Риск.Молодинская битва.

И оказалась усадьба князя Воротынского на пути от Кремля к новому царскому дворцу, который царь Васи­лий любил и в котором часто живал, даже принимал там послов, решал судные тяжбы.

«Специально зовет в новый дворец, чтобы мне спод­ручней», — тешил самолюбие князь Иван Воротынский, направляясь к ожидавшему его стремянному57 .

Однако гордость за прилюдную царскую милость все же не отвлекла его от мысли о предстоящем походе крымцев на Москву. Князь был совершенно уверен, что этот поход состоится и что вполне возможно левое крыло крымского войска пойдет именно через его вотчину, но царь повелел встать с князем Андреем в Коломне, стало быть, придется звать всю дружину, а стольный град его окажется почти беззащитным. А там княгиня-то на сно­сях, ее в Москву не увезешь.

«Попытаюсь убедить Василия Ивановича. После пар­ной да кубка доброго вина сподручней будет еще раз вы­сказать свое мнение».

Но разговор сложился еще до трапезного стола. Попи­вая квас между заходами в парную, вел царь разговор с князем Воротынским о делах государевых, даже о пред­стоящей свадьбе на Елене Глинской58 , шаг, который все служивые Государева Двора меж собой осуждали. Царь будто исповедовался князю Воротынскому, оправдывая это решение, и вдруг неожиданно для собеседника пере­менил тему разговора. Спросил именно о том, о чем были думки Ивана Воротынского.

— Ты сказывал на Думе, нойон из стремянных твоих. Верить ему можно?

— Тебе, государь, верю, да себе. В остальном — сомне­ваюсь. Оттого за языком станицы посылал. Я повелел ма­лой дружине всю ночь гнать, чтобы сотника и мурзу ты самолично допросил. В пыточной, если нужда потребует.

— Это, конечно, можно. Только, думаю, ты успел с ни­ми основательно поговорить. Все уже вытянул, что им ведомо. Теперь шпиль их железом каленым, не шпиль — ничего путного не добавят.

—  Так-то оно так. А вдруг? Царю открыться — не кня­зю. Прикидывал я, не сегодня завтра Магмет-Гирей дви­нет свою рать разбойничью.

—  Успеем на Оке крепко встать. Нам ближе и сподруч­ней.

—  Не пойдет, мыслю, на Оку. В Казань спервоначалу наведается. Свалив ее, ополчит. Полета тысяч ратников, конных и пеших, поднимет. Черемисы одни чего стоят!

—  Не вдруг подомнет Казань. Шигалей не вынесет ему ключи. Простоит Гирей у стен казанских не одну неделю. Думаю, повернет от них, несолоно хлебавши. Только у меня такая мысль, ни на какую Казань он не пойдет. Ко­варство очередное. Мы — во Владимир, да на Мещеру полки, в Нижний Новгород, а он — по Сенному шляху пойдет. На Тулу, потом и — к Москве. Может, конечно, и через Коломну, по Муромскому шляху. Литва тоже не упустит Смоленск осадить. Растопыривши пальцы, что можем сделать?

—  Нойон, бывший мой стремянный, передал, что к Магмет-Гирею примкнул атаман Евстафий Дашкович5 ' со своими казаками. Когда Евстафий от Сигизмунда бе­жал, батюшка твой, светлой памяти, приласкал его, да и ты, государь, жаловал его, только верно говорят: сколько волка ни корми, он все одно в лес убежит. Так любой изменщик. Стремянный мой бывший велел ска­зать, что немалая с Дашковичем рать казачья. На ко­нях борзых.

—  Дашкович?! Ну, тогда ясней ясного. Изменщик этот Литве нынче верен. Теперь к ворожее ходить не нужно и так видно коварство Литвы. Дашкович украины мои хорошо знает, воеводил там, потому, думаю, его литвины и направили к Гирею, чтобы дороги указывал, да броды и переправы легкие, ближний бы путь к нам определил. Однако успеют мои полки ратные встать на Оке.

Нет, ничего не получалось у князя, Василий Ивано­вич нисколько не поддавался на его убеждения. Чтобы не вызвать царского неудовольствия и не быть изгнанным из бани и из путевого дворца, Воротынский решил отсту­питься. До того, как малая его дружина не представит царю языков.

«Бог нас рассудит, если польется христианская кровь ».

— Пошли-ка, — прервал затянувшуюся паузу царь Василий Иванович, — еще разок похлестаемся, потом и попировать можно, благословясь.

***

Домой князь Воротынский вернулся поздно вечером, но дворня и дружинники ждали его: вдруг какая надоб­ность в них окажется, но тот даже попенял за переусерд­ствование:

— Чего зря маетесь. Завтра — в поход.

Сам князь тоже, не медля нисколько, направился в опочивальню, на ходу отвечая мамке о здоровье княги­ни, о том, скоро ли она подарит наследника, и слушая ее ворчание:

— Чего-эт басурману Магмету не сидится в своем са­рае? Княгинюшке рожать приспело, а муж ейный — на рать. Поганцы-нечисти. Вздохнуть вольно не дают. Не­ужто Бог и святая Богородица, заступница наша, не на­кажет сыроядцев?

— Определенно накажет, если мы сами к тому же за себя сможем постоять…

— Не богохульствуй, княже. На все воля Божья, про­сти мою душу грешную.

— Не серчай, ворчунья моя любезная, иль я Богороди­цу не почитаю? Помолюсь ей на сон грядущий, чтоб не отвела лика своего светлого от нас грешных.

— Помолись. Помолись.

С петухами засуетился княжий двор, укладывая запа­сы для похода, шатры, еще раз проверяя сбрую и подво­ды. Хотя и ратника двор, воеводы, и все здесь приспособ­лено для скорого сбора в поход, все припасено, провере­но-перепроверено (не дай Бог в походе, а тем паче в бою, случится что по недогляду, и князь разгневается), но лишний глаз все же не помешает.

Трапезовал60 князь с теми дружинниками, с кем, ме­няя коней, скакал спешно к царю, посетовал:

— Не внемлет государь слову моему. Только в Колом­ну да в Серпухов полки шлет.

— Чего ж это он? — оглаживая окладистую бороду, удивился стремянный Никифор, прозванный Двужилом. Он и вйрямь был двужильным. Не знал усталости, мог скакать без отдыха сутки, а если приспичит, то и двое-трое. Рука его с мечом либо с шестопером не ведала

усталости: короткой ли была сеча или длилась долго — он, не утомляясь, пропалывал ряды сарацинские пога­ные. Боевой топор его был тяжелее, чем у всех, стрелу пускал Никифор дальше всех из княжеской дружины. Сколько раз выходил на поединок перед сечью, всякий

раз повергал супостата. А это — добрый знак русскому воинству. Половина победы.

— Прими мой совет, светлый князь, — продолжал Ни­кифор. — Не уводи свою дружину из своей вотчины. Не ровён час, Литва всколыхнется, иль какая заблудшая тысяча крымцев к Угре повернет.

— Прав ты. Я тоже об этом думал. Только как госуда­рю объяснить? Скажет: труса празднуешь.

— Малую дружину всю с собой возьми. Она вот-вот подъедет. Коней сменить долго ли? А за большой пошли, только не всю призывай к себе. Оставь добрую половину. Иль кто в Коломне считать твоих дружинников станет?

— И то верно. Но об этом мы с тобой отдельно погово­рим. Через малое время я к царю отправлюсь. На моле­бен. Как языков доставят — вези в Разрядную избу. И мне дай знать.

— Понятно.

После трапезы уединились князь и стремянный Ни­кифор. Усадил князь напротив себя верного слугу своего, кому полностью доверял. Заговорил:

— Ты в Коломну со мной не поедешь.

— Пошто, князь, так? — удивленно спросил Никифор и погладил свою окладистую бороду. — Иль недоволен мной, княже, присяжным своим?

— Доволен, Никифор, оттого и поручаю самое важное для меня. Как тронусь я с малой дружиной в поход, ты — в вотчину мою. Отбери половину самых удалых и силь­ных для себя, остальных пошли ко мне, в стан Коломен­ский. Да чтоб не мешкали в пути. А с отобранными го­товь к обороне Воротынск. Весь городской люд подними, хлебопашцев собери. Поправь стены и башни, припасов заготовь, колодцев нарой побольше.

— Ас княгиней как, если Бог даст, разрешится благопо­лучно? Не ровён час, не удержим стольного твоего града.

— Для того и позвал. Сам лично разведай, в порядке ли гать на Волчий остров, где охотничий мой терем. Как станицы казачьи иль сторожи донесут, что крымцы при­ ближаются, княгиню с наследником моим — да ниспош­лет Господь княжича — отправляй на Волчий. Гать, где она выходит на твердь, порушь. Стену поставь с бойница­ми. Пищалей и зелья для них в достатке заготовь.

— Думаю, и без пищалей надежно. Болото, оно и есть — болото. Кому оно под силу, если гать порушим.

— Береженого Бог бережет.

— Все исполню. Не сомневайся, князь. С тыльной сто­роны на остров тоже есть путь. Трудный, но проходи­мый. Особенно зимой и даже весной. Очень малое число знает его, но и там положу засеку. И засаду посажу.

— Ладно тогда. А теперь пусть коней седлают седлами парчовыми. Мне же — зерцало61 золотое. Для похода пусть бехтерец62 припасут. Как только языков доставят, немедля отсылай их ко мне.

Вышло, однако же, что не успели князь и те дружин­ники, кому надлежало сопровождать его в Кремль на мо­лебен, облачиться в парадные доспехи, как показалась у ворот малая княжья дружина с татарскими мурзой и сот­ником. Князь Воротынский доволен. Самолично пере­даст царю знатных пленников. Вновь появилась у него надежда уговорить государя хоть бы один полк послать в Нижний Новгород и Владимир, а потом еще и Коломну подкрепить стрельцами, казаками и детьми боярскими. В дополнение к тому, что посылает он туда сегодня.

Увы, не свершилось и на сей раз. Государь, перед ли­цом которого предстали со связанными руками знатные татарские языки, повелел:

— В пыточную их. Провожу рать, сам в башню наведа­юсь. — И к Воротынскому: — Поспешим в Успенье божь­ей матери. Патриарх сам благословлять станет.

— Челом бью, государь, — понимая, что настаивать на своем потом будет бесполезно, Воротынский решил выпросить себе малое послабление. — Дозволь через день догнать князя Андрея Ивановича. Дружина моя малая только-только прискакала. Коням отдохнуть бы.

— Будь по-твоему. Главного воеводу князя Вельского извести.

«Юнец еще, а ишь ты — главный воевода, — кольну­ло самолюбие князя Воротынского. — Не по сеньке шап­ка. Иль рода нашего Вельские знатней?!»

Однако недовольства своего никак не выказал. Отве­тил, покорно склонив голову:

— Как велишь, государь.

Не вспомнил государь Василий Иванович о большой дружине князя, и это навело Воротынского на мысль ос­тавить ее всю в уделе. Нужна она там будет. Очень нуж­на. Когда передавал князю Дмитрию Вельскому разговор с царем, специально не упомянул о большой дружине. Так и сказал:

— Государь дозволил мне с дружиной моей малой спу­стя день идти в поход.

— Дозволил раз, значит — дозволил, — равнодушно воспринял сообщение Воротынского главный воевода. — В Коломне стоять будешь. С великим князем Андреем, — и добавил, понизив голос, чтобы никто не услышал, не дай Бог: — Он в ратном деле не мастак, тебе ему советы

давать, а битва случится, тебе воеводить. На меня не рас­считывай. Я в Серпухове стану. Гонцов туда шли.

«Ишь ты! От горшка два вершка, а туда же. Воевода! Мастак в ратном деле!»

Нет, не позволяла родовая гордость воспринимать без недовольства все, что говорит князь Вельский, ибо ему, Воротынскому, и по отчеству и по ратной умелости, а не юнцу заносчивому, стоять бы главным воеводой. Но что он мог поделать, если на то воля государя Василия Ива­новича.

«А дружину не трону из вотчины. Не трону!»

Но сомнение все же возникло, как его действия вос­примет царь, если вдруг узнает, что только с малой дру­жиной пошел он, Воротынский, на Оку, осерчать может. И попадешь в опалу. Да и не по чести это.

На литургии стоял, принимал благословение патриар­ха, домой возвращался, а все никак не унималось в его душе противоборство чести и бесчестия, хотя и убеждал себя, что, оставляя в вотчине своей дружину, обережет тем самым цареву украину от разорения, перекроет об­ходной путь крымским разбойниками.

«Нет! Не возьму!» — какой, казалось бы, раз твердо решал, но успокоения не наступало.

Победил в конце концов принцип: своя рубашка бли­же к телу. Послал князь в свой удельный град Никифора Двужила с единственным повелением:

— Вотчину сбереги, но особенно — княгиню с наслед­ником, Бог даст, благополучно она разрешится. Всю большую дружину тебе оставляю. Воеводь.

Весьма удивился Никифор такой воле княжеской, но перечить не посмел. Ответил покорно:

— Понятно. Все исполню.

— Сегодня же скачи. Не ровён час, отколет Мухам­мед-Гирей пару тысяч по Сенному шляху на Белев. Оку обогнут крымцы, как прежде бывало, и — на моей вотчи­не. Через Угру потом и — куда душа пожелает: на Тулу, на Серпухов, на Москву… Я на месте Гирея так бы и по­ступил, чтоб о Казани никакого сомнения не возникало, послал бы на Козельск, Одоев какую-то часть своих сил. Так что поспешить тебе следует. Ни дня не медля столь­ный мой град к осаде готовь. На Волчьем острове для княгини все, как говорено, устрой.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Никифор Двужил поскакал в Воротынск не мешкая, взяв с собой только коновода с парой заводных63 коней. По Калужской дороге. Обычно, когда князь находился в Москве, именно по ней при необходимости посьугали к нему вестовых. Двужил считал, что дворяне от лазутчи­ков вполне могут получить какие-либо новые вести и по­шлют с этими новостями гонца к князю, а разминуться с ним весьма нежелательно. Предположение, как оказа­лось, было не беспочвенным. С вестником из Воротынска Никифор Двужил повстречался, миновав более полови­ны пути, у деревни Детчино.

—  Чем порадуешь князя нашего?

—  Невелика радость. Дворяне и горожане челом ему бьют: не брал бы он с собой, если на рать пойдет, всю большую дружину. Разъезд порубежный намедни с крымцами схлестнулся. Пяток из них заарканили. По­началу предположили, что сакма64 шла разбоить, но в пыточной дознались, что лазутчики они. За языками по­сланы. Что б, значит, выяснить, велика ли охрана в Одоеве, Воротынске и иных крепостях. На Козельск, при­знались, тоже лазутчики посланы. На Калугу и Тулу. Вот такая радость.

—  Не берет князь большой дружины. С малой пошел сидеть в Коломне.

—  Слава Богу!

—  Слава-то — слава, да как бы боком князю эта слава не вышла…

—  Самовольно, стало быть? Ништо!

—  Ладно, не станем охать прежде времени. Ты князю о языках весть доставь. На Тарусу сверни. Через Серпу­хов и Ступино в Коломну. Воеводу Серпухова в извест­ность поставь. Да и городовиков Тарусы и Ступина не обойди молчанием.

—  Само собой.

—  Ну, а еще что есть за пазухой?

—  Письмо перехватили. Ширни какой-то извещает

Магметку об убийстве главного мусульманского муллы в Казани. И добавляет: все, мол, готово.

— Странно! Что в Казани советник ханский делает? Не иначе как ковы65 плетет.

— Кто их, басурман, разберет. Не поделили своего бо­га — Аллаха.

— Не скажи. Без смысла ничего не случается. Ты письмо непременно довези.

— А то!

Если гонец не придавал особого значения перехвачен­ному письму — сказали доставить своему князю, значит» так надо, — то Никифора Двужила, более осведомленного о разворачивающихся событиях, оно словно плетка под­стегнуло. Не столько признания пленных крымских ла­зутчиков подсказали ему, что необходимо спешить, сколь­ко последние слова ханского советника: «Все готово».

«Прохлаждаться некогда!» — понял Никифор.

Теперь его конь более рысил, чем шел шагом, княже­ский посланец часто пересаживался с одного коня на другого, немного отдохнувшего без седока. Пересажи­вался как ордынцы, не сбавляя хода. По пути он проду­мывал каждый свой будущий шаг, думал, как без суеты, но споро подготовить город к обороне, но главное, пере­править княжну за болото, быстро и тайно.

Подъезжая к Воротищам, Двужил с удовлетворением отметил, что воротниковая стража усилена, а в надврат-ной веже66 не один, а двое наблюдателей.

Вроде бы странное название главных городских ворот, но оно привычно, ибо пришло из незапамятных времен. Ворота крепкие, кованого железа, на каменных опорах. Никаким тараном не прошибешь, да и не подтянешь его к ним. Как раз у того места, где Высса, встретившись с обрывистым холмом, круто поворачивает, обходя его и становясь естественным препятствием для штурмую­щих, мудрые предки поставили ворота; низинную же часть огородили они высоким земляным валом, перед ко­торым еще и ров вырыли. От Выссы его отделяла пере­мычка. Она же служила дорогой к Воротищам. При приближении ворогов перемычку рушили, и ров заполнялся водами Выссы. Со временем и по земляному валу, и по крутому склону холма возвели крепкую дубовую стену, с заборолами67 и частыми вежами. Горожане за ней стали чувствовать себя еще спокойней. Проломить укрепления могли бы стенобитные орудия, но крутобокий холм, мес­тами обрывистый, оставался крепким для врага ореш­ком.

«Отберу самых метких стрельцов, — наметил для себя Никифор Двужил. — Расставлю по всей стене, пусть се­кут из самострелов пушкарей турских. Татары же не ма­стера палить из пушек ».

Охрана дала знать в детинце, что Воротища миновал воевода малой дружины и стремянный князя Ивана Ми­хайловича Никифор Двужил, и его вышли встретить на­ходившиеся в детинце дворяне, чтобы узнать первыми о воле княжеской, кому из них управлять во время его от­сутствия. Каждый уповал на то, что именно ему будет до­верена столь почетная обязанность.

Никифор Двужил понял это по их недоуменным ли­цам, когда объявил волю князя.

— Князь Иван Михайлович очинил меня воеводой всей дружины, велев оберегать и стольный град его, и всю вотчину. Собирайте совет княжеских дворян, пош­лите за теми, кого здесь нет. Я всем объявлю княжескую волю. Нам вместе ее исполнять.

Времени на сборы Двужил дал немного, но его хвати­ло, чтобы побывать в своем доме, повидать семью и пере­одеться с дороги; он из детинца направился на улицу Протас, к голове крупной плотницкой артели, которая в свое время строила охотничий терем на Волчьем острове, обнеся его добротной стеной, она же и гать стелила, под­правляя ее при необходимости. Потому и выбрал для претворения в жизнь своего предприятия именно этих мастеров. К счастью, голова был дома.

Уединились по просьбе Никифора, к удивлению знат­ного плотника. Он даже не удержался и спросил:

— Ради чего скрытничать?

— Есть нужда. Ради срочного и тайного дела, какое тебе предстоит, если ты, конечно, согласишься. Нужно на Волчьем острове подготовить пару стен с бойницами для рушниц68 . Саженей69 по двадцати пяти каждая. Где им место, потом укажу. Пока заготовить их следует