всех видов в 3,1 раза. При этом быстро улучшалась технология: в 1944 г. себестоимость всех видов военной продукции сократилась по сравнению с 1940 г. в два раза. Система заготовок и снабжения продовольствием обеспечила армию и тыл приемлемым питанием.

Планирование быстро осваивало новые методы: подготовка и обеспечение Сталинградской битвы планировались по программно-целевому методу с линейным программированием (за его разработку Л.В.Канторович потом получил Нобелевскую премию). Уже с августа 1943 г. Госплан начал разработку пятилетнего плана восстановления народного хозяйства СССР, что помогло возродить экономику в невиданно короткий срок. С начала 1943 г. готовилась и денежная реформа, и СССР смог провести ее с отменой карточек уже в 1947 г., намного раньше других стран. Эффективная работа Госбанка позволила сохранить в условиях войны финансовую систему и не допустить гиперинфляции. Снабжение армии и боевые действия надежно финансировались, но дефицит госбюджета был очень небольшим, а в 1944 г. доходы уже значительно превысили расходы. Рубль сохранился как платежное средство и на оккупированных территориях, причем немцы организовали скупку рублей и вывоз их в Германию. После войны они были изъяты из Рейхсбанка и возвращены в СССР.

— Устойчивость социального и национального жизнеустройства. Доктрина войны против СССР исходила из того, что советский строй держится на страхе и силе и в условиях войны будет взорван внутренними противоречиями. На деле все социальные группы (включая сосланных кулаков) и все народы, за исключением части националистов в Крыму, на Кавказе и на Украине, выступили на защиту СССР. Это подвело итог, баланс обид и приобретений, дефектов и достоинств советского жизнеустройства.

— Силу и благородство советской системы образования. Советская школа воспитала уверенных в себе, духовно свободных людей с широким кругозором и внутренним достоинством. В боевой обстановке выявилась суть единой общеобразовательной школы, не делящей людей на массу и элиту. Немецкие специалисты отметили важное отличие советского солдата: общую для всех готовность при гибели командира быстро и без колебаний брать на себя командование. Вторая особенность — общая для нашего солдата способность быстро преодолевать ненависть, так что при ведении войны на территории Германии произошло небывало малое число эксцессов. Видный антрополог, лауреат Нобелевской премии Конрад Лоренц провел в советском плену два года. Он вспоминает и саму процедуру пленения, и отношение к пленным охраны в полевом и тыловых концлагерях как выражение особого типа советского человека, отмечая попутно жестокое отношение к пленным немцам в английских и американских лагерях.

— Силу и гибкость советской системы науки и техники. Эта система позволила с очень скромными средствами выполнить множество блестящих новаторских проектов, соединяя изобретения с самым передовым фундаментальным знанием. Эффективность советской научной системы не укладывалась в западные стандарты. В 1939-40 гг., показывая свою верность Пакту о ненападении, Германия продала СССР ряд образцов новейшей военной техники и новейших технологий. Гитлер разрешил это, получив от немецких экспертов заверения, что СССР ни в коем случае не успеет освоить их в производстве. Ошиблись немцы, по себе судили.

— Эффективность системы здравоохранения. В условиях, когда основная масса врачей была мобилизована на фронт, страна прошла войну без крупных эпидемий и большого повышения смертности от болезней. В СССР был достигнут самый высокий уровень возврата раненых в строй (73%). Лишь в Красной Армии устав предписывал выносить раненых с поля боя под огнем. В целом, высокая эффективность здравоохранения определялась бесплатным характером медицинской помощи и большими усилиями в профилактике — тем, что здоровье каждого человека было и национальным достоянием. К.Лоренц, бывший врачом немецкой армии, в полевом лагере для пленных был поставлен помогать советскому врачу. Он был про себя возмущен тем, что врач отказался ампутировать конечности у многих раненых (К.Лоренц считал, что врач из чувства мести обрекает этих немцев на смерть). Потом он с изумлением обнаружил, что в советской медицине такие ранения вылечивают, не прибегая к ампутации.

Война была проверкой прочности Советского государства исходя из абсолютных критериев. Она показала не умозрительно, а через самые тяжелые испытания, что в СССР уже состоялось национальное примирение после столкновений гражданской войны, коллективизации и репрессий. СССР вошел в войну с единым народом и как единое государство.

Сейчас — другое дело. Нас обессилела разруха в умах и чувствах. Мы поддались соблазнам. Самым тяжелым из них, я считаю, стал соблазн отказаться от христианской идеи братства людей. Не хочется людям признаваться, но многим втайне захотелось погрызть ближнего. А с этим сцеплен и антисоветский соблазн — отказ быть товарищами в земной жизни. Куда же мы придем, шаг за шагом сдавая и оплевывая как раз то, из чего выросла наша Победа? Мало кому и шкуру-то свою удастся спасти, это уж как водится.

Давайте же разберемся между собой в главном. Много патриотов стали увлечены «белым идеалом». Меня поражает неискренность их антисоветской песни. Вот, В.Бондаренко в газете «Завтра» излагает общий для всех них тезис: «Я считаю ту великую Победу не красной победой, а Отечественной Победой… Победила там, на полях сражений, не красная Россия, а русская Россия». Заметим это настойчивое противопоставление: «не красная, а русская». Он даже слово «победа» пишет с маленькой буквы, если рядом стоит слово «красная».

Бывают слабые дети — выщипывают изюм из булки, а хлеб бросают. Так и патриоты вроде В.Бондаренко выщипывают для себя из истории приятные вещички. Детям простительно, а взрослым сегодня — нет. Такое разделение истории разрушает всю ее ткань и оставляет читателей без опоры здравого смысла. Да, если Отечество — абстрактная идея, то оно бесполое, не имеет социальной формы, не питается и не воюет. Зачем? Оно и под Гитлером было бы тем же Отечеством — русским, даже и без людей. Дух… Зачем ему бренные тела, трактора, топливо… Если же речь идет о войне, когда стреляют твердыми пулями, то Отечество воплощено в конкретном жизнеустройстве. И таким жизнеустройством был тогда советский строй. Может, кто-то не видит его разницы с Россией 1914 г.?

«Белые» проклинают советскую индустриализацию — а Победу любят. Но ведь без индустриализации этой Победы быть не могло. А советская индустриализация, как социальное и духовное явление, резко отлична и от промышленной революции Запада, и от индустриализации «Бромлея и Гужона» в царской России, и от антисоветской «индустриализации» Ельцина-Чубайса. В 1943 г. промышленный потенциал СССР был в 4 раза меньше того, что работал на Германию — но танков и самолетов Красная Армия уже получала больше немецкой. А в 1916 г. правительство того же (да не того же!) Отечества не могло закупить металла для военных нужд — весь его сбыт контролировался тогдашними березовскими и гусинскими.

Скажем прямо, вся патриотическая риторика нынешних «белых» паразитирует на остатках плодов советской индустриализации — и при этом они постоянно плюют в глаза этому умирающему. Когда и молодежь стала этим плевкам аплодировать, дух Победы нас покинул. Теперь мы должны снова его выращивать — иначе выморят нас, как тараканов.

Но все это — сухие факты, все это можно прочесть в честном учебнике (хотя такие учебники сегодня редко попадаются). А я хочу сказать о том, что я сам видел и ощущал, что в учебники не попадает. Скажу об ощущениях детства.

Родился я в 1939 году в Москве. Первые четкие воспоминания у меня остались от предвоенного лета 1941 года. Вот отец берет меня на руки. А вот мы ждем на пристани пароход, чтобы плыть в воскресенье по Москве-реке, и этот пароход приближается под музыку. Я был восхищен — белый пароход казался мне живым, плывет к нам по реке и поет.

Потом — война, которая разделила всю жизнь нескольких поколений на две части: до войны — и все, что было после этого. Даже много лет спустя дети рассказывали друг другу легенды о том, как все прекрасно было до войны.

Вспоминаю себя осенью 1941 года. Иду я и несу на спине вещмешок с моими «личными вещами» — в эвакуацию. А какая-то старуха на тротуаре плачет и протягивает мне руки — ей было страшно, что мальчик в два с половиной года несет на спине большой мешок с вещами.

Ехали в товарных вагонах, долго. Помню, снимали на доске тело умершей женщины. Потом как-то ушла мать, а поезд тронулся, она бежала за вагоном, и женщины ей подали доску и втащили. Я стоял рядом и боялся, что она сорвется под колеса. Эти образы выплывают из памяти, как из тумана. Помню, ехал в вагоне мужчина (видимо, была бронь). Он на остановках покупал в бутылку молоко, потом вынимал кружку, садился в вагоне и пил маленькими глотками. Дети подходили к нему и плакали, среди них моя сестра. Матери уговаривали их не плакать, и они плакали тихо, почти неслышно, стеснялись. Помню, что жалко было этих детей, а мужчин таких сегодня что-то много развелось. А так мне всегда казалось, что тот один только и был в СССР.

Привезли нас в Михайловку, в глухой степи Кустанайской области. Из райцентра везли на тракторных телегах. Почему-то они шли по степи не колонной, а цепью, в один ряд, и это было очень радостно. С этого момента вся моя жизнь — как на ладони, я стал сознательным человеком. Мне кажется даже, что с тех пор я лишь накапливал опыт, а мой ум и представление о людях не менялись.

В селе уже не было мужчин — старики, женщины и дети. Русские и казахи. И мы, как говорили в деревне, выковырянные (эвакуированные). Нас разместили по избам. Хозяином у нас был старик с девочкой-внучкой, Веркой. Вскоре к нему поместили еще одну семью — немцев, выселенных из Поволжья. Матери наши сразу пошли работать, зимой в школе, а летом в поле. А мы играли и, играючи, помогали взрослым. Помню, наш хозяин сделал моей матери выговор: «Твой, когда картошку чистит, слишком толсто срезает». Он сказал это сурово, но мне не было ни страшно, ни обидно. Он мне помогал, и я его часто вспоминаю, когда чищу картошку.

Играли мы вместе — русские, казахи, немцы и евреи, были и других национальностей. В нашей детской жизни отражалась жизнь взрослых, а там шовинизма не было ни в традиции, ни в идеологии. Казалось бы, наши отцы в то время массами гибли под ударами немцев, а здесь — вот они, немцы, отселенные с Запада как потенциальные союзники наступавших гитлеровских войск. Но ни у кого и в мыслях не было обидеть их подозрением. И играли, и дрались, не проводя никаких параллелей с войной.

Как-то наш хозяин ездил с обозом на санях в Кустанай и привез четыре пряника — своей внучке, мне, моей сестре и мальчику-немцу. Старику и думать об этом не пришлось — будь у него денег на один пряник, он разделил бы его на четыре части.

Это сегодня мне приходится об этом думать, когда мой коллега, философ и историк Д.Е.Фурман пишет с непонятным злорадством в престижном академическом журнале, что «хотя русские ограбили немцев в результате войны, хотя они выбросили немцев Поволжья умирать в казахстанской степи, все равно немецкий крестьянин жил, живет и будет жить лучше русского». И думаю я об этих словах потому, что этот профессор — не дешевый идеолог, продавший свое перо очередной власти, а типичный интеллектуал и себя уважает. Я даже могу понять его антирусский пафос — увлекся перестройкой. Я поражаюсь выверту критериев. Ведь когда он говорит «жить лучше», он сравнивает лишь то, что у русского и немца в тарелке. Вот если бы я знал, что немецкий крестьянин во время войны привез из города два пряника и отдал один своему сыну, а другой русскому или белорусскому мальчику (а около миллиона советских мальчиков и девочек фашисты вывезли во время войны для работы у немецких крестьян) — и это было нормой, — тогда бы я сказал, что немец и мой старик-хозяин живут в одном измерении, и их жизнь можно сравнивать по другим показателям. А без этого — понятия лучше или хуже не имеют смысла. Раньше человеку, претендующему на звание интеллигента, это было очевидно.

Быть может, это счастливая особенность детства, но когда я вспоминаю эвакуацию, меня охватывает ощущение надежности человеческого братства. Люди, с которыми я, ребенок, сталкивался, были для меня родными и делали все, чтобы меня обогреть, порадовать, а нередко и спасти. И в круговороте войны это были люди множества национальностей, с самыми разными типами лица. Вот бреду я летом 1942 года по степи — мать на току, я поиграл с пшеницей и пошел путешествовать. Ушел далеко, ничего не видно кругом, и пришел к странному домику. В нем что-то стучит, работает машина. Открылось окошечко и показалось сморщенное лицо старухи-казашки. Посмотрела она на меня, потом исчезла, а потом опять выглянула в окошечко и протягивает мне вниз кусочек хлеба с маслом. Это была маслобойка, и все масло до грамма шло на фронт. В последний раз я ел масло до войны и не помнил его вкуса, а теперь попробовал его в «сознательном возрасте». Ничего вкуснее не приходилось мне пробовать с тех пор. Мы не обмолвились со старухой ни словом, она вернулась к своей машине, а я пошел дальше.

Неправильно, конечно, было бы сказать, что я в то время, ребенком, чувствовал себя хозяином всей страны. Но, как я ни вспоминаю себя, эти слова были бы самыми правильными. Мне казалось, что я могу идти по СССР, как в степи под Михайловкой, всю жизнь, и везде будет мне дом, и все люди будут для меня, как хозяин нашей избы или та старуха-казашка на маслобойне. Такое было ощущение от встреч со всеми и каждым. Границы семьи по крови расширились до границ семьи-народа.

Когда я стал постарше и стал задумываться, меня удивляло, как надежно было все устроено в государстве. Сейчас это кажется чудом, как будто мы были совсем другим народом. Все было скудно, на грани, но надежно. Карточки — значит карточки. Полагается тебе на месяц столько-то рыбы, пусть немного, — ты ее получишь. За месячной нормой мы ходили, уже в Москве, в 1944 г., далеко от дома, мать везла меня на санках. Когда не было рыбы, в магазине был чрезвычайный запас — красная икра. Шла, как рыба. И один раз в наш день не оказалось рыбы, и нам дали за нее целый бидон красной икры. Так что я в моей жизни поел икры.

Другая служба, с которой я сталкивался, как ребенок — медицина. Как берегли людей! Казалось бы, все врачи на фронте. Нет, регулярно нас, детей, осматривали врачи, в большинстве случаев очень преклонных лет. Осматривали внимательно, делали прививки. Болеть тогда приходилось, бывало и очень тяжело. И на дом врач идет, и в больницу мать везет на санках, и лечат тебя, вытаскивают с того света. Тогда это не удивляло, а сейчас это меня удивляет. Сейчас, глядя вокруг — и у нас, и даже на Западе, я вынужден признать, что система сохранения людей, которая была создана в СССР и действовала даже во время войны, была явлением исключительным. И она жила, покуда ее ценили люди. А потом, когда перестали ценить, умерла. Видно, людская любовь ей была нужна. За деньги такую систему не купишь.

У нашей демократической интеллигенции бренчала в голове одна подсказанная телевидением мысль: советский режим, дескать, так исковеркал людей, что у них вплоть до перестройки не было сострадания. Теперь, мол, будут другие порядки — и в доказательство телевизор мучил людей зрелищем посылок с гуманитарной помощью, собранных добрыми немцами. За доброту им спасибо. Наши старики эти посылки, когда их не разворовывали демократы, брали с удивительной душевной чуткостью. Считалось, что немцы ощущали потребность почувствовать себя добрыми. А может быть, собрав посылку, они снимали какой-то камень с души. Наши старики были рады им помочь. Хотя следовало бы немцам задуматься — почему это в России, не пережившей никакой природной катастрофы или разрушительной войны, старики и дети голодают? Что там происходит, что это за перестройка такая? Но нет, таких вопросов у доброго немца не возникало. Но не о немцах речь — с какой стати беспокоиться им о наших делах.

Зачем убеждали нас, что мы очень плохие и черствые душой? Ведь с таким жаром убеждали, что многие им поверили и просто ходить по земле стеснялись. Поначалу мне было очень жаль этих молодых обличителей. Я думал, что они принадлежат к какой-то неизвестной мне части нового поколения, которая недополучила любви, которой страшно не повезло в жизни. Где они жили, в каком обществе вращались? На память приходил рассказ Достоевского «Мужик Марей». Ребенком Достоевский безумно испугался в лесу волка и бросился бежать. Он подбежал к крепостному крестьянину его отца Марею, который на поляне пахал землю. Крестьянин успокоил ребенка и ласково погладил грязным от земли пальцем его дрожащие губы. Но так погладил, что воспоминание о нем поддерживало Достоевского в самые трудные моменты жизни. И когда на каторге он встретил озлобленного поляка, он пожалел его, поняв, что у того не встретилось в жизни его мужика Марея, на которого он мог бы опереться.

Так и мне казалось, что те публицисты, которые вышли на передний план в годы перестройки и стали обличать советский народ, просто были обижены судьбой и нуждались в особенно бережном отношении общества. Но когда я столкнулся с этими людьми ближе и познакомился короче, обнаружилось явление, неизвестное Достоевскому. Эти люди прожили нормальную жизнь, не раз были поддержаны, а то и спасены каждый своим мужиком Мареем — но в памяти у них остался лишь его грязный палец. И этим людям советская тоталитарная система вручила тотальную же власть над СМИ, возможность промывать мозги сотням миллионов людей. Вот от них-то, действительно, сострадания не дождешься — а лишь благотворительность, да и то если она не облагается налогом.

Я же прожил всю свою жизнь, всегда находясь во всенародном поле сострадания, всегда надеясь на помощь людей и спокойно ее принимая, вовсе не предполагая отплатить именно дающему. Я уверен, что выгадал — получил гораздо больше, чем отдал. Но и все так же. Такова чудесная суть жизнеустройства, основанного на взаимопомощи, а не конкуренции. Советский народ жил очень трудно, вплоть до 60-х годов избытка не было почти ни у кого. А были, почти у всех, такие периоды, что без сострадания людей посторонних, с иными взглядами, из иной среды — и выжить было бы нельзя.

Помню, из Казахстана в конце 1942 года мы переехали на Урал, в промышленный Челябинск. В квартире жило несколько семей. У одной женщины была собака, которую она выращивала для фронта. Мы все кормились около этой собаки — ей полагался обильный паек овсянки. Зато и любили мы ее по-особому — и она нас любила.

В пустующую комнату поселили молодого безногого солдата Павла — он долечивался после госпиталя. Он дал мне звездочку на шапку и сделал деревянный автомат — замечательный, с диском. Привязал веревку, и я его носил за спиной. Получил он из дому баночку меда, и каждое утро все дети являлись к нему в комнату. Он съедал одну ложечку сам и по ложечке давал каждому из нас. А потом, когда оставалось совсем на донышке, один из нас (я даже знаю, кто) не выдержал, пробрался в комнату солдата и съел весь мед. Я помню, как Павел пришел к нам на кухню на костылях, с пустой банкой, в ярости и чуть не плача. Он тыкал нам в нос пустую банку и кричал: «Это что? Это что?» И мы все ревели, глядя на него.

Мать работала с утра до ночи, а я проводил день на улице с мальчишками. Недалеко был вокзал, и каждый день мы провожали солдат на фронт, маршировали рядом с оркестром. Казалось, что у России бесконечные запасы мужчин. Да и девочек-санитарок много шло в строю. Иные совсем маленькие, школьницы еще, очень красивые в своих гимнастерках. Потом, когда я уже учился в школе, я понял, что эти людские запасы сгорели почти полностью. В нашем классе было сорок мальчиков — и только у четверых были живы отцы.

Часто видели мы и печальное зрелище — как конвоир с каменным лицом ведет дезертира, уткнув штык своей винтовки ему в спину. Их вылавливали на чердаках. Мы, мальчишки, были на стороне конвоира, и в то же время дезертиры с тоскливым и отрешенным взглядом, все почему-то в серой одежде, казались нам родными. Можно даже сказать, что казались родными, чуть ли не одним целым, солдат-конвоир и дезертир. И потом, уже взрослым, я у многих людей замечал: при виде человека под конвоем, заключенного, они смотрели на него таким взглядом, словно это их родной брат.

Испытал я тогда и силу сострадания. Мальчишки постарше стали посылать меня нищенствовать — маленьким лучше подают. Мне надевали сумку, и я ходил по квартирам, просил хлеба, а они поджидали меня за углом. Но дело оказалось трудным. Очень многие женщины, которые открывали дверь, заводили меня в комнату, разогревали еду и усаживали меня обедать. После того, как я из-за дверей просил «подать голодному кусочек хлеба», отказаться от еды я не мог. Я заставлял себя съедать один обед за другим и, пройдя один дом, чувствовал себя совершенно больным. Кончилось тем, что я пообедал у одной учительницы, которая работала вместе с моей матерью и меня знала. Моей матери собрали, сколько могли, продуктов, чем ее удивили — мы жили не хуже других. Дело выяснилось, и пришлось мне моим приятелям отказать. Сейчас в Москве другое сострадание и другие нищие. Многие им подают, считают это велением времени. У меня рука не всегда поднимается. В трудные годы мы не подавали, а делились.

Знаю, что бывал я и жаден, и несправедлив, обижал людей и сам обижался, но когда я сейчас думаю, как объяснить, что такое был Советский Союз, я вспоминаю, как кормили меня незнакомые люди.

Кстати, тогда же я познакомился и с рыночной экономикой, которой якобы у нас не было, как и сострадания. Часть хлеба, который мы получали, мать нарезала ломтиками, мазала лярдом, а я шел на рынок и продавал эти бутерброды и кое-что из вещей. Мне было четыре года, но я был удачливым коммерсантом, хотя и не акулой бизнеса. Акул на тех рынках не было. Много было раненых солдат на костылях — они поправлялись после госпиталя, прежде чем поехать домой. На рынке они покупали кружку молока и кусок хлеба и ели молча и неторопливо. И любовь, которой окружал их весь рынок, казалась каким-то особым видом энергии, силовые линии этого поля были почти осязаемы. Тогда я, конечно, ничего этого не думал — это я сейчас пытаюсь передать мои детские, по сути, биологические ощущения. Но если бы меня сегодня спросили, в чем для меня образ русского человека, я бы назвал именно это — раненый солдат на том рынке, с кружкой молока и куском черного хлеба, в этом энергетическом поле любви. И суть религиозности для меня — не в сутане или рясе, а в том, как этот солдат пил молоко и держал хлеб.

Так что война осветила мою жизнь, как и жизнь все-таки подавляющего большинства населения, не выстрелами и ужасами зрелища смерти, а особым всеобщим душевным состоянием. Оно не появилось в результате войны, оно ею лишь проявилось.

В ту войну в жизнь вошло мое поколение, но тогда воевали наши отцы, и они нас защитили. За последние 15 лет мое поколение проиграло большую кампанию в своей войне. Чуть было вообще страну не сдало. Но зацепились на пятачке. Пока есть силы, надо помочь молодым, им придется выгрызать нашу землю обратно.

Апрель 2001 г.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ СМУТНОЕ ВРЕМЯ

Церковь и мировой жандарм

В начале апреля с.г. я по просьбе Московской Патриархии участвовал в семинаре Всемирного Совета Церквей (ВСЦ) на тему «Этика гуманитарной интервенции». Я сопровождал о. Всеволода Чаплина из Патриархии. Он взял на себя выступления по богословской теме, а я — по культуре и политике. Этот семинар дал много пищи для размышлений. Хотел я сразу написать о нем для «Русского дома», но решил, что лучше пусть уляжется. Сейчас из ВСЦ прислали материалы, и я вижу все яснее. В те три дня дебатов такое было напряжение, что и вспомнить ход разговора было трудно, все нюансы как будто стерлись из памяти, остались лишь самые сильные, потрясавшие меня вещи. Сегодня могу изложить спокойно.

В чем суть? Все мы видим, что после уничтожения СССР мир быстро меняется. Запад лихорадочно строит «новый мировой порядок». Суть его в том, чтобы разрушить те принципы мироустройства и международных отношений, которые возникли после Второй мировой войны и гарантировались равновесием сил между двумя системами. Основой права, на котором стоял мир, был принцип суверенитета государств и невмешательства в их внутренние дела. Атака на этот принцип сейчас идет по многим направлениям, но самый радикальный шаг состоит в провозглашении права на «гуманитарную интервенцию», то есть права на военную интервенцию в страны, где нарушаются некоторые якобы высшие гуманистические принципы («права человека»).

Международное право предусматривало возможность использования силы против страны-агрессора или для восстановления мира, но при жестком условии — только по решению Совета Безопасности ООН. А оно должно приниматься всеми его постоянными членами, каждый из них имеет право вето. Поэтому посылка войск по решению ООН была крайней мерой и применялась только в очевидных случаях. В «однополярном» мире, который спешит устроить Запад, роль судьи, жандарма и даже палача возлагается на США.

Уже когда Горбачев сдавал СССР, США начали запускать пробные шары. Так в 1989 г. они совершили военное нападение на Панаму, в ходе которого погибло 7 тыс. мирных жителей. Предлог был нелепым — они хотели арестовать президента Панамы по подозрению в том, что он торгует наркотиками. Потом были еще пробы («война в Заливе»), но главным испытанием была агрессия против Югославии, на которую ООН не дала согласия. Теперь это демонстративное пренебрежение правом хотят закрепить в новых нормах, а значит, надо подготовить мировое общественное мнение. А для этого важно получить одобрение Церкви. Отсюда и инициатива ВСЦ, в который входит и Русская Православная Церковь. На семинар созвали 26 деятелей церкви всех континентов и нескольких ученых, а также видных лиц из ООН и гуманитарных организаций.

Я, беседуя со священниками из ряда стран, спрашивал, в чем они видят смысл этой акции. Все они отвечали одинаково: правящие круги Запада нуждаются в том, чтобы церкви одобрили право на «гуманитарную интервенцию», а духовенство объяснило это пастве. Для этого ВСЦ должен выработать и принять большой документ, целую доктрину, из которого должны исходить священники в своих проповедях. На семинаре главные церкви, входящие в ВСЦ (то есть протестантские и Православная), изложат свои точки зрения и попытаются найти компромисс. Так оно и было.

Понятно, что позиция о. Чаплина, который исходил из догматов Православия, и моя, вытекающая из принципов нашей культуры и современных научных представлений, полностью совпали. На мой взгляд, о. Чаплин блестяще обосновал неприемлемость интервенций с точки зрения Православия. Я его пересказывать не буду, да и не сумею. Я лучше расскажу о тех идеях, которые высказывали протестанты, и о том типе мышления, который они обнаружили. Мы плохо это представляем, а ведь они — влиятельная часть западного общества.

Многое меня в них поразило, и впечатления возникли сложные. Пропасть между моими и их представлениями о человеке и обществе оказалась гораздо глубже, чем я предполагал из чтения литературы. Когда я говорил вещи, которые мне казались абсолютно очевидными, так что мы в России никогда их в слух и не высказываем, они глядели на меня с изумлением и напряженно старались понять. Похоже, они просто не верили своим ушам. Напротив, когда я слушал многие их рассуждения, мне они поначалу казались уловками хитрых политиканов — не могут же люди так думать!

Первое, что поражало, это полная безрелигиозность рассуждений их священников и богословов. Видно было, что они привыкли свободно отделять вопросы религии от всех других проблем бытия и от политики. У нас, в атеистическом СССР, любой спор по крупному вопросу, даже на кухне, включал в себя, более или менее явно, критерии совести, за которыми стояло Евангелие. Неважно, осознавали мы это или нет, но Божье слово витало над нами, и спор сводился к тому, чтобы правильно его понять. Здесь же передо мной сидели деятели церкви, но говорили они, как инженеры. Исходили из набора сугубо рациональных, лишенных святости понятий, и составляли из них теоремы. И я, человек из науки, вынужден был им доказывать, что из этих теорем они незаконно исключили ту или иную иррациональную компоненту, которая связана с проблемой святости, и потому теоремы сформулированы неверно. Причем неверно в принципе, независимо от последующих ошибок или нарушений.

Они, например, во всей доктрине «гуманитарной интервенции» исходили из того, что жизнь индивидуума якобы есть высшая, абсолютная ценность. О. Чаплин на пленарных заседаниях раза три или четыре объяснял, что вся эта доктрина ложна с точки зрения христианства — важнее спасение души, чем земной жизни. Я привлекал земной опыт: человек возник из животного мира, когда в нем зародилась нравственность, совесть, способность жертвовать своей жизнью ради чего-то более ценного (спасения близких, своей Родины, своих идей и т.д.).

Второе, что меня поразило, это глубоко укорененный евроцентризм, уверенность в том, что Запад есть единственная цивилизация, а все остальные культуры — это недоразвитый Запад. Когда у нас такие вещи говорили Гайдар или Немцов, это не удивляло, потому что было просто политическим жульничеством. Но тут я видел людей совершенно искренних. Это удивительно, потому что и на самом Западе в научных кругах признано, что евроцентризм — чисто идеологический взгляд на мир, он основан на ряде мифов, не имеющих под собой реального основания.

Из этой идеологии вытекали важные выводы, по которым у нас и был тяжелый спор. Так, я сказал, что из доктрины «гуманитарной интервенциии» прямо следует, что речь всегда будет идти об интервенции Запада в незападные культуры. Удивились, обсудили — и согласились. Раз так, говорю, вы всегда будете вторгаться с оружием в руках в сложные этнические системы, которых давно не знаете и не понимаете. Разрушения, которые вы там произведете, будут намного страшнее, чем во времена колониальных захватов, ибо тогда еще было свежо знание о многообразии культур, накопленное Возрождением. А мне отвечают: «Этносов не существует. Этнические проблемы — плод идеологии». Каково услышать такую вещь! Ведь из нее исходит мировой жандарм — дебил с мускулами горилы.

Другая сторона той же слепоты — тезис о том, что «гуманитарная интервенция» будет опираться на местное гражданское общество, в том числе на церковь. Я говорю, что во всех зонах, куда будут совершаться эти интервенции, гражданского общества не существует, там традиционное общество с присущими ему системами права и морали. Сказать, что церковь — часть гражданского общества, есть нелепость, церковь всегда есть часть (наследие) традиционного общества. Гражданское общество составлено из рациональных индивидов на базе их интересов, а церковь построена на общине (религиозной), связанной не интересом, а верой, надеждой и любовью. Крутили эту тему и так, и эдак, и согласились записать: «опирается на местное гражданское общество и церковь». Ввести понятие традиционного общества не смогли — ибо за ним следует и этнос, и право местной культуры на свою этику и свое понимание прав человека. Тогда вся доктрина «гуманитарной интервенции» сразу рушится.

Снова отмечу, что отрицание того факта, что большинство человечества живет в традиционных обществах и люди в них соединены в этносы и народы, противоречит и науке, и очевидности. Если такой евроцентризм распространен в среде протестантского духовенства, то это очень тревожный факт. И нам нельзя уходить от диалога. С нами они беседуют, у нас общая христианская основа культуры, а с мусульманами и буддистами они, наверное, совсем не могут найти общего языка.

А теперь отмечу другую сторону, тоже для нас необычную. Эти богословы и священники заслуживают, на мой взгляд, глубокого уважения тем, что внимательно и честно выслушивают доводы оппонента. Они стараются его понять, а не победить в споре. Работа у нас шла в трех группах. Я говорил по всем пунктам нашей части доктрины, хотя и предупредил, что я с ней не согласен в принципе и в целом. По всем пунктам у нас были расхождения уже в исходных понятиях. Однако мне дали не просто высказаться, но и развить длинные, шаг за шагом, умозаключения. Для русских это все мысли простые и даже примитивные, общеизвестные. Но там их принимали как нечто из ряда вон оригинальное. При этом терпеливо слушали и усиленно размышляли. И когда не могли опровергнуть логическую цепочку — принимали мой вывод, хотя бы он полностью шел в разрез с доктриной. Иными словами, это были, что называется, интеллектуально честные люди, преодолевающие свой догматизм. Признаюсь, я впервые сталкиваюсь с таким явлением вне научных лабораторий высокого класса.

Вот пара примеров. Имея в виду интервенцию в Югославии, я сказал: «Если цель гуманитарной интервенции только спасение людей и мира, запишите в документе, что операции с воздуха недопустимы, что спасители должны двигаться по земле и подставлять себя под пули — жертвовать собой на виду у местного населения». Мне ответили, что для американцев это неприемлемо. Это — говорю, дело американцев, а церковь должна же признать, что спасителем может быть лишь тот, кто сам идет на крест ради спасаемых. К моему удивлению, этот пункт приняли (хотя начальство потом смягчило и в конце концов, наверное, выбросит).

Дальше говорю, что после местных конфликтов (например, этнических) стороны находят путь к миру и жизнь налаживается. Но если одна сторона просит США бомбить другую, а потом происходит и интервенция, конфликт становится необратимым и восстановление совместного хозяйства почти невозможным. Запишите в документе, что если Запад совершает интервенцию для защиты малого народа, то он должен после интервенции гарантировать длительную экономическую помощь этому народу, равную его потерям от разрыва хозяйственных связей. В пределе эта помощь должна быть вечной, и размеры ее должны быть оговорены до интервенции. Долго это обсуждали, и надо же, записали. И таких оговорок удалось вставить много. Тогда, говорю, давайте запишем, что если эти условия в ходе интервенции не выполняются, Церковь обязана гласно и определенно осудить эту интервенцию как негуманитарную и потребовать ее прекращения. И тут после дебатов согласились и записали. Вот это я уважаю.

А в заключительном слове на пленарном заседании о. Чаплин снова заявил о категорическом несогласии с доктриной в целом, и я тоже. Но уже пришлось заострить, и я сказал, что, принимая этот документ, собрание авторитетом Церкви толкает мир к гораздо большим страданиям и крови, чем при нынешней, пусть и несовершенной, системе. И еще сказал, что впервые в жизни я осознал на этом семинаре, какое счастье, что Россия имеет ядерное оружие.

Это произвело гнетущее впечатление, но, по-моему, заставило призадуматься. После заседания группки пасторов разбрелись по саду и сидели, потягивая виски из своих плоских бутылок. Краем уха я слышал, как они переговаривались: «Как странно русские мыслят. И такие воинствующие». Но таким тоном это говорили, что видно — не получат от них США одобрения на свои планы «гуманитарных интервенций».

Октябрь 2000 г.

От культуры любви — к культуре страха?

Недавно мы близко столкнулись с терроризмом, и средний человек испытал страх. Страх — одно из главных средств манипуляции сознанием. Есть даже такая формула: «общество, подверженное влиянию неадекватного страха, утрачивает общий разум». Поскольку страх во многом определяет поведение человека, он — инструмент управления. Потрясенный страхом человек легко поддается внушению и подчиняется власти.

Терроризм — продукт Запада, который ввел как норму жизни «войну всех против всех». Впервые во время Французской революции террор (что значит «ужас») стал официально утвержденным методом господства и породил своего близнеца — терроризм. В дальнейшем государственный и революционный терроризм слились.

Терроризм — средство психологического воздействия. Его главный объект — не те, кто стал жертвой, а те, кто остался жив. Его цель — не убийство, а устрашение живых. Жертвы — инструмент, убийство — метод. Этим терроризм отличается от диверсий, цель которых — разрушить объект (мост, электростанцию) или ликвидировать противника.

Есть страх истинный, отвечающий на реальную опасность. Он сигнализирует о ней и позволяет выбрать ответ (бегство, защита, нападение и т.д.). Но есть страх иллюзорный, неадекватный, при нем человек или впадает в апатию, или совершает действия, вредные и даже губительные для него самого. Цель террористов — создание именно такого страха. Это маниакальный страх, когда величина опасности, могущество «врага» многократно преувеличивается. За рулем на дорогах России ежегодно гибнет порядка 1 человека на тысячу. От терактов в прошлом году погибло порядка 1 на миллион. Но мы ведь не боимся ездить на машине. Отсюда общий вывод: не поддаваться иррациональному страху и внимательно смотреть, кто и как использует теракт в своей политике. Поведение политиков в такой момент очень много говорит об их скрытых целях.

Для манипуляции интерес представляет именно иллюзорный страх и способы его создания. Все доктрины манипуляции сознанием разрабатывались в западной культуре. Сейчас они прилагаются к России, и нам надо вспомнить историю незнакомого нам страха западного человека. Современный Запад возник, идя от волны к волне массового страха, который охватывал одновременно миллионы людей. Подобные явления не отмечены в культуре Православия (например, в русских летописях).

Первым приступом массового страха на Западе было ожидание антихриста и Страшного суда на исходе первого тысячелетия. Впечатляет рассказ летописи о том, как папа Сильвестр и император Отгон III встретили новый 1000-й год в соборе Рима в ожидании конца света. В полночь конец света не наступил, и ужас сменился ликованием. Но волна страха вновь захлестнула Европу — все решали, что кара Господня состоится в 1033 г., через тысячу лет после распятия Христа.

Религиозный ужас был настолько сильным и разрушительным, что богословы западной Церкви после долгих дискуссий выработали ослабляющее страх представление о «третьем загробном мире» — чистилище. Его существование было официально утверждено в 1254 г. Православной церкви не было необходимости принимать это нововведение — у русских такого страха не было.

Другим средством ослабить страх было введение количественной меры греха и искупления как баланса между проступками и числом оплаченных месс и величиной пожертвований монастырям (уже затем был создан прейскурант индульгенций). На этом пути, однако, католическая церковь заронила семя рационализма и Реформации.

Передышка была недолгой, и в XIV веке Европу охватила новая волна страха из-за эпидемии чумы, от которой полностью вымирали целые провинции. В связи с чумой выявилась особенность коллективного страха: со временем он не забывался, а чудовищно преображался. В XV веке «западный страх» достигает своего апогея. В искусстве центральное место занимают смерть и дьявол. Их образы становятся особым продуктом ума и чувства, продуктом культуры. В язык входят связанные со смертью слова, для которых даже нет аналогов в русском языке.

Таково, например, появившееся в 1376 г. слово «macabre». Оно вошло во все европейские языки, и в словарях переводится на русский язык как погребальный, мрачный, жуткий и т.п. Но смысл этого слова гораздо значительнее. В искусстве Запада создано бесчисленное множество картин и гравюр под названием «La danse macabre». У нас это переведено как «Пляска смерти», но «пляшет» не Смерть и не мертвец, а «мертвое Я» — неразрывно связанный с живым человеком его мертвый двойник. Пляска смерти стала разыгрываться актерами. В историю вошло описание представления Пляски смерти в 1449 г. во дворце герцога Бургундского.

Печатный станок сделал гравюру доступной буквально всем жителям Европы, и изображение Пляски смерти пришло практически в каждый дом. Граверы же делали и копии картин знаменитых художников. Более всего копий делалось с картин И.Босха. Они — гениальное выражение страха перед смертью и адскими муками.

Ничего подобного на Руси не было, несмотря на войны и бедствия. Смерть и спасение души занимали большое место в мыслях православного человека, но философия смерти была окрашена любовью к земле, оставляемым близким и к тем, кто ушел раньше. У нас нет ни одной пословицы, отражающей страх «западного» типа. Само событие встречи со Смертью представлено пословицами как дело продуманное и не внушающее ужаса. В смерти человек не только не одинок, он особенно чувствует поддержку братства: «Люди мрут, нам дорогу трут. Передний заднему — мост на погост». Даже в прощанье видна теплота: «Помрешь, так прощай белый свет — и наша деревня!». В европейском восприятии смерти в позднее Средневековье совершенно отсутствуют лирические и теплые нотки — лишь чистый ужас.

На этом фоне и произошла Реформация. В ее истории есть особая тема: «страх Лютера» (говорят, что страх — основополагающее условие возникновения индивидуума и обретения им свободы). Лютер был выразителем массовых страхов своего времени. У него страх перед дьяволом доходил до шокового состояния, порождал видения и вел к прозрениям. Лютер «узаконил» страх, назвал его не только оправданным, но и необходимым. Человек, душу которого не терзает страх — добыча дьявола.

Лютер сделал страх «индивидуальным» — через отход от идеи религиозного братства и коллективного спасения души. Отныне каждый должен был сам, индивидуально иметь дело с Богом, причем не столько со Спасителем, сколько с грозным Богом-отцом. Отказ от коллективного спасения увеличил страх и массовое озлобление, которое надолго погрузило Запад в хаос. «Страх Лютера» породил такую охоту на ведьм, с которой ни в какое сравнение не идут преследования Инквизиции. Потом «западный» страх менялся, но так же шел волнами: страх перед кредитором, своим темным подсознанием, русскими большевиками, экологической катастрофой, ядерной угрозой, террористами и т. д.

Сегодня мы обязаны изучать такие вещи, как это ни трудно нам, вскормленным светлым Православием, Пушкиным и русскими сказками. Ведь открыто объявлена сверхзадача перестройки и реформы — сделать нас хотя бы второсортными протестантами, «вернуться в Запад». Надо же нам знать, какими нас хотели бы видеть новые вожди.

Когда мы окидываем мысленным взглядом нашу историю, сравнивая с историей становления человека Запада, сразу бросается в глаза эта разница: никогда русскому человеку не вводился в сознание вирус мистического страха. Этого не делало Православие, этого не делали народные сказки про Бабу Ягу. Наши грехи поддавались искуплению через покаяние, и даже разбойник Кудеяр мог надеяться на спасение души. Страхов не нагнетало ни царское, ни советское правительство.

Против страха вечных мук выступили русские философы начала XX века. В.В.Розанов говорил о всепрощении на небесах рода людского. Близок к нему был Н.А.Бердяев, высказавший мысль, что ад придуман «утонченными садистами». Н.Ф.Федоров считал нелепостью, что «одни (грешники) осуждаются на вечные муки, а другие (праведники) — на вечное созерцание этих мук». Он ставил даже вопрос о принципиальной возможности через соборность избежать Страшного суда.

Н.А.Бердяев писал об этой мысли: «Апокалиптические пророчества условны, а не фатальны, и человечество, вступив на путь христианского «общего дела», может избежать разрушения мира, Страшного суда и вечного осуждения. Н. Федоров проникнут пафосом всеобщего спасения и в этом стоит много выше мстительных христиан, видящих в этой мстительности свою ортодоксальность». Конечно, с богословской точки зрения эти философы были на грани ереси, но они выражали тип нашей культуры.

Можно принять как общий вывод: в России не играл существенной роли страх как важная сторона самой жизни. Православие и выросшая на его почве культура делали акцент на любви. И это уже само по себе не оставляло места для страха перед бытием: «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершен в любви» (Первое послание Иоанна, 4, 18). Жестокие правители, от Ивана Грозного до Сталина, внушали русским людям страх не иллюзорный, а вполне разумный, реалистичный.

Но внедрение страха в нашу жизнь стало важной частью перестройки и реформы. Для этого были использованы все возможные темы: репрессий, голода, дефицита, катастроф, преступности, СПИДа и тд. При этом образы страха накачивались в сознание всей силой «независимого» телевидения. Нам непрерывно показывали ужасные сцены разгрома Бендер, а потом бомбардировок Грозного, избиения демонстраций и, наконец, расстрела Верховного Совета РСФСР, заснятого как спектакль заранее установленными камерами.

И вот, теперь взрывы жилых домов. В области духа, как и в хозяйстве, нам пытаются внедрить вирус западного мироощущения. От нас всех зависит, заразимся ли мы этим вирусом и перейдем к жизни в страхе — или не дадим иллюзорному страху овладеть нашим сердцем и умом и станем бороться за достойную жизнь с ясным умом.

Октябрь 1999 г.

ТВ в виртуальной войне