Помоги проекту - поделись книгой:
Опрос общественного мнения,
весьма стихиям соприродного,
всегда родит во мне сомнения
в достоинствах ума народного.
*
Печально, если правы те пророки,
слепые к переменным временам,
которые все прошлые уроки
и в будущем предсказывают нам.
Давид, видя, что ему ничего не светит, или, наоборот, хорошо видя, что именно ему светит, сделал ноги, и прибились к нему разные люди числом до четырехсот человек. Не в состоянии поймать Давида, Саул начал крушить все подряд.
Давид меж тем стал разговаривать с Господом, а Тот ему отвечал. Это было началом долгого и плодотворного диалога. А сейчас мы отправимся в оазис Эйн-Геди на берегу Мертвого моря, но прежде чем рассказывать о том, как, почему и что произошло в Эйн-Геди, скажем несколько слов о самом Мертвом море.
Прежде всего, Мертвое море — это действительно единственное мертвое море в мире, хотя если подумать об экологии на планете Земля, то быть ему единственным осталось совсем недолго. Расположено оно в самом низком месте земного шара, на четыреста семнадцать метров ниже уровня любого обычного моря (имеется в виду еще полуживое Средиземное и остальные). А поскольку оно мелеет, опускаясь, то с каждым годом бьет свой собственный рекорд. Мертвым оно называется потому, что никто в нем не живет. Есть только в устье Иордана два типа архибактерий, сохранившихся со времен зарождения жизни на Земле, а в ручейках, которые впадают в него, водятся лишь мелкие рыбешки, слепые от рождения. Потому что разных солей здесь — аж тридцать процентов (отсюда на иврите это Соленое море).
Римляне называли Мертвое море Асфальтовым озером, и это справедливо. Набатеи продавали асфальт, сиречь битум (он же — смола), египтянам для бальзама, которым начиняли мумии. Помимо асфальта и соли в нем уймища невероятно полезных минералов, отчего вода здесь тяжелая и маслянистая.
Соответственно известным сказочным архетипам мертвая вода является целебной, а может быть — наоборот: архетипы появились оттого, что вода в Мертвом море целебная. Так или иначе, но стоит вам зайти в это море, как любая кожная пакость или царапина заживает чуть не прямо на глазах. Даже псориаз, и тот не в силах устоять перед этой водой — правда, чтобы он потускнел, надо окунать свое тело в эти воды не один раз, а несколько. Кроме того, здесь полно целебной грязи, а также не менее целебных серных источников. Не исключено, что они образовались в момент уничтожения Содома и Гоморры, ибо именно серу широко использовал Господь в ходе этой карательной операции. Сюда приезжали лечиться и царь Соломон, и Ирод, и Клеопатра, которая на основе воды Мертвого моря делала свой знаменитый бальзам красоты. Ее дело продолжили израильские косметические компании. Сегодня для граждан, желающих сделать свою кожу бархатистой, шелковистой и так далее, существуют водно-грязевые заведения, принадлежащие киббуцу Эйн-Геди, а также разные лечебные кабинеты в отелях, расположенных на берегу в южной части моря.
Для того чтобы утонуть в Мертвом море, необходимо приложить огромные, нечеловеческие старания, поэтому в нем никто не тонет. Что же касается плавания, то оно возможно, но весьма нестандартным способом: либо стоя, либо сидя. Заходить в воду рекомендуется осторожно (не дай бог, чтобы вода попала в глаза — вспомните рыбешек), а затем надо сесть и, подгребая руками, двигаться в любом направлении спиной вперед. Выйдя из воды, необходимо встать под душ с пресной водой, иначе кожа покроется слоем соли.
Состояние души на Мертвом море — блаженное и умиротворенное. Причиной тому является не столько экзотика и красота окружающего пейзажа (розовые, фиолетовые, голубые и коричневые горы, синее небо), сколько испарения брома, которые человек невольно вдыхает. А брома здесь — почти что половина всего мирового запаса. От брома, как известно, успокаиваются и нервы, и все остальное. (По счастью, не навсегда, так что бояться не надо.) В двадцатых годах прошлого века явился на берега Мертвого моря бывший российский эсер Мойша Новомейский. Родился он в Сибири, диплом горного инженера получил в Германии, в горной академии Клоустале, а в 1905 году посидел, как и положено, в тюрьме. Когда же стало ясно, что большевики победили, уехал в Эрец-Исраэль и здесь в 1929 году выбил концессию на добычу брома и поташа на Мертвом море. Здесь в жуткой жаре, в условиях немыслимых он создал ныне знаменитые заводы Мертвого моря.
*
Хотя исход у всех – летальный,
и не бывает исключений,
однако этот путь фатальный
прекрасен массой приключений.
(Мы хотим заметить в скобках, что если бы неисчислимые евреи — всякие меньшевики, эсеры и эсдеки, анархисты, монархисты, большевики и кадеты — потратили свою бешеную энергию столь же толково, как Мойша Абрамович Новомейский, то намного больше пользы принесли б они и всему человечеству, и собственному народу.)
Именно на этих заводах работал наш друг Илья Войтовецкий, человек во всех отношениях выдающийся, и именно здесь он встретил Шломо Дрори, чья история (которую Илья нам рассказал) заслуживает того, чтобы быть услышанной. У нее, этой истории, как и у любой другой, много начал. Словно капилляры, они образуют мелкие сосуды, которые в свою очередь впадают в сосуды побольше, и наконец, большие присоединяются к артерии, по которой бежит живая кровь рассказа. Мы начнем ее с того момента, когда в славном городе Вене, в семье выходцев из Польши родился мальчик. Имя ему было Соломон, или Шломо, а фамилия — Дойчер.
Жили они себе, поживали, мальчик оказался к музыке способный, но случилось тут вторжение нацистов. Стало очевидным, что не только музыкальная карьера не светит еврейскому юноше, но и вообще ничего не светит. И Шломо вместе с братом и еще несколькими приятелями одной темной ночью украли некое суденышко, спустились по Дунаю до Черного моря, а оттуда — в Средиземное и спустя некоторое время вышли на берег земли Израиля.
А вскорости началась Вторая мировая война, и Шломо вступил в ополчение, из которого потом в рамках Британских вооруженных сил была организована Еврейская бригада. Однажды (это было в Хайфе) назначили Шломо в ночной караул. Особо охранять было нечего, и Шломо в нарушение армейского устава открыл взятую у сослуживца тонкую книжечку. Это оказались стихи неизвестного ему русского поэта Константина Симонова в переводах Авраама Шленского. И вот, когда дошел он до стихотворения «Жди меня», случилось с ним то, что так замечательно описано в новелле Стефана Цвейга «Гений одной ночи». (Кстати, и сам Цвейг в это время мыкался в Палестине, а затем уехал в Бразилию, где вскоре совершил самоубийство, не выдержав крушения любимого и единственно возможного для него мира.) Музыка родилась сама, без всякого участия Шломо Дойчера, он просто услыхал ее, а наутро пропел своему сослуживцу, профессиональному музыканту, который записал мелодию и сделал аранжировку. Через месяц песня стала народной, а сам Шломо попал в армейский музыкальный ансамбль, где благодаря своему красивому сильному тенору стал солистом. И естественно, коронным его номером была любимая всеми «Жди меня».
А в Европе… да, собственно, все знают, что в это время творилось в Европе. Отец Шломо был убит. Мать ухитрилась добраться до Италии, где ее спрятали монахини в своем монастыре, а когда линия фронта приблизилась, справили ей фальшивые документы, и вот так, выдавая себя за итальянку, удалось ей эту линию перейти. Было это осенью 1944-го. Нищая, голодная, одинокая, пришла она в римскую синагогу в день, который зовется Судным днем и в который решается наверху судьба каждого из нас, жить ему или умереть, и вообще — все, что случится с человеком в этот год. Она стояла в синагоге и плакала, потому что слов у нее никаких не было, а слезы пока еще были. И тогда подошел к ней человек в форме майора американской армии и сказал на языке идиш: «Не плачь, Бог обязательно поможет». Но она только плакала. И снова сказал человек: «Не плачь».— «Как же мне не плакать? — сказала женщина. — Муж мой убит, а что с детьми — неведомо». — «Бог поможет», — сказал офицер и, чтобы отвлечь ее, стал расспрашивать, откуда она. Женщина назвала ему местечко в Польше, откуда была родом. «А муж твой откуда?» И женщина назвала местечко, откуда родом был ее муж. «А как звали твоего мужа?» И когда женщина ответила, воскликнул майор: «Велик Господь, это ведь мой дядя!»
Честно говоря, мы не знаем, правда ли он был племянником того несчастного или просто хорошим человеком, но как бы то ни было, устроил он эту женщину на жилье, накормил ее, и тогда она взмолилась: «Найди моих детей. Если живы они, то наверняка в армии, ибо так я их воспитала». И стал майор наводить справки. А в это время Еврейская бригада воевала в Италии. И то ли счастье улыбнулось майору, то ли впрямь Господь вмешался, но узнал майор, что оба ее сына здесь, в Италии, а один — в ансамбле, который завтра будет давать концерт для солдат в городе Бари. Вот и повез он ее, ничего не говоря, в город Бари. И когда готовились артисты к выступлению, то вошел в комнату солдат и говорит: «Кто здесь Дойчер?» И сказал Шломо Дойчер: «Я». — «Там твоя мать», — сказал солдат, а Шломо сказал: «Как так?» И сказал солдат: «Не знаю. Там она, а с ней какие-то офицеры и наш командующий». И сказала тогда Хана Марон, в будущем знаменитая израильская актриса, а тогда девушка из фронтового ансамбля: «Ее надо подготовить. Мы войдем все по очереди, а ты последний». И так они решили. И еще они решили, что ни в коем случае он, Шломо, не должен плакать. Потому что он гордый солдат Еврейской бригады и вообще… Вот так они решили и стали выходить по одному, а последним — Шломо. И мать его не узнала. И подошел Шломо к ней и сказал только одно слово: «Мама». И все заплакали. И она. И Шломо. И члены ансамбля. И офицеры. И командующий. И тогда взял командующий женщину под руку и повел в зал, где сидели солдаты, а Шломо ушел за сцену, потому что ему надо было выступать. И поднялся командующий на сцену и сказал: «Ша! Велик Господь! Сейчас выйдет на сцену солдат Шломо Дойчер и споет песню, которую он написал специально для своей мамы». Но когда вышел на сцену Шломо Дойчер, то перехватило у него дыхание, потому что подумал он: «Вот, встречу с матерью я начинаю с вранья». И он бросился со сцены за кулисы. Но все это поняли по-другому и стали дружно аплодировать…
В Милане, в театре Ла Скала, послушав Шломо и восхитившись его голосом, предложили ему ангажемент.
«Какова мечта ваша?» — спросил его дирижер, ожидая услышать: роль Каварадосси, Герцога, Рудольфа. Но услышал он совсем неожиданное: «Быть крестьянином на земле Израиля». Как известно, далеко не всякая мечта исполняется.
*
Сквозь бытия необратимость
евреев движет вдоль столетий
их кроткая неукротимость
в упрямстве выжить на планете.
*
Нельзя, когда в душе разброд,
чтоб дух темнел и чах,
не должен быть уныл народ,
который жгли в печах.
Не исполнилась и эта, но вполне возможно, что и было это ценой за встречу в городе Бари. Впрочем, Шломо Дойчер, ставший Шломо Дрори, не жаловался и вполне был доволен службой на этих самых заводах Мертвого моря. Вот такая удивительная история.
А чудеса, связанные с песней «Жди меня», сочиненной знаменитым русским поэтом и работником заводов Мертвого моря, продолжали случаться, и мы расскажем еще об одном. Это произошло в страшную Войну Судного дня, когда постучали в дверь молодой женщине люди в военной форме и сказали: «Твой муж погиб. Его самолет сбит. Но поскольку тела не нашли, то, пока не отыщут хоть что-нибудь от него, считаться он будет пропавшим без вести. Но знай, его нету среди живых, и мы приносим тебе искренние соболезнования».
Страшная эта весть почти убила женщину, но ей надо было жить, ибо внутри ее зрело и росло дитя погибшего пилота. И вот, включив радио в перерыве между страшными новостями той войны, она услышала песню «Жди меня». И она стала ждать. Люди говорили ей: «Отсиди по нему траурную неделю — он погиб», — но она упрямо качала головой. И только звонила в армию: может, нашли шлем, часы, хоть что-нибудь. И когда отвечали ей, что нет, говорила она: пока не найдут — не верю. Но как-то позвонила ей из Австралии тетя погибшего мужа и сказала: «Мы видели в новостях, как из сбитого "Фантома" катапультировались два летчика, и один из них — он!» А когда прислали ей запись, то увидела она два расплывчатых черных пятна и показала это сослуживцам по эскадрилье, и они сказали: «Не он». (И таки не он это был.) «Низко взорвался самолет, — сказали они. — Не было у летчиков шансов. Не мучь себя». Но она упрямо качала головой и слушала песню «Жди меня».
Прошло пять месяцев, и у нее родился мальчик, которого она назвала Дрором. И прошел еще месяц. «Не сходи с ума», — говорили друзья. Но она качала головой. А еще через две недели вышла она купить газету и на первой странице увидела фотографию, сделанную корреспондентом французского журнала «Пари-матч»: ему сирийцы позволили снять нескольких пленных, которые поприличнее выглядели. «Вот он!» — воскликнула она, но все друзья и родственники сказали: это не он. Но еще через два месяца постучали в дверь представители Красного Креста, и лица у них были совсем не такие, как у тех усталых и небритых людей в военной форме восемь месяцев назад…
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой, —
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.
Так чем же все-таки знаменит оазис Эйн-Геди и что в нем произошло? Ну, прежде всего, это оазис. То есть кругом пустыня, а тут — райский сад и даже с водопадом. Честно говоря — не Ниагара, но все-таки.
И для начала — грех не рассказать одну прекрасную историю. Израильтянам свойственна любовь к животным (правда, из числа поклонников фауны следует исключить ортодоксальных евреев, которых даже кошка, не говоря о собаке, повергает в мистический ужас). Так вот, в районе Мертвого моря, в оазисе Эйн-Геди водятся леопарды. Когда-то, во времена оны, они встречались на каждом шагу, а теперь их менее десятка.
При входе в заповедник — большой щит. Суровое предупреждение о том, какие кары ожидают человека, мешающего мирной жизни леопарда, заканчивается призывом не приближаться к милой зверюшке, дабы не повредить ее самочувствию. Что делать, если леопард выразит намерение познакомиться с вами поближе, не сказано. И справедливо: в конце концов, законом охраняется леопард, а не вы. Да что там! В какой еще стране, скажите вы нам, сводки новостей открывались бы сообщениями о случке животных? А в Израиле это было. Лет этак двадцать пять назад, в семь утра мы услышали, что Александр Яннай трахнул Шломцион (леопардам дают имена исторические) по первому разу. Радовались мужчины и женщины — у нас будут юные леопардики. Однако радость эта обернулась неслыханным унижением мужского населения страны Израиля. Ибо каждый час сводки открывались все тем же сообщением — менялось лишь число: тридцать, пятьдесят, сто пятьдесят… И с каждой такой новостью головы мужчин клонились все ниже и ниже. Как реагировали на это женщины, нам не известно. Успокоился этот Казакова к полудню на триста семьдесят четвертом заходе.
Когда-то здесь обитали ессеи (секта живших обособленно от общества), во времена римлян стояла первая фракийская когорта Десятого легиона, скрывались тут повстанцы Бар-Кохбы, но самое главное — именно здесь, «в безопасных местах Эйн-Геди», если забраться наверх и пойти к истокам водопада, прятался от царского гнева Давид.
Посмотрите на эти пещеры, и пусть вам сердце подскажет, в какую именно из них «зашел Саул для нужды» (Библия, в отличие от прочих эпосов, либерально относится к физиологическим потребностям человека). А в этой пещере как раз и скрывался Давид со своей командой. Покуда царь тужился, дружки стали подбивать Давида: мол, давай кончай гада! Но хоть и много чего было в Давиде накручено — в том числе водились и весьма порочные наклонности, — но подлости в нем не было. Убить со спины, да еще при акте дефекации? Нет. Хочется думать, что помимо просто человеческой порядочности в Давиде также были чисто эстетические задатки, не позволявшие ему убить царя в подобных обстоятельствах. Поэтому все, что сделал Давид, — это отрезал у царя «край одежды». Тот факт, что Саул не обратил на это никакого внимания, скорее всего, свидетельствует о том, что… — нет, мы не будем говорить о чем. В конце концов, мы пишем не учебник по физиологии! Одним словом, когда Саул закончил то, что начал, и вышел из пещеры, тогда только вышел из пещеры и Давид, помахивая куском ткани, и произнес трогательную речь.
Как мы уже говорили, Давид был одним из лучших краснобаев Древнего мира, так что не удивительно, что Саул устыдился и расплакался, пообещав больше так не поступать, но на всякий случай и с Давида взял клятву не делать ему пакостей. Итак, Саул отправился восвояси, а Давид промышлял для пропитания мелким рэкетом. Да-да, из песни, как говорится, слова не выкинешь…
*
Еврейского характера загадочность
не гений совместила со злодейством,
а жертвенно-кристальную порядочность
с таким же неуемным прохиндейством.
Впрочем, идиллия эта длилась недолго, и Саул опять стал гоняться за Давидом — и опять история повторилась. На этот раз проворный Давид стащил у спящего царя копье и «сосуд с водой». (Уже в древности было известно, что здесь надо всюду таскать с собой бутылочку с водой и пить, даже если не хочется.) И опять Давид обратился к царю, и снова (честно говоря, в хорошей литературе такой повтор недопустим, что доказывает подлинность Библии) царь устыдился и обещал, что больше не будет.
Оставив царя метаться между угрызениями совести и манией преследования, Давид — жить-то надо — поступил на службу к филистимлянам. Хорошего тут мало, только в жизни всякое бывает, в том числе — и некрасивые поступки. Так прошло полтора года. И филистимляне решили, что расправиться с Саулом, которого покинул Давид, будет для них пара пустяков. Положение Давида в этой ситуации было весьма двусмысленным. Но тут ему повезло. Хотя царь Гата, у которого Давид был вассалом, полностью ему доверял, остальные филистимлянские князья воспротивились участию Давида в этой кампании. Таким образом, Давид был избавлен от возникшей было нравственной проблемы.
Перед битвой царь Саул обратился к Андорской волшебнице с просьбой вызвать для совета тень пророка Самуила. Тень явилась и с удовольствием свела старые счеты, злорадно сообщив царю, что не только победы ему не видать как своих ушей, но и сам он погибнет, и сыновья его, и войско его. И вот тут мы в последний раз с уважением и глубокой симпатией обратим взор на первого еврейского царя. Да, он явно страдал и маниакально-депрессивным психозом, и всем тем, чем обычно страдают цари, тираны и более мелкие сошки, чьей мечтой и целью жизни является власть. Но он-то, простой пастух, этой власти не искал! Ему ее навязали! И не вина его, а лишь беда его, что пагубные хворости властителей Саула не миновали.
*
У смерти очень длинная рука,
и часто нас костлявая паскуда
предательски разит издалека,
внезапно и как будто ниоткуда.
Выслушав пророка, Саул не бежал, не искал спасения. Зная, чем для него битва закончится, он в последний раз в своей жизни, скомандовал своим солдатам «За мной!» (ибо нет в израильской армии приказа «Вперед!», а есть только «За мной!»), и хочется думать, что произнес он это со спокойной душой. Скорее всего — даже с облегчением, поскольку знал, что в этот день его тяжелая миссия пришла к концу. Битва происходила на горе Гильбоа, которая находится как раз между городами Бейт-Шеаном — или, как его в старину называли, Скитополисом — и Афулой.
Города Афула и Бейт-Шеан внимания никакого не заслуживают, а Скитополис — наоборот. До того как стать Скитополисом, он звался Бейт-Шеаном, как и сейчас, и именно на его стенах после гибели на горе Гильбоа были выставлены тела царя Саула и его сыновей. Кроме этого, он знаменит тем, что здесь снимался фильм «Иисус Христос — суперстар». Город этот основал фараон Тутмос III. Сегодня большая часть города раскопана и являет собой зрелище весьма впечатляющее. Здесь обнаружили много изумительных мозаик, часть из которых находится в Музее Израиля в Иерусалиме. Есть там и амфитеатр на десять тысяч человек, и театр, и бани, и фонтан, так что любителям древности — это лакомый кусочек. Здесь даже можно посидеть в античном сортире! Кроме того, там по ночам устраивают ошеломительные цветосветомузыкальные действа — куда там Голливуду!
Что же до горы Гильбоа, то она от горя и стыда за то, что ей пришлось стать местом гибели несчастного царя с потомством, облысела. Такое бывает с горами тонкой душевной конституции. Вот так: взяла и облысела. Зато от этого потрясения на ней выросли черные ирисы, которые растут и цветут только на ней, а больше нигде, и ранней весной это удивительное растение может наблюдать всякий желающий, и вы в том числе, совершенно бесплатно. По прошествии многих-многих сотен лет и при заботливом участии еврейских земледельцев гора Гильбоа все-таки стала опять покрываться растительностью и обросла, как в стародавние времена, но кой-какие проплешины все-таки остались.
Давид, очень переживая гибель Саула и своего любимого друга Ионафана, сочинил по этому поводу несколько трогательных строк. Затем, оставив филистимлян, увел своих ребят в город Хеврон, в землю его родного колена Иегуды (где пещера, в которой похоронены патриархи и праматери), и стал царствовать.
В то же время выживший сын Саула Иевофсей царствовал над остальным Израилем. И в результате этой ситуации случилась довольно долгая вялотекущая война со многими жертвами, в том числе — и самим Иевофсеем, и многими выдающимися людьми того времени. Все они погибли разнообразными смертями, и царь Давид каждого оплакал в трогательных стихах, исполненных высокого поэтического достоинства. Когда наконец всех поубивали и родник, питавший литературные таланты Давида, временно иссяк, то все колена (за неимением другой кандидатуры) присягнули Давиду. И поскольку стал теперь Давид не просто вождем одного колена, а всеизраильским царем, то, дабы избежать упрека в поблажке собственному племени, решил он перенести столицу из родимого Хеврона в нейтральное место. Оно нашлось на границе между территориями колена Иегуды и колена Вениамина. Маленький занюханный городишко, стоявший на водоразделе на краю пустыни. Зато в центре страны, как раз на пересечении различных торговых путей. Правда, небольшая закавыка там все же была, ибо жили в этом городе иевусеи — народец такой. И поскольку добровольно свой город они покидать не хотели, а другого подходящего места для столицы не было и не предвиделось, то у царя Давида не оставалось никакого другого выхода, как этот город захватить. Что он и сделал. И город этот назывался — Иерусалим,
Много лет тому назад одному из авторов этой книги довелось побывать в Сантьяго-де-Компостелла — старинном испанском городе, где в кафедральном соборе похоронен покровитель Испании — древний еврей Иаков, которого испанцы зовут Сантьяго. Город этот был на протяжении многих сотен лет целью паломничества, и не большим преувеличением будет сказать, что строилась Европа вдоль путей, ведущих к Сантьяго. Помимо желания увидеть этот город свирепого барокко и собор, своей избыточной пластикой напоминающий индийские храмы, автора влекло желание купить там шляпу. Собственно, шляпа паломника с прикрепленной к ней раковиной (во Франции этих моллюсков называют Сен-Жак, что по-французски опять же святой Иаков) у него уже имелась, но рогатой галицийской шляпы еще не было. И заскочил он в магазин, где, выбрав дивную шляпу, подошел к хозяину заведения — вальяжному галисийцу со слегка брезгливым выражением лица. Заворачивая покупку, продавец скользнул по очередному покупателю скучающим взглядом и пробормотал: «Сеньор из Лондона?» Поводом для этого предположения послужила, очевидно, майка с надписью «SASHA LONDON». «Нет, — вежливо ответил покупатель продавцу, — сеньор из Иерусалима». — «Из Иерусалима?» Брезгливость, скука — все это в мгновение ока соскочило с галисийца. Он низко поклонился и с великим уважением произнес: «О, сеньор, в мире есть только три истинно великих города: Иерусалим, Рим и Сантьяго-де-Компостелла!»
Во Флоренции в церкви Святой Аннунциаты находится знаменитый Corto del Morte — дворик мертвых, где похоронены величайшие художники этого города — такие как Понтормо, Бенвенуто Челлини, Андреа дель Сарто, Бронзино… Природная любознательность, склонность к изящным искусствам, а также свойственная тому же автору любовь к кладбищам привели его в это редко посещаемое туристами место. Однако дворик оказался закрыт. Выяснилось, что открывают его всего лишь раз в году, когда служат заупокойную мессу по похороненным там мастерам. Немного поколебавшись, он решился подойти к священнику: «Падре, я художник. Из Иерусалима. Я хотел бы прочитать заупокойную молитву по своим флорентийским коллегам». — «Из Иерусалима?!» И священник лично проводил путника в затворенное место.
*
Пришел в итоге путь мой грустный,
кривой и непринципиальный
в великий город захолустный,
планеты Центр провинциальный.
Волшебное слово «Иерусалим» бесчисленное количество раз открывало нам наглухо, казалось бы, запечатанные двери. И нет, наверное, человека на земле, у которого при звуках этого слова не шевельнулось бы в душе нечто особенное, что связано с этим городом, вне зависимости от того, бывал он там или нет.
Иерусалим располагается в Иудейских горах — там, где они начинают свой спуск к Иудейской пустыне и Мертвому морю. И хотя летом здесь достаточно жарко, а по весне и осенью песчаный ветер хамсин укутывает город плотной и душной белесой вуалью, можно сказать, что климат здесь почти идеальный, ибо, как бы ни было жарко днем, к вечеру температура падает, и ночная прохлада смывает накопившуюся за день усталость. К вечеру, словно возвращая собранный за часы палящего зноя свет, начинают светиться дома, выстроенные из иерусалимского камня — мраморизованного известняка, и мягкое золотое сияние раскинувшегося на холмах города представляет собой зрелище ни с чем не сравнимое. Зимы здесь дождливые, и дождь идет не только сверху, откуда ему положено идти, но совершенно со всех сторон и даже снизу. Этому феномену никакого научного объяснения до сих пор найти не удалось. Порой выпадает снег, и тогда вся жизнь в городе останавливается до той поры, пока снег не стает. А по утрам можно видеть, как по долинам наподобие кавалерийских манипул, ал, эскадронов — здесь все побывали — неудержимо несутся облака, а над ними сияют, словно стоящие на облаках, дома на вершинах холмов, и тогда Иерусалим небесный становится не метафорой, а самой что ни на есть реальностью.
Иерусалим — город многоликий, он чем-то похож на луковицу, у которой бесчисленное количество шелухи, и, сколько бы ты слой за слоем ни снимал, до самой луковицы добраться не суждено.
Собственно, если трезво посмотреть на этот город, то надо будет признать, что в смысле красоты ему не под силу тягаться с такими городами, как Рим, Венеция, Париж, Прага… Да чего уж там, Сеговия, Сиена, Каркасон, Толедо, Верона — все они обладают архитектурными достоинствами много выше иерусалимских, как в смысле ансамбля, так и по качеству отдельных зданий. Даже наиболее выдающееся сооружение — Купол-на-Скале (еще его называют мечетью Омара) — не в состоянии состязаться ни с Василием Блаженным, ни с Пантеоном, ни с Шартрским собором.
И в смысле напряжения жизни, свойственного столичным городам, Иерусалим никак нельзя сравнить с такими городами, как Лондон, Москва, Берлин, Амстердам. И тем не менее этот провинциальный, грязный, бедный город спокойно сознает себя центром мира, и никто не оспаривает у него этот титул (честно говоря, сомнительный).
Иерусалим пропитан мистикой самых различных сортов: христианской, каббалистической, мусульманской, масонской. Это здесь в одном из неказистых домов Мусрары, а может быть — Геулы или Нахлаота, сидят вокруг стола, освещенного тусклой лампочкой, несколько низкорослых старых евреев, и отсюда они плетут сети знаменитого заговора, сети, в которых вот уже столько лет беспомощно барахтается весь мир. Роль эта поочередно переходит от одного иерусалимца к другому, и подчас человек сам не знает, что именно он — один из мудрецов Сиона. Это здесь время от времени можно увидеть очередного мечущего властительные взоры молодого мужчину — как правило, он одет в белую хламиду и порой даже едет посередь автомобилей на белой ослице.
Иерусалим — единственный в мире город, имя которого есть в перечне острых психических расстройств: иерусалимский синдром. Среди паломников, стекающихся сюда из самых отдалённых уголков планеты, он встречается настолько часто, что уже описан психиатрами как уникальное (короткое, по счастью) душевное заболевание. В больнице Кфар-Шауль давно есть специальное отделение, где привычно лечат бедолаг, свихнувшихся рассудком от нахлынувшего в душу восторга. Человек пятьсот перебывало в этом отделении. Были среди них пророки Даниэль и Илья, Иоанн Креститель (тоже не один), Дева Мария, царь Давид и даже Сатана. А вполне здоровый (до приезда сюда) американец ощутил внезапно здесь, что он — Самсон, и взят был санитарами возле Стены Плача: он пытался сдвинуть многотонный каменный блок, поскольку блок стоял неправильно и не на месте. А когда его уже в больницу привезли, врач попытался возвратить его в сознание простейшей логикой: Самсон ведь не бывал в Иерусалиме. Но Самсон не внял словам врача: он выставил окно в палате и выскочил. Однако убежал недалеко и стал на остановке у больницы ждать автобуса, чтобы вернуться и доделать начатое. За ним было послали дюжих санитаров, только опытная медсестра сказала, что все сделает сама. Подойдя к американцу, она сказала: «Господин Самсон, вы уже доказали только что, что вы действительно Самсон, теперь вернитесь ненадолго, вам необходимо отдохнуть». Такую логику Самсон воспринял и послушно возвратился. А уже через неделю сам не помнил, что с ним именно происходило.
Сапожник из Германии давно мечтал сюда приехать, чтобы тихо и смиренно поклониться всем святым местам. Однако же, приехав, громогласно и прилюдно объявил, что он на самом деле — посланный свыше пророк по имени Святой сапожник. И принялся провозглашать и проповедовать основы той морали, что начисто забыли грешные обитатели нашего города. Тут мельком мы подумали, что был отчасти прав этот бедняга, но не будем отвлекаться от сюжета.
Тихая немолодая шведка (по профессии — учительница и психолог), только что вступив в Иерусалим через Яффские ворота, замерла от ужаса: на крыше дома через маленькую площадь от нее стоял и улыбался дьявол. Вмиг переместившись с крыши вниз, он принялся входить в людей и выходить из них. Шведка ощутила в себе дикую божественную силу, чтобы побороться с ним, и с криками набросилась на окружающих. А полицейского, пытавшегося удержать ее и образумить, она чуть не задушила, ибо именно в него укрылся в ту минуту дьявол.
А другая женщина вполне спокойно путешествовала по Израилю в составе группы, а сорвалась сразу по приезде в наш город. Вдруг она исчезла из гостиницы. И только через двое суток обнаружили ее, точнее — необычным образом она сама внезапно объявилась. Без еды и питья она два дня бродила по улицам, разыскивая Иисуса Христа, поскольку явственно почувствовала (было озарение), что она — его невеста. А на исходе вторых суток некий голос ей сказал, что она по сути — голубь, и, стало быть, она должна лететь на небеса. Подумав (рассудительно и здраво), что одежда помешает ей взлететь, она разделась и понеслась по улице, размахивая руками. Так ее тут и обнаружили.
Ну, о мессиях нечего и говорить — они являются так буднично и часто, что врачам уже не интересно содержание их кратковременного бреда, их успешно и без разговоров лечат. Но бывают свихи необычные: один паломник ощутил себя внезапно ускорителем земной истории. Он призван был разрушить несколько святых исламских мест, чтоб вызвать битву Гога и Магога, а затем — приход Антихриста, чтобы вослед пришёл Мессия. Был задержан при попытке поджигания мечети.
Даже гиды по Израилю знают основные признаки душевного смятения от встречи с Иерусалимом. И если человек обособляется от группы, проявляет явную нервозность, прикупает белую одежду (или сам себе ее сооружает из гостиничных пододеяльников и простыней), с повышенным ажиотажем исполняет гимны и псалмы — тут можно ожидать и срыва. А дальше — спутанная речь, невнятное сознание и жаркие порывы громогласно проповедовать мораль о смысле и предназначении бытия. Не более недели тратят психиатры на лечение паломников, чьи души и рассудок отравляются восторгом после встречи с нашим городом. А туземцы преспокойно и привычно бродят по местам, таящим столь могучее духовное излучение.
Именно здесь, в Иерусалиме, открываются врата на Небо, но также и в ад, и здесь в назначенный день и час начнется самое роскошное из когда-либо бывавших шоу — Страшный суд. Вход в рай — повсюду, а Страшный суд будет проходить в Кедронской долине, под восточной стеной Старого города, вход в ад находится в долине Гей-Хином, или, как это место еще называется, — Султановых прудах. Пока что там устраивают концерты, и когда играют тяжелый рок, то не остается никаких сомнений, что именно это место является адскими вратами.
Иерусалим пропитан святостью, как лестница доходного дома — запахом котлет, капусты и мочи. И нигде в мире этой святостью не торгуют так бесстыдно, нагло и беспардонно, как здесь. Религиозный истеблишмент (вне зависимости от конфессии) распространяет эту заразу сверху вниз, поскольку главный интерес их — не кормление паствы духовной пищей, но стрижка этой доверчивой паствы.
Сама же церковная жизнь проникнута взаимными подозрениями, ревностью, завистью. Драки даже между иерархами самого высокого ранга — будничное дело. Достаточно вспомнить, как греческий и армянский патриархи вцепились друг другу в бороды, и где — в святая святых, в капелле Святого Духа, прямо над Гробом Господним. И как раз весной этого года почти на том же самом месте наставили друг другу синяков два священнослужителя рангом пониже.
Иерусалим, поскольку он фактически столица, является городом государственных служащих, то есть царством низкооплачиваемых и ленивых бюрократов.
Вот вам типичный иерусалимский анекдот.
Спорят дети, чей отец быстрее. Первый говорит: «Мой отец добежит до цели быстрее стрелы». — «А мой, — не уступает второй, — бегает быстрее пули». — «А вот мой, — усмехается третий, — государственный служащий. Он быстрее самого времени. Работа у него заканчивается в четыре, а он дома уже в три».
Однако надо отметить, что даже бюрократы в этом городе пропитаны его аурой и не чужды философии в духе Экклезиаста.
Поделиться книгой: