Помоги проекту - поделись книгой:
Удар по языку готовился «модернизаторами» с конца прошлого века. Они и сломали Россию в феврале 1917 г., и ее взялись восстановить, по-разному, белые и красные; вновь собрать удалось под красным флагом — и возрождать язык, дав в каждый дом Пушкина и Гоголя, русские сказки. За советское время весь народ приучился читать, в каждом доме появились книги — такого нет на Западе. А ведь в конце прошлого века либералы сумели исключить Пушкина из «Курса русской словесности». Один такой деятель, С.С.Юшкевич писал: «Мы должны испортить русский язык, преодолеть Пушкина, объявить мертвым русский быт». Эта программа сегодня впервые выполняется в полной мере. Послушайте новых дикторов радио и ТВ — они имитируют ритм и тональность английского языка, не говоря уж о широком включении жаргона и иностранных слов, всяких «тинейджеров» и «ваучеров». А снятие цензуры на нецензурщину — это не безобидная вольность. Слово в русском сознании было освящено, был строгий этикет, соответствие слова месту и времени. Нарушение запретов, табу — это разрушение святости языка.
Можем сказать, что проблема сохранения или утраты России прямо замыкается на Пушкине (а уж за ним на русской литературе). Выдающийся философ и патриот В.Розанов писал: «Вообразите время, когда Пушкин станет до того неинтересным, что его забудут. «Не интересно. Не влечет». Не правда ли, если бы это произошло с Пушкиным, мы прокляли бы эпоху, прокляли бы тех русских, которым Пушкин сделался окончательно и совершенно ненужным! В сердце своем мы полагаем, что Пушкин есть мера русского ума и души; мы не Пушкина измеряем русским сердцем, а русское сердце измеряем Пушкиным; и Россия, отряхнувшая от своих ног Пушкина, — просто для нас не Россия, не отечество, не «своя страна».
Кажется, это немыслимо, как мы можем забыть «Капитанскую дочку», Золотую рыбку, «Я встретил Вас». Но многое, еще вчера бывшее немыслимым, происходит на наших глазах. Окиньте взглядом наше ТВ — там господствует Хазанов, а рядом с ним Пушкину и дышать нечем.
Конечно, и за Пушкиным, и за всей русской литературой стоят те смутные и многомерные понятия о Добре и зле, те символы и образы, на которых держится российская цивилизация. Они иные, чем на Западе и на Востоке. Иные — не значит лучше или хуже. Но лишь в этих понятиях и с этими символами мы и остаемся самими собой. Они меняются, развиваются, но есть в них и что-то устойчивое, от чего отказаться — значит рассыпаться как народу, стать «новыми русскими». А значит, просто другим, «новым» народом (да и народом ли?). Вот это ядро и должен охранять патриот, даже в отступлении, даже многим жертвуя. Найти ту грань, за которую нельзя отступать — дело сердца и ума. В самые тяжелые кризисы русские умели эту грань нащупать.
Есть ли какие-то приемы защиты, какое-то искусство обороны этого сокровенного ядра? Есть, но мы о них раньше не думали, а сейчас приходится осваивать под ударами, на своих ошибках и утратах. Важно учиться, набираться опыта. Смотреть, по каким символам и образам бьют — и задумываться, к чему бы это. Что за этим стоит и что ломают. Какой круговой порукой соучастия при этом вяжут. И восстанавливать историческую память — без нее о патриотизме и речи нет. Ее как раз постарались отключить в первую очередь, и поразительно, как это удалось. Даже вчерашний день забываем.
Все ужасаются войне в Чечне — и выбирают Старовойтову, которая помогала устанавливать режим Дудаева. Выбирают Гдляна, даже не вспоминая, на чем он сделал политическую карьеру. Ведь он шумно обвинил руководство стpаны в связях с мафией. Документы, мол, у него в надежном месте. Но никто не спросит: товарищ Тельман Гдлян, покажите хоть сейчас эти бумаги. Неужели до сих пор Лигачева боится? Нет, просто все уже забыли.
Тот, кто имеет чувство истории, не поверит бездумно черным мифам о своей стране. Не поверит нелепым сказкам о рабской психологии своих предков — а ведь все уши нам прожужжали. Человек с исторической памятью все взвесит на верных весах, измерит мерой, соответственной времени и обстановке. Вот, засело в голове, что Россия при Иване Грозном была кровавой тиранией, не то что либеральный Запад. А ведь за долгое правление Грозного казнили от трех до четырех тысяч человек. Конечно, каждой капли кpови жаль, потому и проклинали его ежегодно в церквях, и сам он каялся, как «пес шелудивый». А в те же времена в Париже за одну только Варфоломеевскую ночь казнили до двенадцати тысяч человек — и ничего. В маленькой Голландии казнили сто тысяч человек, а по всей Европе сожгли около миллиона «ведьм». Но нам вбили в голову, что Запад гуманен, а Россия жестока.
Надо нам покопаться в себе и понять, почему нам хочется верить в эти черные мифы? Почему нам отказывает элементарная логика? Вот фильм о декабристах. Их вешают, да неудачно, веревка рвется. И говорит герой: «Бедная Россия, вешать — и то не умеют». Но ведь это нелепо! Почему же страна, где не умеют вешать, достойна жалости? Разве не наоборот? В те же годы в Англии вешали даже детей, если они в лавке украли что-то на сумму более 5 фунтов — можно ли представить такое в России? Конечно, там палачи поднаторели. И за это уважать?
Сегодня патриотическому чувству нанесен удар. Еще бы, Россия в грязи. Везде нищие, на науку тратим намного меньше Турции. Ходим с протянутой рукой за кредитами, а бравые десантники — под командой НАТО. Им прикажут — и они будут стрелять в сербов. Многие гордые юноши отшатнутся в такое время — и толково это объяснят. Бог с ними. А другим напомню горькие слова В.Розанова: «Счастливую и великую родину любить не велика вещь. Мы ее должны любить именно когда она слаба, мала, унижена, наконец глупа, наконец даже порочна. Именно, именно когда наша «мать» пьяна, лжет и вся запуталась в грехе, — мы и не должны отходить от нее… Но и это еще не последнее: когда она наконец умрет и, обглоданная евреями, будет являть одни кости — тот будет «русский», кто будет плакать около этого остова, никому не нужного и всеми плюнутого. Так да будет…».
Не надо ужасаться этим словам. Розанов не был антисемитом, но он пpедупpеждал pусских суpово и даже жестоко: не будем лежебоками — никто нас не обглодает. Будет Россия прирастать трудами всех ее народов, включая евреев. А утратим державу — и глодать ее будут все, кому не лень.
Ценности и интересы России
В России — конфликт ценностей и интересов. Мы живем в условиях очень неустойчивого равновесия, сохранять которое все труднее и труднее. В такие моменты кризиса, когда вот-вот все может сорваться в хаос, говорить обо всей системе ценностей и интересов России просто не имеет смысла — мы их реализовать не можем. Россия «отступает», мы несем утрату за утратой. Многие утраты — вне идеологий, о них даже спорить не приходится. Взять хотя бы науку. Дело зашло так далеко, что уже не найдется, как еще два года назад, энтузиастов, которые были бы публично рады «демонтажу тоталитарной советской науки». Уже все видят, что речь идет об утрате национальной ценности, которую создавала Россия в течение трех веков, а вовсе не советский режим.
Ясно, что сегодня можно говорить лишь о программе-минимум. И то разговор это не простой. В заглавии выражена надежда: еще существует такое ядро ценностей и интересов, которое объединяет вокруг себя критическую массу граждан, так что ее не могут растащить радикальные группы с несовместимыми ценностями и интересами. Ясно, что выйти сегодня на сцену Дома кино, где собралась отдохнуть московская элита и сидит, улыбаясь, г-н Гайдар с супругой, и крикнуть «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — было бы непозволительным экстремизмом. Так же неприлично выкрикивать с экрана телевизора в лицо десяткам миллионов обнищавших людей: «Частная собственность священна!». Тут даже атеист перекрестится: свят, свят, свят! Поклоняться Золотому тельцу Моисей запpещал даже евpеям — мастеpам финансовых дел.
Сказать, что еще существует ядро ценностей, о которых мы можем договориться и которые «удержат» Россию — это лишь надежда, гарантии нет. Трудность в том, что как личность каждый автор и каждый читатель участвует в конфликте ценностей и интересов и всегда находится в противоречии не только с противниками и оппонентами, на даже и с самим собой. Можно ли сохранить цельность во «время гибели богов»? Поведет ли такая цельность к спасению, не станет ли могилой для творческого поиска?
Подойдем к нашей теме снизу, от более простой задачи — «Ценности и интересы в России». Ведь легче выявить те из них, которые сегодня вызывают самый непримиримый конфликт, и, не пытаясь соединить несоединимое, составлять «ядро» методом исключения. Не замахиваться сразу на союз «белых» и «красных», а посмотреть, совместимы ли хотя бы их «розовые» части.
Если окажется, что остаток после отсечения крайностей слишком мал, чтобы «удержать Россию», то задача усложнится. Значит, раскол общества зашел слишком глубоко, и силы в противостоянии примерно равны. Тогда придется рассматривать варианты подавления или изживания конфликтующих крайних ценностей и интересов — принимать решение о том, чтобы безоговорочно занять чью-то сторону в конъюнктурной политической борьбе. С увеличением риска перехода борьбы в «горячую фазу».
Не будем излагать подробно системы ценностей и интересов главных социальных групп и политических сил России. Думаю, образ этих систем у всех примерно уже сложился: мы представляем, в какие идеалы верит и какие интересы имеет Чубайс, Березовский, Зюганов или Анпилов — не как личности, а как определенные политические фигуры, как «выразители». К тому же, излагать свои и враждебные тебе ценности беспристрастно почти невозможно. Кому-то почудится карикатура — и разговор затруднен. Важнее вскрыть структуру проблемы. В какой-то момент ее прояснение (и, возможно, даже обнародование) — в интересах всех ответственных людей.
Уточним определения наших понятий. Ценности — нечто идеальное, качественное, соотносимое с представлениями о Добре и зле. Добро и зло — две самые широкие, самые общие полярные ценности. Но все же ценности не из сферы «невыразимого», они более или менее очерчены, «оценены», хотя не поддаются количественному расчету и рациональному обоснованию. Вот ценности, о которых мы часто слышим: равенство, справедливость, любовь, свобода, конкуренция, нажива, прогресс.
Хотя слова сами по себе мало что значат, всегда требуется расшифровка смысла. Свобода у Степана Разина или свобода у А.Н.Яковлева — ценности не просто разные, но почти взаимоисключающие. Поскольку ценности служат человеку ориентиром в жизни, нередко в кровавой битве сталкиваются люди, на знамени которых обозначена одна и та же ценность, только понимают они ее по-разному. Похоже, больше всего крови пролито людьми, которые размахивали знаменем свободы.
Мы ценности осмысливаем, но гнездятся они «в сердце». Как укореняются в душе человека — тайна. Видимо, в детстве, под воздействием эмоциональных потрясений. Во всяком случае убеждать человека, что его ценности плохи, бесполезно (хотя многие — мастера притворяться). Для Л.Н.Толстого ценности любви, братства и справедливости самоочевидны, никаких логических доводов для их обоснования ему не просто не требуется, они бы его удивили. А вот его современник Фридрих Ницше, гениальный философ, поэт, умный и тонкий человек — ему эти ценности не только казались ложными, а даже и отвратительными. Он говорил: «Падающего — подтолкни!». Если бы Толстой и Ницше встретились и стали бы друг друга убеждать, вышла бы лишь большая гадость. Мы же часто именно этим и занимаемся.
Интересы — рационально осознанные целевые установки. Они рождаются в обществе, в отношениях с людьми в связи с потребностями. Люди нуждаются в тепле (это потребность) — и ведется война за контроль над арабской нефтью (это интересы). Интересы могут быть весьма четко сформулированы, формализованы и даже представлены в количественном виде (хотя часто могут действовать стихийно, неосознанно). Поскольку рациональный выбор, в отличие от утопического, основанного на приверженности идеалам, делается с учетом реальных ограничений (то есть мысленно мы быстро проводим расчет «затраты-эффективность»), то относительно интересов можно торговаться и находить компромисс. Интерес — всегда поиск оптимума, часто разумнее довольствоваться синицей в руке, а то приходится отдать и последнюю рубашку, и вовсе не из чувства любви.
Ценности и интересы — в диалектическом единстве. Ценности могут порождать интересы (есть даже целая категория — духовные интересы). Не все же время мыслить в высших категориях. Когда высшая цель стала путеводной звездой, появляются конкретные задачи, которые поддаются расчету как интересы (ценности становятся объектами интересов, «идеи становятся материальной силой»). Плох командир полка, который на штабном совещании начинает рассуждать о величии Родины и ее независимости.
Неpедко взаимное непонимание возникает оттого, что в одной культуpе нечто является
Ценности накладывают на многие интересы жесткие рамки («не воруй»). Интересы часто маскируются под ценности — это трудный хлеб демагогов и прочих друзей народа. Бывают и случаи совпадения ценностей и интересов, тогда возникает особенно сильная, даже порой необъяснимая мотивация. Вот человек начинает драться с грабителем из-за своего кошелька или шубы и получает ножом под ребро. С точки зрения интересов его поведение неразумно, но здесь к расчету примешались оскорбленные ценности.
Классический пример крупных социальных движений — крестьянские войны из-за собственности на землю. Для «цивилизованного» человека, видящего в земле лишь экономическую категорию, объект
Иногда происходит усложнение картины — когда в больших группах людей ценности и интересы категорически противоречат друг другу. Это приводит к странному оцепенению, к параличу, потере всякой воли к действию и даже к мысли. Нынешний кризис в России дает много тому примеров. Так, научная интеллигенция, уверовав в ценности свободы и демократии, с энтузиазмом поддержала либеральную реформу, в общем, осознавая, что действует против своих социальных интересов. И никакого движения в защиту отечественной науки возникнуть в среде этой интеллигенции не могло (хотя фатальной необходимости в убийстве науки не было).
В полюсах «ценности — интересы» общества различны. Крайний случай: теократия. Здесь общество спаяно диктатом религиозных ценностей, под них подведены и замаскированы чуть ли не все интересы, так что даже нормы обыденной жизни обоснованы религией (например, шариат). Другая крайность — рационализм протестантского Запада. Здесь в ходе Реформации и Научной революции была произведена «рационализация ценностей». Возник совершенно новый способ познания и видения мира — объективная наука, ориентированная на истину, а не на ценности. «Знание — сила», — было сказано на заре науки. И не более того! Познание чуждо самой проблеме добра и зла. Рационализм стал мощным сpедством освобождения человека от множества ноpм и запpетов, зафиксиpованных в тpадициях, пpеданиях, табу. «Никогда не пpинимать за истинное ничего, что я не познал бы таковым с очевидностью…, включать в свои суждения только то, что пpедставляется моему уму столь ясно и столь отчетливо, что не дает мне никакого повода подвеpгать это сомнению,» — писал Декаpт.
Для обоснования той свободы, которая была положена в основание буржуазного общества, была произведена десакрализация (лишение святости) и мира, и человеческих отношений. Условием для этого была замена, где можно (да и где нельзя) качества количеством, его условной мерой.
Для ценности был найден количественный суррогат — цена. Это было важнейшим средством устранения святости: «не имеет святости то, что может иметь цену», — сказал философ. Возможность все расчитать дает огромную свободу, но она, понятное дело, тосклива — мир лишен очарования, а невеста подписывает брачный контракт. Известен грустный афоризм (уже современного философа): «Запад — цивилизация, знающая цену всего и не знающая ценности ничего».
В возникшем на рациональной основе гражданском обществе главной ценностью была объявлена свобода, а скрепляющим общество интересом — защита частной собственности (ради чего заключался «общественный договор» — передача части личной свободы государству). От кого же нужна была столь желанная защита? От бедных, от неимущих, которые, впрочем, были осуждены не рационально, а именно через ценности — как «
Сейчас, во второй половине ХХ века, возник неолиберализм — как «возврат к истокам», разновидность светского фундаментализма. Здесь эта установка выражена еще жестче. Всякие общие, «тоталитарные» ценности — это «дорога к рабству», социализм. Эту мысль развивает один из главных философов неолиберализма Фридрих фон Хайек. Ему вторит А.Н.Яковлев, сердясь на русскую интеллигенцию: «Нам подавай идеологию, придумывай идеалы, как будто существуют еще какие-то идеалы, кроме свободы человека — духовной и экономической». Это — крайнее выражение западного рационализма: никаких идеалов, кроме свободы, не существует.
Какое же положение между двумя этими крайностями — теократией и нигилизмом, декларирующим отсутствие идеалов, занимает Россия?
Россия всегда — и как империя, и в образе СССР — была умеренно идеократическим обществом. Это — не Восток, и не Запад. У нас признавалось существование общих идеальных ценностей, из которых выводились правила, нормы жизнеустройства, наши устои. Идеалы приобретали властный характер (в этом смысле идеократия — власть идей). Но эта власть совершенно не тотальна, Россия — не монастырь, небо не довлеет над землей. Всегда, за исключением смут и революций, в обществе искался баланс ценностей и интересов. В стабильное время — большое ядро общих ценностей соединяло общество. В кризисы это ядро, как «луковица», теряло внешние оболочки, раздевалось. Сегодня нам полезно вспомнить, что оставалось как минимальное ядро в прошлые кризисы. Как его видели наши мыслители?
Д.И.Менделеев, который мечтал о создании новой науки — «россиеведения», — в преддверии революции сводил все ядро ценностей и интересов России к такому минимуму: «Уцелеть и продолжить свой независимый рост».
Можно принять это как минимальный набор ценностей и интересов любой человеческой системы: выжить и продолжить свой тип развития, избежать мутации, не стать «совсем иным». Споры возникают о том, какие ценности входят в понятие своего. Отказ от каких идеалов сделает нас уже
Красноречив пример Японии. Не имея в 1945 г. уже никаких возможностей продолжать войну, японцы, тем не менее, не соглашались на безоговоpочную капитуляцию. Они ставили одно условие — сохранение императора. Если бы это условие не было принято, они были готовы воевать и гибнуть. Почему? Что им этот император, который абсолютно не вмешивается в государственные дела и которого японцы видят один раз в году? Нам это неведомо, но японцы почему-то считали, что без императора они станут не-Японией. И они эту ценность сохранили.7
Как же мы определим «свой минимум» для России? Сам Менделеев вводит ценность «второго уровня»: «целостность должна охраняться всеми народными средствами». Целостность России!
Мы помним, что в течение века эта ценность занимала очень высокое положение среди идеалов большинства жителей России (за исключением жителей Польши, Финляндии, Прибалтики). Когда либерально-буржуазная революция в феврале 1917 г. сокрушила Империю, в ответ возникли два мощных и во многом непримиримых реставрационных движения, с разных позиций стремившихся восстановить целостность: красные и белые. Красные — как братство трудящихся, семью народов. Белые — как единую и неделимую Империю.
Именно тот факт, что в облике СССР России удалось «уцелеть и продолжить свой независимый рост», примирило с советской властью даже таких антикоммунистов, как академик И.П.Павлов или, позже, генерал Деникин. Для них идеологические ценности и даже социальные интеpесы были менее важны.
Ради сохранения чистоты идеологии Сталин даже вынужден был отмежеваться от этих актов признания. Он писал тогда: «Не случайность, что господа сменовеховцы подхваливают коммунистов-большевиков, как бы говоря: вы о большевизме сколько угодно говорите, о ваших интернационалистских тенденциях сколько угодно болтайте, а мы-то знаем, что то, что не удалось устроить Деникину, вы это устроили, что идею великой России вы, большевики, восстановили или вы ее, во всяком случае, восстановите. Все это не случайность». Но Сталин был не прост, и не просвечивает ли за иронией «декларация о намерениях»?
Как же обстояло дело накануне ликвидации СССР и как обстоит сейчас? Согласно исследованиям 1989-90 гг., имперское или державное сознание было характерно для 85-87% жителей СССР. Конъюнктурные политические установки у части граждан были иными (это и есть конфликт ценностей) — на референдуме 1991 г. за сохранение СССР проголосовало 76% (в ряде мест под давлением набравших силу националистов референдум не проводился).
Значит ли это, что и сегодня можно считать, что территориальная целостность России занимает высший ранг в шкале ценностей общества, входит в «общепризнанное ядро»? Нет, и даже напротив. Это — объект острого идейного конфликта (а за ним стоят и интересы). Очень влиятельная и активная часть общества считает именно географическую конфигурацию России одним из важнейших тормозов либеральной реформы и источником множества бед. Для них это —
Под этим — целая философия, идущая еще от Чаадаева (за что в свое время он и был объявлен сумасшедшим). Сегодня эта философия развита во множестве выступлений — от элитарных академических журналов до желтой прессы. Она имеет свою логику, согласно которой земельные пространства давят на русского человека и не позволяют ему превратиться в свободного индивидуума. А значит, никакие рыночные и демократические реформы не пройдут, пока Россия не будет разделена на 36 «нормальных» государств (для СССР называлось число 45). Эти взгляды отстаивал академик Сахаров, сейчас духовных лидеров такого масштаба не видно, но зато есть много помельче.
Вот, в 1993 г. в «Вопросах философии» некий доктор В.Кантор пишет: «В России пространства были слишком безграничны, поэтому и служили препятствием материального и духовного развития страны… Это бескрайнее пространство накладывало отпечаток и на социальное мироощущение народа, рождало чувство безнадежности… Освоить, цивилизовать, культурно преобразовать неимоверные российские территории — задача огромной сложности,… практически неразрешимая»8.
Кантор почти пересказывает философа-экумениста Н.Бердяева, который писал: «Необъятные пространства России тяжелым гнетом легли на душу русского народа. В психологию его вошли и безграничность русского государства, и безграничность русских полей. Русская душа ушиблена ширью, она не видит границ, и эта безграничность не освобождает, а порабощает ее… Эти необъятные русские пространства находятся и внутри русской души и имеют над ней огромную власть. Русский человек, человек земли, чувствует себя беспомощным овладеть этими пространствами и организовать их».
Хотя эта «антиимперская» позиция разделяется меньшинством, это меньшинство очень влиятельно. Во-первых, это существенная часть интеллигенции (в 1991 г. в Москве и Ленинграде большинство проголосовало против сохранения СССР). Вот один из интеллектуалов перестройки А.Нуйкин с удовлетворением признается: «Как политик и публицист, я еще совсем недавно поддерживал каждую акцию, которая подрывала имперскую власть. Мы поддерживали все, что расшатывало ее. А без подключения очень мощных национальных рычагов… ее было не свалить, эту махину». Более того, рожденная в недрах Академии наук концепция национальной политики России (ее не успел принять в 1993 г. Верховный Совет РСФСР) даже одобряет выбор не эволюционного реформирования государства, а его разрушения через активизацию сепаратизма: «Национальные движения сыграли позитивную роль в разрушении тоталитарных структур и в демократических преобразованиях».
Но ведь эта установка была полностью перенесена и на Россию. Сразу после августа 1991 г. активный тогда идеолог Л.Баткин заявил: «На кого сейчас рассчитана формула о единой и неделимой России? На неграмотную массу?». И был выброшен лозунг о «России делимой».
Эта установка философски обоснована самым вульгарным евроцентризмом, который даже советский истмат изжил в 60-х годах. В.И.Мильдон в «Вопросах философии» просто угрожает: «Для России как части Европы следование прежним, своим историческим путем, определившимся стихийно, в условиях неблагоприятной географической широты, самоубийственно. Жизнь требует отказаться от него — нужно отказываться, даже если в ее и других народов прошлом не было образцов подобного отказа» (хотя иной «географической широты» нам Мильдон не подарит9). Таким образом, радикальная демократическая интеллигенция, воспринявшая основные мифы евроцентризма, принципиально отказываетая и от целостности России как ценности, и даже от сформулированной Менделеевым базовой ценности — «продолжить свой независимый рост».
Во-вторых, сепаратизм всегда и везде был идеологическим условием для формирования национальной буржуазии. При переходе к рыночной экономике Европа, бывшая до этого империей, распалась на государства-нации, вплоть до крошечных. Но отношение нарождающейся буржуазии, как в центре, так и на окраинах, к проблеме целостности России — отдельный вопрос. И в нем аналогии с Европой не вполне правомерны.
В-третьих, расчленение России было и остается важнейшей целью холодной войны, которая не вполне достигнута с развалом СССР. Об этом прямо пишет виднейший идеолог завершающего этапа холодной войны З.Бжезинский в своих последних работах, и не только он, но и западные политологи следующего поколения.10 Значит, радикальные реформаторы-западники вынуждены платить за поддержку Запада явным или скрытым потаканием сепаратизму.
За последние семь лет образ мысли, слова и дела, численность, состав и ресурсы противников целостности России выявились вполне четко. Это — очень серьезная сила. Любой институт государства, любой политик и даже любой гражданин, принимающий ценности территориальной целостности России как свою целевую установку, должен иметь развитую доктрину диалога, компромисса, нейтрализации или подавления этой силы.
Критичность ситуации в том, что и сдать эту позицию, перевести целостность в разряд несущественных ценностей невозможно — это сразу радикализует огромные силы. Значит, нельзя искать компромисса за счет этой ценности. По убеждению многих, часто подсознательному, с нею связан «корень» России, само продолжение ее существования. Это чувство, которое сформировалось за много веков (и, в свою очередь, сформировало русский народ и его способ совместной жизни с другими народами), за последние 150 лет также объяснено в целом ряде теорий, основанных на огромном материале и на строгой логике.11 А раз есть теория, значит, тут не одни чувства говорят, можно вычислить и интересы.
Кратко, можно сказать: резкое изменение географической конфигурации уже нынешней России будет означать смену всего типа российской цивилизации. Ей не удастся ни уцелеть, ни продолжить свой путь развития. (Мы здесь не затрагиваем совсем другой вопрос: каковы наилучшие, приемлемые и проигрышные методы защиты целостности).
В сущности, конфликт ценностей и интересов в России всегда был связан с волнами модернизации — попытками переделать ее в подобие современного западного общества. Традиционное общество России пассивно сопротивлялось, а его представители довольно легко вытеснялись с арены как реакционеры и ретрограды (славянофилы, черносотенцы, красно-коричневые). Между модернизаторами вспыхивали конфликты в основном в связи с интересами, со спорами относительного того, кто должен платить социальную цену реформ. Столыпин целиком возлагал эту цену на крестьян, планируя модернизацию за счет разрушения общины и превращения большинства крестьян в пролетариев. Кадеты предлагали ущемить и помещиков, передав часть их земель крестьянам. Социал-демократы предполагали «оплатить» модернизацию за счет экспроприации буржуазии.
Все это кончилось революцией, гражданской войной, а потом — сокрушительной победой ценностей традиционного общества, но уже в жестком и порой жестоком обличьи сталинизма. Пожалуй, самым глубоким конфликт ценностей внутри России за полвека был при столкновении двух течений в социал-демократии, а потом и в большевизме, когда было сказано о «построении социализма в одной стране».
Оппоненты и Ленина, и потом Сталина, поняли это быстро. Один из лидеров Бунда М.Либер (Гольдман) писал в 1919 г.: «Для нас, «непереучившихся» социалистов, не подлежит сомнению, что социализм может быть осуществлен прежде всего в тех странах, которые стоят на наиболее высокой ступени экономического развития — Германия, Англия и Америка… Между тем с некоторого времени у нас развилась теория прямо противоположного характера… Эта теория очень старая; корни ее — в славянофильстве».
На Западе оценки были еще жестче. П.Шиман, ссылаясь на лидера социал-демократии Каутского, писал: «Внутреннее окостенение, которое было свойственно народам Азии в течение тысячелетий, стоит теперь призраком перед воротами Европы, закутанное в мантию клочков европейских идей. Эти клочки обманывают сделавшийся слепым культурный мир. Большевизм приносит с собой азиатизацию Европы». Если отвлечься от ругани, то это — признание краха западнического крыла в большевизме. Под «мантией» марксизма большевики скрывали национализм, проект возрождения особой, незападной цивилизации — России. Поразительна близорукость наших «патриотов-антикоммунистов», которые за мантией не разглядели сути. Стали стpелять в мантию, а потом удивлялись, что попали в Россию.
Тогда Россия, получив тяжелейшие травмы, выжила. Архаическая, почвенная компонента большевизма сожрала тонкий слой «европейски образованных коммунистов» (что, конечно, было большой потерей для нации). Сегодня, разумеется, дело обстоит куда сложнее — Международный валютный фонд и совещания лидеров «семерки» — это не Бухарин с печальными глазами и даже не Троцкий. В конце ХХ в. назревающее столкновение цивилизаций может стать фатальным.
В 30-е годы, когда в основном закончились бои в связи с выбором пути модернизации, развитие пошло очень быстро и именно по «своему» пути, за который ратовал Менделеев (кстати, принципиальный противник революции). Он искал именно такие условия, «чтобы не могла привиться у нас… (как это сделалось в Западной Европе) язва вражды между интересами знания, капитала и работы». Это на целый исторический этап удалось сделать, превратив «капитал» в общее (или, по мнению критиков советской системы, государственное) достояние.
Интересы развития и даже выживания России требовали, по мнению Менделеева, реализации именно присущих нашей цивилизации ценностей, которые в целом можно обозначить понятием
Менделеев полагал, что путь России будет именно таким: модернизация на основе общинности с восприятием социальности, но не проходя через индивидуализм. Зародыши развития он видел в «общественных и артельных началах, свойственных нашему народу», а не в разрушении этих начал. Он писал: «После известного периода предварительного роста легче совершать все крупные улучшения исходя из исторически крепкого общинного начала, чем идя от развитого индивидуализма к началу общественному».
Сегодня в России возникло противостояние ценностей индивидуализма и общинности. Насколько оно фундаментально, а насколько создано искусственно, исходя из срочных политических интересов, сегодня сказать трудно. Внешне дело обстоит так, будто «общинность» отступает. С другой стороны, пока что на ней и держится общество: остатки производственной деятельности, системы жизнеобеспечения, минимум безопасности. Если люди работают, по полгода не получая зарплаты, то это — полное отрицание ценностей индивидуализма и утверждение именно общинности. Это — сохранение и даже победа ценностей российской цивилизации.
Ведь способность людей работать, не получая немедленной оплаты, означает, что не произошло одной из главных мутаций, вызванных в Европе протестантизмом: десакрализации труда и превращения его в объект купли-продажи. Труд остается служением, зарплата — средством к жизни. Если зарплату вовремя не выдают, это несчастье для семьи, но отсюда вовсе не следует, что надо прекратить работать, прекратить служение людям и стране. Это совершенно иные отношения, нежели на «рынке труда», и объяснить их западному человеку и даже «советологу» очень трудно, почти невозможно.
А наши люди до сих пор не верят, что на Западе уничтожение плодов труда (ценности) ради поддержания цены — обычное дело. Вот я откpываю испанскую газету — огpомная фотогpафия, похожая на каpтину «Пpаздник уpожая» сталинских вpемен. Солнечный пейзаж, веpеницы тpактоpных тележек с золотистыми пеpсиками, огpомные весы, гоpы плодов на площадке. Оказывается, это один из обоpудованных в Аpагоне пунктов по уничтожению пеpсиков. Пpавительство их закупает у коопеpативов по pыночной цене, кpестьяне везут, стаpаясь не помять — контpоль качества в Евpопе на высоте (как сказано в газете, Европейский Союз установил цену закупаемых для уничтожения плодов от 17 до 27 песет «в зависимости от качества, pазмеpа и товаpного вида»). А здесь их на земле давят специальной машиной или закапывают в огpомные тpаншеи. «Пpоизводственный» план пунктов по уничтожению в Аpагоне на тот год — 12 тыс. т. пеpсиков.12
Как будет развиваться модернизация в России, как будет решаться конфликт ценностей между индивидуализмом и общинностью, прогнозировать трудно. Все зависит от того, возникнет ли политическая воля к его конструктивному разрешению взамен подавления, взамен очередного революционного преобразования России. Можно лишь высказать опасение, что стихийное развитие чревато потрясениями. Злую шутку может сыграть одна из традиционных ценностей России, спасительная до известного предела — терпение. Оно лишает власть привычных и надежных для западного общества методов «измерения общественной температуры». После критического предела терпение может смениться непропорциональным по ярости сопротивлением.
Охранительные установки побуждают включить сегодня как приоритетную ценность, которая сразу же создает множественные и ясные интересы, гарантию бессрочного гражданского перемирия. Сегодня уже нельзя говорить о мире и согласии: ежегодный миллион избыточных смертей и миллион «неродившихся» — это потери большой войны. Реально, в России идет гражданская война, но «холодная». Максимум, чего можно достичь до выработки компромисса, некоторого общественного договора по поводу реформ — это удержать войну в рамках холодной.13 Пока что огромное большинство граждан России ставят ценность «худого мира» чрезвычайно высоко. Нельзя допускать, чтобы она вошла в конфликт с интересами существенной доли населения.
Пока что и договориться на перемирие далеко не просто. Ведь перемирие — это «прекращение огня», что в рамках нашей темы означает отказ от разрушения ценностей оппонента. Что же происходит в России? Вспомним, что в конце июня 1996 г., когда был риск проиграть президентские выборы, 13 главных банкиров России предложили оппозиции «компромисс». Со своей стороны они пообещали: «Оплевывание исторического пути России и ее святынь должны быть прекращены». Таким образом, банкиры констатировали, что находящаяся под их почти тотальным контролем инфраструктура культуры (во всяком случае массовой) «оплевывала святыни России» — разрушала ее общенациональные ценности, идеалы ее коллективного бессознательного. Это признание не шутка. Но вот, испуг выборов миновал — разве прекратилось это оплевывание? К сожалению, нет. Это можно строго показать с помощью анализа телепередач.14
Пока что Россия как цивилизация — в отступлении. Она даже еще не начала «сосредотачиваться» после поражения в холодной войне. Претендовать во время отступления на слишком многое — значит проиграть все. Важно отступать в порядке, переходя на подготовленные рубежи, сдавая часть «территории» — как в области ценностей, так и интересов. Многими ценностями и интересами, необходимыми для здорового развития и расцвета России сегодня приходится поступиться. Период развития и период катастрофического кризиса — совершенно разные исторические ситуации. Нам нужен «похабный Брестский мир».
Сдана, как я уже сказал, такая колоссальная ценность, как уникальная русская наука, хотя еще и не утрачены ее зерна. Уцелеет Россия — их можно будет оживить. Парализована культура, но дышит. С новыми держателями собственности, видимо, невозможно пока что договориться о сохранении минимума уравнительных ценностей. Значит, утрата здоровья и массовые ранние смерти от плохого питания и нехватки лекарств неминуемы. Все это — жертвы при отступлении.
Страшно, если эти жертвы окажутся напрасными — пресечется корень русского народа и Российской цивилизации. Если не удастся пройти по лезвию ножа и будет сдана необходимая для воспроизводства народа и страны ценность. Или, не рассчитав силы, мы начнем безнадежный бой за те ценности, без которых какое-то время можно было бы пережить, и потерпим окончательное поражение в цепи холодно-горячих войн.
Так стоит вопрос в целом. А по каждому конкретному вопросу — сдавать или не сдавать ту или иную высотку на пути отступления — решения принимать надо исходя из реального соотношения сил, на данной «местности». Решать, применяя весь арсенал имеющегося оружия, мужества, творчества и хитрости. И главное, не упустить тот момент, тот рубеж, когда придется дать самим себе приказ: «Ни шагу назад!».
От Аси Клячиной — к «Курочке Рябе»
Во вторник 29 ноября показали по ТВ фильм Андрона Кончаловского «Курочка Ряба» — продолжение его фильма про Асю Клячину 1967 г. И сам фильм, и обсуждение стали важным событием. Так оно и намечалось. Небывалое дело: реклама по многу раз в день за неделю до показа, дебаты и до, и после показа. Сам Кончаловский несколько раз выступал по телевидению, и по его волнению было видно, что для него было очень важно показать фильм миллионам русских и узнать их мнение. Какие-то заветные мысли он вложил в фильм. Это был как бы его разговор с Россией.
Дело Кончаловского — не просто кино. Он, наш замечательный и известный режиссер, обаятельный человек и краснобай, стал у демократов орудием крупного калибра. Таких орудий у них раз два и обчелся. И «Курочка Ряба» — залп главного калибра. Каков же оказался заряд? Попробуем разобраться без гнева и пристрастия — без мелочных придирок.
Уже в начале работы над лентой было важное событие. Ия Савина, которая ранее сыграла чудесную Асю Клячину, отказалась сниматься сегодня в той же роли, ибо посчитала новый фильм
Безусловно, «Курочка Ряба» — обвинение России и русским. И обвинение не мелкое, а по самой сути русского характера. В этом — большая заслуга Кончаловского и большая его служба стране. Ведь с самого начала перестройки нам четкого обвинения не было предъявлено. Духовные отцы демократии только изрыгали ругань: люмпены, пьяницы, рабы, бездельники, фашисты! У Кончаловского хоть что-то проясняется. При этом его нельзя назвать русофобом — ведь видно, что он любит Россию. Он только хочет, чтобы русские изжили некоторые врожденные дефекты. Эти дефекты он и показывает в художественной форме.
Можно сделать ему упрек: объект своей критики он представил в карикатурной форме. Пошел по легкому пути — высмеял не идею, а ее носителей, обидел огромное число людей и затруднил разговор. А ведь это для его замысла вовсе не требовалось. Так что, на мой взгляд, как философ и художник он оказался не на высоте поставленной им самим задачи. Снизил ее до уровня фарса.
Конечно, тут ему и Инна Чурикова подгадила. Признанная актриса, но восприняла свою роль как чисто идеологическую задачу — и весь талант из нее вон. Это, видно, общий закон. Да и задачу превратила в дешевку: создать карикатуру на Асю Клячину именно как выразителя глубинных свойств русского человека. И возник у Чуриковой образ бормочущей алкоголички, слова которой совершенно не вяжутся с обликом. Образ ненавидящей и импульсивной дуры, собирающей с портретом Брежнева демонстрацию «красно-коричневых» и поджигающей дом влюбленного в нее фермера. Образ дуры, проклинающей частную собственность и снедаемой завистью, но при первом же удобном случае посылающей подальше «родной коллектив» и мечтающей о собственном пароходе и ресторане. Какая фальшь! Вот пример того, как примитивная политическая злоба вызывает у актера художественную импотенцию.
Насколько выше, тоньше и художественно богаче выглядят в фильме непрофессиональные актеры — сами жители села Безводное! Кончаловский пытался оправдать Чурикову тем, что она, мол, великий клоун. Это двусмысленно. Клоун — так играй в цирке, а не в таком перегруженном идеями фильме. А то, что Кончаловский выявил своим фильмом огромный артистический потенциал и художественную интуицию простого русского человека — само по себе большое явление в искусстве и заслуга режиссера. Без любви к России такого не сделаешь (пусть это любовь надрывная и противоречивая, как любовь того же фермера-богача к Асе Клячиной).
Но вернемся к идеям и их образам. Первая идея — зависть русских к чужому богатству при нежелании приложить труд, чтобы хорошо устроить свой собственный дом. Эта идея подается в навязчивом образе уборной — все тайно мечтают о таком же удобном туалете, как в доме фермера, а у себя дома проваливаются в дерьмо. Тему удобного сортира, которой Кончаловский придает ключевое значение не только в фильме, но и в своих рассуждениях, мы, видимо, должны принимать как аллегорию. Ведь не может же художник, просто пожив десять лет в США, стать певцом американского сортира — свихнуться на проблеме толчка. Наверное, он через эту дырку видит какой-то вселенский вопрос.
Вообще-то, на Западе унитаз действительно стал каким-то религиозным символом, приобрел мистическое значение. Это — далеко не просто удобство и даже не просто символ цивилизации. Тут какой-то скрытый комплекс — Фрейд бы его объяснил, а я не знаю. Один военный мне рассказывал, как во времена Горбачева он сопровождал американцев посмотреть позицию наших новейших ракет. Поездка подавила и напугала американцев. Что их поразило? Стоит ракета-красавица, чудо науки и техники. А поодаль — деревянный сортир с дырой. И операторы, инженеры высшего класса, ходят в эту будку и трагедии в этом не видят. Это для них никакой не символ, а просто неудобство. А для американцев — страшная загадка русской души. Именно в сочетании с великолепной, любовно сделанной и стоящей миллионы долларов ракетой.
То, что Кончаловский взял сортир за символ, уже говорит о том, что он взглянул на Россию глазами американца. Но, заметим, при этом убрал из фильма образ ракеты. А это — опасное искажение. Подобное же искажение в свое время соблазнило Германию полезть в Россию.
Представив первую ущербность русской души через вонючий символ, Кончаловский художественно оформил важный тезис наших западников. Он обсуждается и в «научных кругах». Философ Д.Фурман, знаток православия и антисемитизма, видит причину бед России в недостаточном трудолюбии и чистоплотности русских. Он сравнивает их с немцами: «С народом, в культуре которого выработано отношение к труду как долгу перед Богом, обществом и самим собой, у которого есть представление о некоем обязательном уровне чистоты, порядка, образования, жить без которых просто нельзя, — вы можете сделать все, что угодно, он все равно быстро восстановит свой жизненный уровень. Вы можете разбить его в войне, ограбить, выселить с земель, на которых сотни лет жили его предки, искусственно разделить его между двумя разными государствами, как мы это сделали с немцами — все равно пройдет какой-то период времени и немцы будут жить лучше, чем русские и поляки… Как в XVIII веке немецкий крестьянин жил лучше русского, так это было и в XIX веке, и в ХХ в., и, скорее всего, будет и в XXI веке». Мол, вы, русские, грязнули ленивые, хоть немцев в войне ограбили, а все равно как без штанов ходили, так всегда и будете ходить!
Вторая тема — зависть русских. Здесь Кончаловский также взялся выразить средствами кино «научное открытие» демократов. Вот, экономист и политолог из Академии наук СССР А.Изюмов пишет в журнале «Столица»: «Причины неистребимой зависти советских людей к чужому богатству коренятся в истории… Ненависть к богатым поддерживалась и религиозными особенностями. В отличие от распространенного на Западе протестантства православие никогда не приветствовало упорный труд, направленный на умножение достатка, но возводило в добродетель аскетизм и умеренность. После революции «большие богачи» были уничтожены, а традиционная ненависть крестьян обратилась на более работящих, а потому зажиточных соседей… Ярче всего эта особенность русского характера проявляется в отношении к кооператорам. Класс богачей, рожденных перестройкой, состоит в основном из… получивших возможность зарабатывать пропорционально своим талантам. Лучше других символизирует этот «класс» Артем Тарасов».
Не будем спорить с Изюмовым по мелочам, например, насчет того, был ли источником богатства «новых русских» талант или воровство. Главное, он согласен с тем, что неприятие богатства — черта укорененная и что это связано с православием.
Ту же мысль развивает в большой статье «Державная ревность» в «Независимой газете» (3.06.92) искусствовед М.Эпштейн. Он упирает на ревность как якобы главный двигатель в «собирании огромной России». А источник этой ревности — тупая зависть русских, особенно у крестьян. Он специально разбирает поэзию Некрасова, «создавшего в своих стихах настоящую энциклопедию русской ревности».
Так и получилось, что Кончаловский просто выступил как глашатай этих идей и сделал фильм по сути своей антирусский и антиправославный. Он перевел на язык кино обвинения Фурмана и Эпштейна — и потому-то на обсуждении фильма его главным (и очень агрессивным) защитником был г-н Боровой и маленькая кучка «новых русских». И Кончаловский их защиту принял! А против него с поразительно достойным и тактичным неодобрением, никаким оттенком лично его не обидев, выступили его артисты — жители села Безводное. Их спокойствие, короткие и полные смысла слова и мужество в ответах на прямые вопросы «четвертой власти» — сделали короткий показ этих людей самостоятельным событием русской культуры в истории нынешнего смутного времени. И жаль, что Кончаловский выбрал быть вместе с Боровым — но это уж его дело.
А ведь у режиссера была возможность: отвергнуть русофобскую схему и попытаться найти путь к изживанию пороков русского характера без его слома, без отрицания наших православных корней и без превращения нас в жалкое подобие немца. Но он такой возможности не нашел — представил лень и зависть как раз укорененными свойствами русских. Он это и признает устами Аси: да, мы дикари! Мы, как травка, не изменились за тысячу лет, и не изменимся.
Вывод известен — Россию, как неисправимую, придется уничтожить. А тех, кто останется в живых, взять в ежовые рукавицы диктатуры и заставить строить хорошие туалеты (и не позволять строить ракеты!). Ведь это и заявляет Кончаловский-публицист, мечтая о превращении России в подобие Бразилии.
Заметим, что с глубоким пессимизмом показывает он и тех, кто вырвался из притяжения русского мира и мог бы стать «двигателем прогресса» и олицетворением благодати денег. Это — сопляк-рэкетир, говорящий о сортире буквально словами Д.Фурмана. Но он терпит крах и вынужден спасаться от носителей идеалов реформы, «возвращаясь» в колхоз и КПСС. Второй идеальный образ — разбогатевший фермер. Фильм не показывает, как он «своим трудом» зарабатывает огромные деньги, это было бы уже невыносимой фальшью, и режиссер на это не пошел. Видно, старую пилораму и учебный грузовик фермер «прихватизировал». И теперь его «труд» в том, что он понукает то Федьку, то «горничную», да подпаивает односельчан. Это — карикатура и на фермера.
Так, как он показан Кончаловским, он и не может быть никаким примером. Он — не хозяин. Бобыль, он вложил деньги не в инструменты, а в бессмысленный тостер и посудомоечную машину, в огромный холодильник, шведскую водку и финский линолеум. Русский богач-крестьянин в начале века зачастую питался хуже своего батрака, копил на молотилку да на хорошие семена, а этот — транжира. Единственный его трудовой подвиг в фильме — стругать дощечку, и делает это он дедовским рубанком. Хотя сегодня в любой деревне у «ленивых» колхозников слышны электрорубанки и даже станки. Но главное, Кончаловский показывает, что весь «прогресс» этого фермера — наносное, и он из мира не вырвался, это тот же дикарь и самодур. Его хозяйство и богатство — безнадежная попытка уйти от самого себя, от своей русской природы. Случился маленький душевный кризис — и он поджигает свою ферму, дико хохочет и напивается вместе с соседями. Возвращается в свое естество, в лоно русской дикости. Кончаловский воспроизводит примитивный западный миф о «русской душе». А вывод тот же: пока русский останется русским, не вырваться ему и в капитализм.
Чем же важен этот фильм? Тем, что большой художник Андрон Кончаловский заявил совершенно однозначно: какие-то глубинные, неустранимые свойства русского характера категорически не позволяют ему совершить «скачок в капитализм». Тот, кто такой скачок совершает, вынужден отгораживаться от мира железными воротами и громилами-афганцами. Но это защита иллюзорная, от себя не убежишь. Фильм — крест на реформе Гайдара.
Сам Кончаловский страстно желает, чтобы Россия стала Западом, хоть в жалком рубище колонии. Но он видит, что это невозможно. Неважно, что он считает те свойства России, которые отталкивают ее от Гайдара, нашими дефектами — ленью да завистью. Это — примитивное объяснение, не делающее Кончаловскому чести. Он утратил общинное чувство справедливости — видит в нем зависть. Он перестал понимать равнодушие к комфорту как оборотную сторону тяги к великому (сначала ракета, потом сортир) — он видит в этом лень. И кого он обвиняет в лени! Русского крестьянина, который на своем горбу вытянул всю индустриализацию и войну, своим потом оплатил уже не только ракету Гагарина — тот был благодарен — но и теплые сортиры кончаловским.
Но мы даже не будем на эту тему спорить, пусть Кончаловский считает так, как ему проще. Главное, что фильм неизбежно ставит всех перед последним выбором: или дать России развиваться, не ломая общинных свойств русской души — или уничтожить русских (а с ними столь же неисправимых татар, коми, удмуртов и т.д.). Оставить лишь кучку наших мутантов, «новых русских», да и то после тщательной проверки — не притворился ли мутантом.
Скорее всего, сам Кончаловский уедет от этого выбора на свой Потомак. Нам ехать некуда. Гайдар с Чубайсом свой выбор сделали. Теперь — кто кого.
Поделиться книгой: