Помоги проекту - поделись книгой:
Роман с Россией отличался от романа с Испанией так же, как роман с одной женщиной отличается от романа с другой. Но были и интересные параллели.
*
Евреям от Бога завещано,
что душу и ум ублажая,
мы любим культуру, как женщину,
поэтому слаще — чужая.
Так, до изгнания испанские евреи не скрывали своего происхождения — напротив, даже подчеркивали оное, как и российские евреи до конца XIX века. И так же, как испанские марраны, многие евреи послевоенного Советского Союза пользовались любой возможностью, чтоб скрыть постыдный факт своего еврейства. С другой стороны, российский роман — наиболее загадочный и непонятный из всех трех. В Испании евреи жили полторы тысячи лет, в Германии — чуть ли не две. За это время действительно могут произрасти отношения, возникнуть симбиоз, развиться чувство причастности.
В России евреи к моменту начала романа жили всего-навсего несколько десятков лет. Вообще-то они появились в России куда как давно: по некоторым сведениям, ими был основан Киев. Но затем при Владимире Мономахе были изгнаны и снова оказались в России лишь благодаря разделу Польши в девяностых годах XVIII века. Россия неожиданно для себя и безо всякого на то желания стала обладательницей самого большого количества евреев в мире.
Об отношении евреев к новому отечеству говорят слова одного из блестящих русских военачальников, героя войны 1812 года — графа Михаила Андреевича Милорадовича: «Без евреев мы не победили бы в этой войне, и у меня не было бы всех этих орденов и медалей». Итак, лояльность, верность, усердие давно были проявлены и замечены, но любовь вспыхнула после реформ шестидесятых годов XIX века. Надо сказать, что накал этой страсти испугал изрядную часть коренного населения. Как писал М. Горькому один из его читателей: «С устранением антисемитизма Россия стала бы благоденственной страной, но евреи были бы там хозяева, а русские — рабы». Евреи этих опасений начисто не ощущали и старались еще больше: мол, непонимание рассеется и любовь расцветет пышным цветом. Мы вовсе не собираемся вникать в сложные отношения евреи—русские. Во-первых, этим и без нас масса народу занимается, что русских, что евреев, во-вторых, вся наша книжка вовсе не про это, а в-третьих, мы говорим исключительно о любовных коллизиях еврейского народа. Так что вернемся, как говорится, к нашим баранам.
Кроме идейных антисемитов и ярых противников этой любви (таких, как Достоевский, например), в русской интеллигенции мы встречаем и филосемитов (Соловьев, Бердяев). Тут надо сказать, что филосемиты в первую очередь были русскими патриотами, которые считали, что антисемитизм вреден русскому народу, поскольку отвлекает его от собственных существенных проблем. И наконец, были люди нейтральные. Они хотя и не испытывали теплых чувств к докучливому обожателю, но в силах были объективно отнестись к возникшей ситуации. Так, Чехов, например, устами своей героини-библиотекарши признавал: «Если б не молодые девушки-еврейки, библиотеку можно было бы закрывать». А потом пришла революция. Сперва февральская. Потом октябрьская. Тут евреи, так же как и русские, заметно раскололись. Среди участников первого бунта юнкеров против большевиков треть была юнкерами-евреями. Среди вождей противников большевиков — Винавер, Гоц, Мартов. Еврей Канегиссер стреляет в еврея Урицкого. Но ярый антисемитизм Белого движения положил этому конец. Белое движение изгнало евреев, Красное — открыло им объятия. И евреи кинулись в них со всем восторгом. На много, много лет. Мы не будем перечислять всех поэтов, композиторов, ученых, хозяйственников — и да, чекистов и партийцев. Они были всюду. Но главное — они уже не считали себя евреями. Самыми ярыми преследователями сионизма и иудаизма были члены Еврейской секции ВКП(б). Они в судорогах коллективного энтузиазма пылко строили новый мир, Царство Божие на земле. А когда дело было сделано, то вдруг обнаружили, что то, что они считали любовью, другие полагали насилием. Что России наскучила их назойливая привязанность. А они ведь (это очень важно и поэтому повторим) ну никак себя евреями не полагали и не осознавали, они напрочь не хотели быть другими и чужими. Пытаясь доказать свою верность, они шли на все, чтоб быть своими для упрямых россиян. Как заметил Михаил Светлов: «Чего они хотят — ведь мы уже и пьем, как они?» Ситуация была жалкой и никак не могла содействовать приятности облика притязателя на сердце России. Эту малосимпатичную черту евреев с горечью подметил философ Карсавин: «Мне стыдно за стыдящихся своего еврейства евреев». Отторгнутые евреи больно переживали свое двойственное положение.
Наш троюродный брат Лодик (царствие ему небесное) был весьма засекреченным конструктором ракетных катеров. В конце шестидесятых один такой катер, находившийся на вооружении египетского флота, потопил израильский фрегат «Эйлат». На следующий день, встретив в КБ своего приятеля (тоже еврея), Лорик растерянно сказал: «Как тебе нравится? Наш катер потопил наш фрегат…»
Принять ситуацию достойно, отказаться от надежды на ответную любовь евреи были попросту не в состоянии. Дело доходило до вещей воистину анекдотических. Так, Владимир Осипов, легендарный русский националист, диссидент, редактор журналов «Вече» и «Община», признался в лагере Михаилу Хейфецу, своему коллеге по заключению, что с идеей русского национализма его познакомил поэт Илья Бокштейн.
То, что ощущали россияне, остро и точно сформулировано оказалось в переписке Натана Эйдельмана и Виктора Астафьева. Трудно было найти русского человека, знавшего и любившего Россию больше Эйдельмана. Автор изумительных книг, тонкий исследователь, блестящий архивист, он дышал Россией, всей ее культурой и историей. И вот однажды написал письмо прекрасному прозаику Астафьеву.
Тут мы с местоимения «мы» перейдем на «я», ибо один из авторов был свидетелем этой переписки.
Много уже лет назад я оказался в числе первых слушателей первого письма той переписки. К Тонику Эйдельману я всегда испытывал невероятное почтение, что дружбе нашей изрядно мешало, но тогда — решительно, хотя несвязно и неубедительно — стал возражать. Многие помнят, наверное, что письмо это упрекало Астафьева в некорректности к национальным чувствам грузин — да еще тех грузин, гостеприимством которых он пользовался, будучи в их краях. Я сказал Тонику, что письмо это (еще покуда не отправленное адресату) выглядит неловко: будто некое послание провинциального учителя-зануды большому столичному лицу со смиренной просьбой быть повежливее в выражении своих мыслей. Я говорил и чувствовал, что говорю что-то не то и не по сути, и конечно, я не был услышан. И письмо было отправлено. А через короткое время (свой ответ Астафьев уже написал, и переписка эта обрела публичность) собирался я из города Пярну возвращаться домой в Москву. Так как приютивший меня Давид Самойлов уезжал в Таллин, то и я с ним увязался. Поэта Самойлова радостно и любовно встречали местные журналисты, и мы очень быстро оказались на какой-то кухне, где уже был накрыт стол для утреннего чаепития. Но Давид Самойлович сказал свои коронные слова, что счастлив чаю, ибо не пил его со школьного времени, и на столе явились разные напитки. Хозяев очень волновала упомянутая переписка, они сразу же о ней спросили; я было встрял с рассказом (Давид Самойлович был сильно пьян, в тот день мы начали очень рано), но старик царственно осадил меня, заявив, что он все передаст идеально кратко. И сказал:
— В этом письме Тоник просил Астафьева, чтоб тот под видом оскорбления грузин не обижал евреев.
И я сомлел от восхищенного согласия. Именно это я пытался тогда сказать Тонику, но все никак не мог сообразить, что именно я высказать хочу.
Ответ на то письмо тогда последовал отменный, до сих пор со смутным удовольствием я перечитываю послание Астафьева, когда оно мне попадается порой. Это была высокая — наотмашь — отповедь коренного россиянина случайному и лишнему в этой стране еврею. И державно - почвенная злоба и обида за родной народ российский — все в нем было замечательно. Некоторые строки, напоенные сарказмом, непременно приведу, их надо нам читать и перечитывать: «Возрождаясь, мы можем дойти до того, что станем петь свои песни, танцевать свои танцы, писать на родном языке, а не на навязанном нам "эсперанто", тонко названным "литературным языком". В своих шовинистических устремлениях мы можем дойти до того, что пушкиноведы и лермонтоведы у нас будут тоже русские, и, жутко подумать, собрания сочинений отечественных классиков будем составлять сами, энциклопедии и всякого рода редакции, театры, кино тоже приберем к рукам и — о ужас! о кошмар! — сами прокомментируем "Дневники" Достоевского».
Поеживаюсь и сейчас, перепечатывая это. Кто мешает ущемленным местным людям писать собственные песни? Разве, чтобы стать пушкиноведом, нужно что-нибудь еще, кроме способностей и готовности к нищенской зарплате? До белого каления раздражает бедного прозаика сам факт еврейского участия и во всем перечисленном, и во всем прочем, не названном.
Но это же как раз и есть еврейская точка зрения, глумливо пояснил мне соавтор: мы их любим и усердствуем, так почему и чем мы так им неприятны? С этим я ошеломленно согласился. Ибо ведь ответной любви — не было и в помине. А что касается замечательных поэтических строчек:
…Особенный еврейско-русский воздух…
Блажен, кто им когда-либо дышал… —
так ведь и это написал еврей Довид Кнут, от россиян такого мы не слышали ни разу.
В семидесятые годы СССР открыл евреям выезд. Это и было началом конца одного из самых волнующих романов еврейской истории. Конечно же, еще и посегодня мы находимся внутри этого процесса. И тем не менее те евреи, которые хотят стать русскими, могут добиться своего. Здесь и крещение, и смешанные браки. Те, кто хотят сохранить свою культурно-национальную особость, —уехали или уедут. И конечно же, есть те, которые, как бы это поприличнее выразиться, хотят и рыбку съесть, и усесться самым приятным образом. Как и свойственно такого рода людям, совершают они эти действия с грацией слона в посудной лавке, с тем замечательным отсутствием малейшего такта и редкостным бесстыдством, которое, увы, заметно свойственно евреям. Это и хасидские радения в Кремле, и хамство нуворишей, это и многое другое, что перечислять нам неприятно.
Сделаем только минутное отступление в генетику — науку, для нас невнятную и темную, но есть у нас гипотеза, которую не высказать нельзя. Когда-то ведь евреи завоевали землю Ханаанскую, и мы уже упоминали этот факт. А там издревле жили давние потомки Хама — да, того самого, знаменитого библейского сына Ноя. Легко предположить, что главная особенность этого предка (сделавшая его имя нарицательным) передалась в какой-то степени потомкам. А пришельцы, смешиваясь с местным населением усвоили черты его характера, слегка ослабив и разбавив их, естественно. Так не отсюда ли явились пресловутые еврейские бесцеремонность и настырность?
Что ж, есть люди, которые сидят на вулкане не из-за отсутствия достоверной информации, а по собственному желанию. И когда вулкан взорвется, им не на кого будет жаловаться, кроме как на себя самих.
Что же осталось от еврейско-русского романа? Ответим только за себя. Осталась огромная любовь к этой стране. К ее людям. К ее полям, лесам, городам и деревням. Осталось страшное ощущение причастности. К ее истории. К ее душе. И еще песни, которые многие поколения израильтян поют на иврите, в полной уверенности, что это исконно израильские песни, и которые мы, надравшись, поем хором по-русски. Например:
Летят перелетные птицы
Ушедшее лето искать.
Летят они в жаркие страны,
А я не хочу улетать.
А я остаюся с тобою,
Родная моя сторона,
Не нужно мне солнце чужое,
И Африка мне не нужна.
Конечно же, не нужна, какая там Африка! Музыка Блантера.
Эхо этого романа, раздирающее душу ощущение двойной причастности, принимает порой формы поразительные. Одному из нас однажды позвонила наша давняя общая приятельница и, чуть запинаясь, попросила ей помочь: захоронить прах отца, недавно умершего в Питере. А разговор наш — в Иерусалиме. Речь шла о распылении праха в Иудейской пустыне — такова была предсмертная отцовская просьба. И была всего лишь половина праха — вторую он просил оставить в Питере, в котором прожил свою жизнь и который обожал. А был он физиком, талантлив был необычайно, много сделал для науки и империи, а кто он — осознал на старости, отсюда и такое ярое желание соединиться со своим народом хотя бы в виде части праха. Было нечто символическое в нашем предстоящем действе, и сидели мы в машине молча, подбирая место, чтобы виден был оттуда Иерусалим — это входило тоже в просьбу к дочери. На склоне возле могилы пророка Самуила такое место отыскалось. Дочь вынула из сумочки старый школьный пенал, вытрясла оттуда горсть серого праха, и ветер аккуратно унес его, развеивая по пустыне. Так советский физик разделил себя посмертно, чтобы обозначить поровну свою любовь и причастность.
*
Забавно, как потомки назовут
загадочность еврейского томления
- евреи любят землю, где живут,
ревнивей коренного населения,
*
Питомцы столетия шумного,
калечены общей бедой,
мы дети романа безумного
России с еврейской ордой,
Что же до воспоминаний о романе, то ничуть мы в этом не уступим тем евреям из Испании, которые наверняка годами разговаривали о своем прекрасном прошлом (как евреи, вышедшие из Египта). Если в эти разговоры вслушаться, то возникает странная миражная картина: вовсе не было в России просто учителей-евреев, просто инженеров-евреев, просто техников-евреев и бухгалтеров-евреев. Были лишь начальники, директора (ну, замы в крайнем случае) — одни лишь командиры и распорядители. И всё было доступно им, и всё они могли достать. Один из этих устных мемуаристов пожевал губами, вкусно вспоминая, что у него было, и блаженно сообщил:
— А какие одеколоны я пил!
И еще об одном романе, суть которого можно вполне выразить известными словами: «Ибо сильна любовь, как смерть». Вот именно: как смерть.
Роман евреев с Германией достиг своего апогея в двадцатых годах XX века. Несколько цифр: в эти годы число смешанных браков с коренным населением достигает сорока пяти процентов. С 1921 года до 1935-го активно действует Союз национал-немецких евреев, выступавший на стороне нацистов, разделяя все ценности этой идеологии (за исключением, естественно, одной — мизерной, в сущности, в результате недоразумения…).
Можно сказать, что евреи в Германии появились раньше самих немцев — в IV веке они пришли сюда вместе с римскими легионерами и прилепились к этой земле. Слепотой, вызванной горячей привязанностью, они страдали издавна. Во время первого Крестового похода французские евреи, ставшие жертвой погромов, предупреждают своих немецких соплеменников об опасности, связанной с продвижением крестоносцев через Германию. «Спасибо, — отвечают немецкие евреи, — но с нами этого не случится». Эту свою глубокую веру они пронесут через века, вплоть до печей Майданека, Треблинки, Освенцима.
Немецкие евреи говорили на своем языке. Этот язык, на котором говорили не только они, но затем евреи всей восточной Европы, отличался от всех других языков, на которых общались евреи Изгнания. И не только тем, что его основой был средневековый немецкий. Он отличался тем, что был единственным, который евреи называли еврейским — идиш. Это удивительный язык, который трогает сердца даже тех, кто, нам подобно, знает на нем полтора-два слова. Как в свое время отметил Ломоносов, у каждого языка есть своя сфера приложения: на испанском с Богом хорошо говорить, на французском — с дамами любезничать, на немецком — ругаться, русский же ко всему пригоден. Поскольку про идиш, равно как про иврит, Ломоносов не написал, то мы хотим дополнить наблюдения мэтра российской науки и словесности. Так вот, иврит, как всем совершенно очевидно, — официальный язык Господа Бога. На нем Он диктовал Моисею заповеди, на нем Он говорил с пророками, на нем поносил сынов Израилевых и порой жалел их. Все это Он делает на иврите. Но смеется и плачет Господь на идише…
Роман, бурно расцветший в XX веке, зарождается в первой половине века XIX. Его приметы изрядно схожи с развитием русского романа. Так, дружок Лессинга (и даже прототип главного героя его пьесы «Натан Мудрый»), знаменитый философ Моисей Мендельсон (дед Феликса Мендельсона, композитора), пеняет королю прусскому Фридриху II за «нелюбовь к немецкому языку».
В XIX веке Гейне из своего парижского далека пишет: «О, Германия, возлюбленная моя недостижимая, моя любовь…» И тяжеловесным эхом звучат в XX веке слова Зигмунда Фрейда: «Все мое либидо принадлежит Австро-Венгрии».
Да, именно в Германии (Австро-Венгрия — часть немецкоязычного мира) были написаны основные главы еврейской истории в Диаспоре. Именно здесь евреи стали европейским народом. И здесь они (чего не было в других местах) участвовали в создании нации, верными сынами которой они себя считали: «Мы немцы Моисеева закона».
XIX век — это обилие еврейских салонов, ставших заметным явлением немецкой культуры. Приведем в пример берлинский салон Рахель Левин. Именно здесь зародился культ Гете. Сюда за честь считали быть приглашенными принцы и дипломаты, поэты и ученые, музыканты и философы. «Великой акушеркой немецкого духа» называли Рахель Левин. И снова эхом в XX веке звучат слова Томаса Манна: «В еврействе я ощущаю тот же самый артистически романтический дух, который составляет суть немецкого духа…»
А что же думает о себе «великая акушерка», к которой с величайшим почтением относятся лучшие люди нации?
А вот что: «Никогда, ни на одну секунду я не забываю этот позор. Я пью его с водой, я пью его с вином, я пью его с воздухом. Еврейство внутри нас должно быть уничтожено. Это святая истина». Хороший стиль был у фройлен.
В своем старании не только казаться, но и быть немкой она была совсем не одинока. Как правило (евреи все-таки народ пассионарный, то бишь страстный, склонный к крайностям), подобное старание часто доводит еврея до антисемитизма.
«Деньги — ревнивый Бог Израиля» — эти слова принадлежат Марксу.
Их там было много — евреев, без которых не только Германия не была бы Германией, но и мир был бы другим: упомянем лишь Фрейда и Эйнштейна.
К концу XIX века евреи селились не только в центральных городах, но и по всей провинции. Как и в России, парод с изрядным недоверием относился к этим людям. Еврейская любовь, как и во всех романах, была односторонней и безответной. Результатом явились разнообразные проекты, поданные по инстанциям. Самый мягкий из них назывался «Проект о переселении этих паразитических растений в Африку».
Первая мировая война стала индикатором патриотических чувств евреев. Самым популярным шлягером этой войны была «Песнь ненависти к Англии». Услышав ее, Чемберлен задумчиво отметил: «Она такая страстная — наверное, ее сочинил еврей». Он не ошибся: автором был еврей Лиссау.
Крупнейшим идеологом антисемитизма, как мы уже упоминали, был Рихард Вагнер. Его книга «Израиль в музыке» начинается дивным пассажем: «В своем труде я хочу отвлечься от мысли, что все мы в равной степени ненавидим евреев, и перейти к их пагубному влиянию в нашей музыке…»
Знаменитый пианист Иосиф Рубинштейн (нет нужды сообщать, что был он евреем) направил Вагнеру письмо, в котором после выражения глубокой солидарности с текстом просил об одной милости: позволению искупить вину за свое еврейство под сенью мэтра. Разрешение было получено. Так и жил Рубинштейн в Байрете. Делал фортепианные транскрипции опер учителя, исполняя их для гостей с присущим ему виртуозным блеском, а когда Вагнер преставился — застрелился на его могиле.
*
Мне слов ни найти, ни украсть,
и выразишь ими едва ли
еврейскую темную страсть
к тем землям- гДе нас убивали.
Конец этого романа хорошо известен. Памятником ему служит музей Яд ва-Шем в Иерусалиме. Это гора со множеством деревьев, каждое из которых посажено в честь праведника мира, имя которого написано на табличке, стоящей у корней. Так называют в Израиле людей разных национальностей, которые, рискуя своей жизнью, спасали евреев. В этом музее много всякого. И лабиринт — Долина Исчезнувших общин, и памятник полутора миллионам детей, погибшим в Катастрофе.
В Талмуде сказано, что убивший человека убивает не только его самого, но целый мир. Вот и здесь бесконечно отражается свеча, напоминая о том, что от ее пламени могли бы зажечься еще многие, целые миры, но… и звучат имена и возраст — восемь лет, три года, двенадцать лет… И висит над пропастью товарный вагон, в котором — в условиях намного хуже, чем для скота, — везли евреев на бойню. А еще есть там музей, где собраны работы художников, погибших в гетто и лагерях, и фотографии, и чего там только нет… Главное здание музея, после того как вас проводят через кошмарную историю самой большой в истории человечества гекатомбы, заканчивается обращенной в сторону Иудейских гор гигантской прозрачной стеной, метафорой одинакового финала всех романов. Этот музей надо посетить, даже если вы приехали сюда на пару дней. Без него вам никогда не понять эту страну и этот народ.
Почему же в тридцатых годах, когда все всем было ясно, лишь триста тысяч из полумиллиона немецких евреев оставили страну? Почему не все? Ответ в словах Манеса Спреера: «Я не верил слухам об Освенциме, потому что страшился. Я как смерти боялся разрыва с Германией».
Вот-вот. Страшна любовь, как смерть…
Что же осталось после романа? Остался язык идиш, который все-таки выжил и который пестуют сумасшедшие энтузиасты. В Галилее, в Тефене — Музей немецкого еврейства. Остались люди, которые в третьем поколении считают себя немецкими евреями. И наконец, остался страшный отпечаток в психологии народа, отпечаток, которому еще долго не суждено стереться.
А что же Самсон? Да все то же самое: не мог устоять этот косматый потомок сынов пустыни перед волшебным очарованием заморской принцессы. Перед утонченностью и изысканностью культуры повседневной жизни, перед продуманностью торжественных церемониалов; и безыскусные объятия девушек его племени — разве могли они сравниться с искушенными ласками прекрасных женщин Филистии? И когда однажды здесь, в долине Сорек, он встретил женщину, которую звали Далила, то ничего уже поделать с собой не смог. Она предавала его неоднократно, и он знал об этом, но прощал ей все, ибо любил ее так, как любят люди по-настоящему сильные, — больше себя самого. С помощью Далилы, как известно, филистимляне схватили его, лишенного прежней силы, и выкололи ему глаза. После чего Самсона отвели в Газу (будь она неладна!), где он от молодецкой удали когда-то вырвал и утащил городские ворота. Там он и покончил жизнь самоубийством, прихватив с собою тьму филистимлян. Посещать место, где произошла эта героически-трагическая история, не рекомендуется (сами видите, Газа уже тогда была пакостным местом, а сегодня — еще хуже).
Похоронили Самсона там же, где он родился, — неподалеку от киббуца Цора.
Проезжая мимо киббуца или посетив его для дегустации отменного вина, которым он славен, посмотрите вокруг — на горы, поля, леса… Посмотрели? Так знайте: это было здесь.
Судя по Библии, основным занятием колен Израилевых в период Судей были драки и войны друг с другом. Время от времени их всех вместе и по отдельности трепали филистимляне, но скорее по привычке, чем по нужде, поскольку никакой угрозой они для филистимлян не являлись. Таковым было положение дел до появления на свет человека по имени Самуил. Самуил работал пророком. Пророки были, как правило, плохо одетые люди, типа юродивых, которые народ стыдили, предвещали кары и несчастья, всячески внушали нравственные чувства. Народ их, естественно, не очень любил, но побаивался, ибо Господь возымел привычку говорить через пророков. Впрямую говорить с евреями Он не решался или брезговал. Надо сразу сказать, что, несмотря на непрезентабельный вид и несколько экзальтированное поведение, пророки эти проповедовали довольно дельные вещи, хотя часто неосуществимые, но тут надо сделать скидку — всякого может занести в устном творчестве бог знает куда. А вообще-то… Впрочем, стоит ли говорить о том, что идеи человеческого равенства, идеи социальной справедливости впервые были высказаны здесь, на этой земле, именно этими странными людьми, которых вряд ли допустили бы в приличное общество Лондона, Парижа и Москвы. И столь же зряшно — сокрушаться о том, что идеи эти так и остались идеалами, хотя с тех пор прошло три тысячи лет.
Конечно же, к дельным словам этих людей и тогда никто не прислушивался. Честно говоря, складывается такое впечатление, что наиболее трудной задачей в истории человечества всегда являлась попытка доказать современникам, что дважды два — четыре. А наивных людей, которые упрямо продолжают эти попытки или просто прокламируют эту нехитрую истину, подвергают поношению и надругательству. Это еще в лучшем случае. Когда-то в юности сын одного из авторов написал в школьном сочинении о пьесе Грибоедова: «Людей, которые искренне болеют душой за общество, общество искренне считает душевнобольными». Сформулировано крайне точно. Короче, мы хотим сказать, что если вы вдруг вспомните выражение «Нет пророка в своем отечестве», то имейте в виду: впервые это было замечено именно здесь.
Напомним, что евреи в ту эпоху проводили всё свое свободное время в драках друг с другом и с филистимлянами. И если друг с другом им (по очереди) везло, то с филистимлянами, естественно, — нет. Причем до такой степени, что филистимляне захватили ковчег Завета и утащили к себе в город Ашдод. Но ничего хорошего (для похитителей) из этого не вышло: ковчег стал устраивать филистимлянам жуткие проблемы. Поначалу он изуродовал роскошную статую местного бога Дагона. Довольно диковатое поведение: зачем произведения искусства калечить? Но потом он одумался и прибегнул к более изощренным способам: сперва покрыл кожу бедных аш-додцев «мучительными наростами» (может быть, эти ребята просто перебрали с солнечными ваннами?), после чего произошел настоящий мышиный набег. Суеверные филистимляне отнесли и эту напасть на счет ковчега, а на тех редких здравомыслящих, которые говорили, что не худо бы помойки почистить, махали руками. Короче, на всякий случай ашдодцы отослали ковчег в город Гат, но вместе с ковчегом туда явились и наросты. Жители Гата, недолго думая, переправили проблематичный трофей в Ашкелон.
Здесь мы хотим ненадолго отвлечься от нашего повествования, чтобы сказать пару слов об этом милом приморском городе. Для туриста его основной (помимо пляжей) достопримечательностью является парк, в котором сохранились древние стены города, римская базилика, греческие и римские статуи (точнее — то, что от них осталось), развалины византийского времени. Но главное — в этом парке стоят недавно раскопанные самые древние в мире арочные ворота! Их выстроили ханаанцы в XVIII—XIX веках до н. э. Довольно внушительное сооружение для тех лет и этих мест. Согласитесь, что возможность пройти через самые древние в мире ворота — шанс, который глупо упустить. А теперь вернемся к приключениям ковчега.
Ашкелонцы не обрадовались подарку, потому что вид покрытых наростами жителей двух соседних городов у них никакого энтузиазма не вызывал. Немедленно погрузили они ковчег на телегу, и в такой панике пребывали эти несчастные люди, что вместо лошадей или на худой конец мулов — запрягли коров, которые обреченно потащили телегу на восток. Так ковчег прибыл в город Бейт-Шемеш, где по инерции пригробил еще и пятьдесят тысяч евреев. В общем, приносил он одни несчастья.
Взаимные потасовки продолжались, и народ, уставший от того, что всюду полный беспредел, возопил: «Хотим начальника! И не многих, как судьи и пророки, а одного! Даешь царя!!!» Вот тут на арену и выступает пророк Самуил. Пророк как пророк, только с потомством было у него нехорошо. В том смысле, что детишки на руку были нечисты, то бишь попросту взятки брали, на что народ немедля Самуилу указал: мол, ты пророк и человек приличный, но уже, пардон, в годах. И что же — нами эти отморозки будут управлять после тебя? Не согласные мы. И снова завели свою песню: «Хотим царя. Как у других».
Деваться Самуилу стало некуда, ибо народу отказать было нельзя. В поисках подходящей кандидатуры Самуил повел себя, как опытный политтехнолог эпохи развитых видеокоммуникаций: главное — это хорошие внешние данные и фотогеничность. Руководствуясь этим, Самуил обозрел родной народ и обнаружил парня по имени Саул, который мало того, что был красавчик, просто вылитый Ален Делон, но еще — «был выше всего народа». То, что происходил парнишка из захудалого колена Вениамина, пророка не смутило: это даже демократично. «Cheese!» — крикнул он парню, и, когда убедился, что зубы у него здоровые, судьба бедного Саула была решена. Так абсолютно неожиданно для себя самого и безо всякого на то желания стал Саул царем.
А теперь поставьте себя на его место: живете вы тихо-мирно, никому не мешаете, занимаетесь сельским хозяйством, животноводством, навоз таскаете, и вдруг — трах-тарарах — из грязи в князи. И это при полном отсутствии знаний в области систем управления, экономики, геополитики и всего такого прочего. И разумеется, при наличии целой кучи завистников и просто искренне недоумевающих граждан: ну почему именно он?
Другой на его месте растерялся бы или в целях упрочения авторитета пригробил пару сотен людишек, но Саул повел себя в высшей степени достойно. Тех, кто на него губой тряс, он не только не тронул, но, что интересно, и другим не дал. А затем быстренько стал сооружать армию. Поначалу он надавал по шее аммонитянам и, войдя во вкус, обрушился на филистимлян. Первую свою победу он разделил с сыном своим Ионафаном, и случилось это к северу от иерусалимского квартала Неве-Яаков. Сам же царь продолжал жить в родной деревушке Гива. Гива на иврите значит «холм», и холм этот до сих пор стоит, как и стоял. Только теперь там живут арабы, не имеющие никакого сентимента к еврейской истории. Те исторические камни, которые там когда-то были, они растащили для собственных нужд, поэтому смотреть там совершенно нечего, разве что недостроенную (из-за отхода территории к Израилю в результате Шестидневной войны) виллу иорданского короля Хусейна, торчащую на самой вершине холма, на том самом месте, где, вполне возможно, стоял домик царя Саула. Впрочем, ее тоже смотреть ни к чему — каркас, он и есть каркас, и его вполне видно с дороги в Неве-Яаков по левую сторону. А если ехать обратно, то по правую.
Успехи еще никому большой любви не приносили. А точнее — те, кто любил, тот и продолжает любить, несмотря на эти успехи, а те, кто недолюбливал, тот и продолжает недолюбливать, только еще сильнее. В этом, разумеется, ничего нового нет. Печально только, что к недовольной публике присоединился пророк Самуил. По-человечески понять старика можно: дети, какие ни есть, а все же своя кровь, но их на царство возвести не удалось. Опять же раньше сам командовал, а теперь другой, и, что всего обиднее, сам же его назначил. И царствует как-то странно — к людям прислушивается: «Я боялся народа и послушал голоса их» — надо же, какой демократ.
Короче, поговорив с Богом и получив Его одобрение (подтвердить некому и приходится верить на слово), он стал под Саула копать и втихаря подыскивать новую кандидатуру. На наш вкус, не очень это красиво, но из истории слово не выкинешь (без того, чтобы вставить другое или два)… Естественно, новая кандидатура должна была быть во всем противоположна предыдущей — так оно и произошло. Во-первых, парнишка был совсем молоденький, малорослый, седьмой сын из захудалого семейства. (Это наводит на мысль, что Самуил, скорее всего, рассчитывал мальчишкой управлять.) Зато был он, как сказано, смазливый блондин, рыжеватого оттенка, с красивыми глазами. Семейка жила неподалеку, в Вифлееме. С бабкой этого парнишки произошла трогательная история, описанная в библейской Книге Руфи. Мы эту историю пересказывать не будем, кто хочет — пусть сам читает, а поля, где эта самая Руфь сыскала свое счастье, — вот они! — если смотреть из Иерусалимского района Гило на восток, то впереди и справа. А еще надо заметить, что Руфь эта была моавитянка, то бишь и не еврейка вовсе, и слава богу, что родился ее внучек в те далекие смутные времена, потому что сегодня у него, по причине такой бабки, столько проблем с раввинатом было бы, что ни о каком царстве и речи быть бы не могло, а тогда — пожалуйста. Короче, Самуил втихаря помазал отрока елеем, после чего умер. Не сразу, но умер. Похоронен он в своей гробнице на холме у шоссе напротив Гиват-Зеэва. Именно с этого места впервые увидели Иерусалим крестоносцы и назвали его горой Радости.
Именно тут заслонил рукой глаза Ричард Львиное Сердце, ибо поклялся не видеть Иерусалим, если не сможет его взять.
Да, мы совсем забыли сказать, что отрока звали Давид. Мы ничуть не сомневаемся, что вы и сами давно догадались (наши книги читают люди исключительно интеллигентные и образованные, которым они, собственно, и на фиг не нужны), так что имя его мы сообщаем больше для порядка.
Меж тем царь Саул впал в депрессию. Конечно, на это у него хватало причин, но судя по всему, в данном конкретном случае депрессия была результатом безобразного состояния дворцовой музыкальной команды. Стыдно сказать, но играли они так бездарно и фальшиво, что царь не выдержал и возопил: «Найдите мне человека, ХОРОШО играющего, и представьте его ко мне!» И таким человеком оказался именно Давид. В результате он стал царским любимчиком и оруженосцем. Эту поучительную историю необходимо рассказывать всем детям, которых мучают фортепиано, скрипкой и другими пыточными инструментами. «Играй, мерзавец, гамму, играй, может, царем станешь!» Но это мы отвлеклись. А тут как раз филистимляне очухались и захотели реванша, поскольку у них обнаружилось новое секретное оружие. Этим оружием был великан Голиаф — страховидное существо неимоверных размеров и силы.
Итак, сошлись армии в долине Ха-Эла, где проходит шоссе из Бейт-Шемеша в сторону КирьятТата, неподалеку от бензоколонки. Если смотреть на запад, то слева будет местечко Ли-Он, где живут наши друзья, чудные люди Женя и Арье Гилат (их зять, живущий там же, выращивает органически чистые овощи и готовит дивные маслины), а справа — горка, где как раз был лагерь и силач Голиаф с нетерпением ждал битвы. Итак, все приготовились к сражению, и тут филистимляне говорят: «Зачем проливать лишнюю кровь, мы все-таки с вами не в темном Средневековье живем: давайте выставим по одному человеку. Наш победит — вы наши рабы, ваш — мы ваши».
Ударили по рукам. И тут вышел Голиаф. Сорок дней не могли израильтяне найти подходящего соперника, и сорок дней «выступал филистимлянин тот утром и вечером и выставлял себя». А на сорок первый появился Давид (он до этого, поскольку старшие братья были призваны в армию, вернулся домой следить за хозяйством). И опять Саул проявил себя человеком. «Мал ты, — говорит, — куда тебе с таким чудищем тягаться?» Но Давид исхитрился уболтать царя. Такая способность убалтывать называется красноречием, а этого дара у Давида было в избытке. В дальнейшем он употребил свой талант на сочинение псалмов, которые вот уже три тысячи лет неизменно входят в список литературных бестселлеров.
Саул, добрая душа, еще свои доспехи предложил Давиду, но тот разумно от них отказался (больно велики ему они были). Обменявшись с Голиафом теплыми приветствиями, Давид метко запустил сопернику камнем в лоб, и на том дело было кончено.
И это было здесь! А место это называется Хурват-Ха-нот, и есть в нем множество всякого интересного, а в том числе — и могилка бедного Голиафа.
Карьера Давида пошла в гору. Саул, разглядев помимо музыкальных и другие незаурядные таланты юноши, определил его в генералы. Давид не посрамил доверия и частенько радовал царя обрезками крайней плоти врагов. Сегодня крайняя плоть обрезанных младенцев используется для изготовления какого-то лекарства (так мы слышали), а в те времена ей вообще никакого употребления не было. Но был обычай в доказательство победы приносить головы убитых врагов. Этот странный и непонятный отход Давида от традиций легко объясняется его юными годами и хрупким сложением: обрезки крайней плоти таскать, конечно же, легче, чем головы. Короче, все шло как нельзя лучше: карьера, с царским сыном Ионафаном закадычные дружки, и как венец всему — женитьба на царской дочери Мелхоле, по-простому Михаль, и в довершение — дикая популярность в народе. Вот она-то все и сгубила. Царь взревновал. И по-человечески его понять можно. Здесь вообще такая страна, что всех понять можно, поскольку каждый по-своему прав. Как говорится в старом еврейском анекдоте про раввина, к которому обратились двое тяжущихся. Выслушал раввин первого и говорит: «Ты прав». А потом выслушал второго и говорит ему: «И ты прав». — «Но, ребе, — вмешалась жена раввина, — не может быть, чтобы они оба были правы». — «О, — сказал раввин, — и ты права!» Вот такое — отчаянное, можно сказать — положение, и длится оно уже три тысячи лет с гаком. Короче, Саул решил от Давида избавиться. Саул! Такой замечательный, славный человек, а вот и его не миновал неизбежный закон: нет власти без, как это говорится, необоснованных репрессий, вопрос только в количестве жертв. А что первые кандидаты для репрессий — это наиболее близкие, так это и кошке понятно. Когда же сын Ионафан пытался урезонить папашу, тот в него метнул копье и хорошо, что промахнулся, иначе знаменитая картина Репина «Иван Грозный убивает своего сына» называлась бы по-другому.
*
Поделиться книгой: