Риск.Молодинская битва.

Геннадий Ананьев.Молодинская битва

Геннадий Ананьев

РИСК

ИСТОРИЧЕСКИЙРОМАН

Москва

Астрель

Транзиткнига

2004

СИЭ.М.,1986г.,т.9.

МОЛОДИ — селение на р. Рожае, в 50 км южнее Москвы, у которого в 1572-м русские войска разгромили войско крымских татар и турок. Воспользовавшись от­влечением сил России в Прибалтику, Турция и Крым­ское ханство усилили свою агрессию с Юга. В 1569-м со­стоялся неудачный поход турок и крымских татар на Ас­трахань. В 1571-м татаро-турецкое войско неожиданно преодолело южные оборонительные рубежи, достигло Москвы и сожгло ее слободы, прилегавшие к Кремлю и Китай-городу.

В 1572-м Турция и Крым организовали новый поход на Москву; их 120-тысячную армию возглавил хан Девлет-Гирей. Русское правительство своевременно сосредоточи­ло у переправ через Оку и в районе Серпухова войска в 60—65 тысяч человек под командованием князя М. И. Во­ротынского. Битва началась 26 июля и завершилась 3 августа разгромом крымско-турецкого войска. Успеху рус­ских войск способствовали искусное применение артилле­рии и своевременный ввод в действие резервов. После раз­грома под Москвой Турция и Крымское ханство отказа­лись от попыток отторгнуть от России присоединенное в 50-е гг. XVI в. Поволжье.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Воротынск, стольный град вотчины князя Ивана Ми­хайловича Воротынского1 , примолк в ожидании неведо­мого, оттого особенно волнующе-страшного. Вроде бы ничего особенного: ускакал князь со своей малой дружи­ной в Москву, стало быть, так нужно — дело-то обычное. А служба государю, понятное дело, неволит. Однако слух пошел, будто перед этим из самого из Крыма прибыл ве­стник с тайным словом, а вскорости после этого лазутчи­ки, посланные князем в Поле2 , заарканили татарского сотника, а с ним какого-то знатного вельможу. Молва эта просочилась сквозь стены детинца3 , расползлась по ули­цам Борис и Протас, перемахнула через городскую стену и речку Выссу и пошла гулять по Посаду, взбудораживая каждый дом Хвостовки и Слободы.

Вроде бы князь старался не будоражить прежде вре­мени горожан, и о прибытии из Крыма вестника знали лишь дворяне княжеские4 и воеводы. Да и о плененных крымцах знали тоже немногие, а гляди ж ты, не утаи­лось.

Особенно неуютно чувствовали себя посадские, их волновал вопрос — не пора ли, оставив дома свои, а то и подпалив их, укрыться за городскими стенами, порушив за собой мост через Выссу. Дворяне, однако, помалкива­ли. Будто ничего не происходило из ряда вон выходяще­го, но посадские знали, что все кузнецы куют, оставив все прочие заказы, мечи, клевцы5 , боевые топоры, шесто­перы6 , наконечники на копья, но особенно болты7 кале­ные для самострелов, вяжут кольчуги на манер новго­родских, а из окрестных сел везут крупы и муку да бо­чонки со смолой; из ближнего же леса, что за Межовым колодцем, челночат дровни с сухостоем, который затем пилят и калят, укладывая великие поленницы вдоль стен не только города, но и детинца.

Как тут не напружиниться?! Как не осудить дворян, напрочь забывших о посадских, будто они вовсе не до­стойны внимания?!

А может, небыльные слухи будоражат души?

И все же Хвостовка и Слобода самолично, не ожидая слова дворянского, приготовились, чтобы по первому слову без проволочек укрыться за городскими крепкими стенами. Они все до единого уложили необходимый скарб на повозки, приторочив его покрепче, чтобы не упало бы что нужное при быстрой езде. Особенно озабо­тились они о продовольствии на долгое время, хотя зна­ли, что съестные припасы княжеские во время осады рас­пределяются между всеми поровну. Но на княжеское на­дейся, а о своем позаботиться нелишне. Кроме того, каж­дое утро, выгоняя скотину за ворота, предупреждали па­стухов, чтобы те не уходили со стадами слишком далеко.

В детинце знали, что посадские мельтешат, что они недовольны малым к ним вниманием, но что могли им сказать дворяне? Не нужно, мол, себя за узду дергать бес­причинно? А вдруг — нужно? Тогда как? Князь не погла­дит по головке, если посадские окажутся без должной за­щиты. Он же велел исподволь готовиться к возможной осаде. Но исподволь — не значит еще, что нужда пришла жечь посады и кучить, собирать всех за стенами. А уж ес­ли быть перед собой совершенно честными, многие дво­ряне не считали, что татары могут появиться под стена­ми их города. Тайный вестник не о походе на Москву говорил, а о намерении крымского хана Мухаммед-Гирея8 прибрать к рукам Казань, сместив казанского хана Ша­ха-Али9 , посаженного на престол еще отцом нынешнего царя10 , и по сей день верного присяжника11 России. И уж после того, как сотворится подобное, на Казани воцарит­ся Сагиб-Гирей12 , тогда и поход на Москву. Но осилит ли Мухаммед-Гирей Казань? Вряд ли. Замыслы, что ни го­вори, великие, но исполнимы ли они? Вполне могут окончиться все пшиком.

Нельзя упускать из виду и то, что в Казани сидит ца­рев воевода, еще и посол его, так разве они станут рото­зейничать. Ополчат13 они при нужде и своих ратников, и казанцев, подготовив достойную встречу алчным брать­ям Гиреям. Да и мордва, чуваши, черемисы и эрзя не пе­реметнутся к крымцам. Давно они не нарушают прися­ги, которую дали русскому царю. Вот и получается, не пустопорожняя ли вся эта тревога?

Впрочем, обузой не станут ни смола, ни поленницы дров для костров под котлами кипящими, ни запас ору­жия и доспехов.

Думать, однако же, можешь что угодно, твоя голова — твои мысли, но волю князя исполняй с усердием. Особен­но наказ лазутить14 Поле. И не только Бакаев, Бахмут-ский и Сенной шляхи, но даже Ногайский15 и степные ма-лоезженные дороги через Усмань на Теткжов и Казань. Не близкий свет. Даже пары недель для таких разъездов маловато будет. А сменять велено на местах. Но что де­лать, если князем велено!

До дюжины разъездов лазутили в Поле, сменяя друг друга, но пока ничего тревожного они не приносили. Дво­ряне ждали, с каким словом пришлет князь к ним гонца, в душе опасаясь, как бы не поступило от него повеления по­слать к нему всю большую дружину. Обычно же как быва­ет: ты советуешь — тебе и исполнять. Велит царь идти кня­зю в помощь средневолжским городам, дадут под начало полк-другой, но и про дружину прикажут не забывать.

Однако шли дни, а вестей от князя не было. Впрочем, они и не могли прийти, ибо пока что бился князь Иван Воротынский головой о стену непонимания. Ни царь, ни Дума его не поддержали, хотя вроде бы все он сделал по уму.

Не заехав даже в свой дом переодеться, поспешил князь в Кремль.

На Красной площади людишки ротозейничают, рат­ники, при оружии и в доспехах, стоят не шелохнувшись. Оберегают проделанный в людском разноцветье широ­кий проход от Фроловских ворот в сторону Неглинки.

«Послов, стало быть, принимает Василий Иванович, князь великий», — определил Воротынский и заколе­бался: стоит ли своим появлением нарушать пристойный порядок приема послов? Не вызовет ли у послов его появ­ление в доспехах догадки какой? Не перегодить ли?

Оно, конечно, лучше бы перегодить, только сподручно ли ему, удельному князю, ближнему слуге цареву, дум­ному боярину, торчать у входа во дворец с придворной челядью. Все, однако, сложилось ладно. Едва миновал он Архангельский собор, осенивши себя крестным знамени­ем, как увидел послов, спускавшихся по Красному крыльцу в сопровождении дьяка Посольской избы16 .

«Ишь ты, из думных никого. Не вышло, значит, доб­рого ряда», — подумал князь.

Рынды17 , в белоснежных атласных ферязях18 с сереб­ряными петлицами на груди и золотой цепью напере­крест, не преградили князю дорогу парадными топори­ками, но и не поклонились, не шелохнулись, когда он Цроходил. Князь миновал этих истуканов, замерших по обе стороны парадной двери, словно сделавшихся состав­ной частью ее.

В Золотой палате тоже все привычно празднично. На лавках, похожие на нахохлившихся клуш, восседали думные бояре. В мехах дорогих, в бархате, шитом золо­том и усыпанном жемчугами. Головы боярские украша­ли высокие горлатные шапки19 , а руки, унизанные перст­нями, чинно покоились на коленях. За спинами боярски­ми возвышались рынды с поднятыми, словно в замахе, серебряными топориками, в своей белоснежной одежде похожие на ангелов, оберегающих трон, на котором вос­седал, еще более бояр расперившийся мехами и бархатом в золоте, жемчуге и самоцветах, царь Василий Иванович. Размашисто перекрестившись на образ, висевший на стене близ трона государя, поклонился князь Воротын­ский поясно государю, коснувшись рукой наборного, по­ла, и молвил:

— Челом бью, государь. Дело срочное привело меня к тебе в доспехах ратных.

— Садись. Место твое в Думе всегда свободно.

И в самом деле, между князьями Вельскими и Одоев­скими оставалась пустота на лавке. Почетное место. От трона недалеко. По породе. По отчеству. Владимирови­чи20 они, оттого и место знатное.

Прошел к своему законному месту князь Воротын­ский, но не сел. Спросил, вновь поклонившись:

— Дозволь, государь, слово молвить. Несчетно коней сменил, спеша с вестью тревожной. Прямо с седла и — к тебе, великий князь.

— Вот и передохни малое время, пока мы по послам литовским приговор приговорим.

Умостился на лавке князь и только теперь почувство­вал, что торжественность в палате насупленная. Обидели послы, выходит, великого князя и Думу, и пока, как по­нял Воротынский, еще не выплеснулась наружу та оби­да, не начался суд да ряд. Утихомиривали гнев бояре, чтобы сгоряча не наговорить лишнего, а чтобы мудро и чинно вести речи.

— Ну, что скажете, бояре? — обратился к Думе царь, тоже, видимо, уже начавший успокаиваться и, как обыч­но, принявший какое-то решение, но желающий выслу­шать и своих верных советников. — Слыхали, какие зем­ли требуют они от меня? Вот и рассудите…

Бояре помалкивали. Зачем зачин делать. Пусть сам Василий Иванович определит, кому первому речь дер­жать.

Тот так и сделал. Обратился к юному князю Дмитрию Вельскому21 :

— Твое слово, племянник мой любезный.

Встал князь. Сотворив низкий поклон, ответствовал:

— Сказ наш один: под Литву не пойдем. Негоже вот­чинами Рюриковичей22 владеть иноземцам. Иль у дру­жинников наших мечи затупились?

— Одоевские? — произнес царь.

— Не отдавай нас литвинам поганым. Верой-правдой служили тебе, государь, как присягнули. Так же и далее служить станем.

— Воротынские?

— Челом бьем, государь. Твои мы присяжные!

— Ладно тогда. Так послам и ответим: на чужой кара­вай пусть рта не разевают. — Помолчал немного и кинул взор на Ивана Воротынского: — Сказывай теперь твою спешную весть.

— Дозволь сперва по Литве молвить? Отчину твою, землю исконно русскую, Литве не видать. Только повре­менить бы с ответом. Пусть дьяки Посольской избы ис­хитрятся, время растягивая, а ты, великий князь, еще раз им прием назначь. Да не вдруг. Пусть потомятся. Не убудет с них.

— Отчего такая робость? Иль у Литвы сил поболее на­шего?

— Не робость, государь. Мы за тебя животы свои не пожалеем, а дружины наши — ловкие ратники, только послушай, государь, и, бояре думные, послушайте: весть я получил, будто МагметТирей вот-вот тронется в боль­шой поход…

— Полки завтра выходят на Оку. Главным воеводой по­ставил я князя Дмитрия Вельского. С ним стоять будет и мой брат, любезный князь Андрей Иванович23 . Сил доста­нет остановить крымцев. Пойди и ты с ними, князь Иван.

— Повеление твое исполню. С дружиною своею пойду. Только не все я еще поведал. Магмет-Гирей повезет в Ка­зань, большим войском задумку свою подпирая, брата своего Сагиб-Гирея, чтобы взять для него царский трон у Шигалея. Потом ополчить Казань и вместе воевать твои,

государь, земли.

— Посол мой в Тавриде боярин Федор Климентьев и митрополит Крымский и Астраханский таких вестей мне не шлют. А как тебе ведомо стало?

— Станицу24 , из сторожи25 высланную, крымцы пле­нили, а нойон26 Челимбек из бывших моих дружинников казакам бежать позволил и весть с ними послал. Его пять лет назад крымцы в бою заарканили. Я думал, сгинул смышленый ратник, а гляди ты — нойон. И меня не за­был.

— Челом бью, государь, — поднялся князь Шуйский. — Не с Литвой ли сговор у крымцев? Мы рать всю на Оку, опричь27 того в Мещеру, да во Владимир с Нижним, а Литва тут как тут. Твою, князь Иван, вотчину в первую голову во­евать примутся. Смоленские28 земли им зело29 как возвернуть желательно.

— Что скажешь, князь Иван? — спросил царь. — Неправ ли князь Шуйский?

— Не прав. Поверх вести нойона я казачьи станицы за языком из нескольких сторож послал. Двоих знатных приарканил. Везут их сюда, государь. Сам сможешь до­просить. Им тоже подтвердили, что тумены30 со дня на день двинутся. Сполчились уже.

Поднялся со скамьи Дмитрий Вельский.

— Дозволь, государь? — И, дождавшись кивка Васи­лия Ивановича, заговорил самоуверенно: — Казань, ве­домо князю Воротынскому, присягнула Шигалею, волею нашего государя на ханство венчанного. Я сам его возил туда. Отменно, скажу я вам, принят Шигалей не только вельможами ихними, но и простолюдинами. Не опасная, считаю, до поры до времени Казань. Станет она сопро­тивляться Магмет-Гирею. Крови друг другу пустят, до рати ли после того против государя нашего? Да и то, если подумать, разве не понимают казанцы, что в ответ на на­бег государь наш зело их накажет. Не вижу нужды брать ратников из городов, на которые Литва глаз положила. Пять полков на Оке — малая ли сила? На бродах засады поставим. Крепкие, чтоб смогли сдержать крымцев на то время, пока полки подоспеют. В Коломне встанет полк

Левой руки31 , в Серпухове — Большой32 полк и Правой руки33 . Сторожевой и ертаул34 — по переправам. Ертаул на переправах станет надолбы ставить.

—  Все верно, князь Дмитрий, только мой совет госуда­рю такой: в Нижний Новгород рать послать, во Влади­мир. На Нерли броды околить35 . Посошников36 можно по­слать, не дробя ертаул. В Коломну направить знатную рать с главным воеводой.

—  Иль у тебя ратного умения мало? — спросил с иро­нией Василий Иванович. — Тебе с братом моим в Колом­не стоять. А главным один останется — князь Вельский.

—  Воля твоя, государь, — ответил Иван Воротын­ский, весьма расстроенный тем, что сообщение, которое он считал очень важным, воспринято с недоверием, как хитрый ход коварных литовцев. И все же он попытался настоять на своем еще раз: — Дозволь, государь, Разряд­ной избе37 еще раз обмозговать. Со мной вместе. Пусть за ней останется последнее слово.

—  Не дозволю. Завтра полкам выходить, отслужив молебен. Благословясь у Господа Бога нашего.

Так тверд был Василий Иванович оттого, что никаких тревожных вестей из Казани не приходило. Не все ладно в Поволжье, как того хотелось бы, и виной тому мягкость родителя его, царя Ивана Великого. Обошелся он с Каза­нью мягче даже, чем с Великим Новгородом38 , с едино­верцами своими. Взяв Казань, мстя за кровь христиан­скую, за бесчестие и позор отца своего Василия Темно­го39 , Иван Великий не разорил ее отчего-то, не вернул под свою руку древние отчины киевских и владимирских князей, а оставил ханство сарацинское40 христианам на погибель.

Либо так Бог положил, наказывая Россию за грехи ее тяжкие, либо наваждение дьявольское сработало, только поверил Иван Третий Великий клятве неверных, поса­дил на ханство Мухаммед-Амина41 , который с братом своим Абдул-Латыфом и подговорил царя Ивана Василь­евича идти на Казань, обещая помощь всяческую, чтобы не правил ею кровожадный брат их, состарившийся и уже не столь грозный хан Али, не надсмехался над ними, и не досаждал бы им.

Поклялись они в верности царю Ивану Великому по­сле того, как он взял Казань, присягнули верой и прав­дой служить ему, жить в добром соседстве с Россией, быть ее данницей. Не засомневался мудрый в прежних своих поступках царь и не только посадил на ханство Му­хаммед-Амина, но и разрешил ему взять в жены стар­шую жену хана Али, заточенную в Вологде после победы над неверными на реке Свияге и взятия Казани. Она-то и настояла на том, чтобы нарушить клятву и отложиться42 от Москвы, совершив жестокую подлость. На рождество Иоанна Предтечи в лето 7013 от сотворения мира году (1505) перебил Мухаммед-Амин богатых русских купцов и всех иных русских, живших в Казани и в других улу­сах43 . Никого не оставил, ни священнослужителей, ни от­роковиц прелестных, ни младенцев, ни стариков и ста­рух, ни мужей знатных. Коварно налетели на не ожидав­ших никакого худа христиан, те даже не успели принять меры для своей обороны.

Застонал после того христианский люд Мурома, Ме-щер, Нижнего Новгорода, Владимира, умывались кро­вью вятичи и пермяки, падали с плеч буйные головы рус­ских ратников, но всё попусту: сильно тогда обогатился Мухаммед-Амин бесчисленными сокровищами, доспеха­ми воинскими, оружием, лошадьми и пленниками. На­сыпал, сказывали, из захваченного золотую гору лишь ради хвастовства, для потачки гордыни своей, и похва­лился:

— Еще больше возьму у кяфиров44 . Всю Казань золо­том умощу! Все правоверные из золотых кувшинов ста­нут свершать тахарату45 .

Неведомо, долго ли торчала бы заноза в российском теле, оставленная Иваном Великим, когда смог бы изба­виться от нее продолжатель дел отцовских Василий Ива­нович, только случилось так, что Бог помог — покарал кровожадного за безвинную христианскую кровь, за му­чеников, проданных в рабство: покрылся Мухаммед-Амин гноем и поползли по его телу черви. Ни дервиши-знахари, ни врачеватели знатнейшие из Персии не смог­ли исцелить его от страшной болезни, три года он не вста­вал с постели, редко кто входил в его опочивальню, пуга­ясь смрада, от него исходящего. Даже жена, толкнувшая хана на путь коварства, не навещала несчастного.

Прозрел он в конце концов. Так и сказал вельможам своим, что карает его русский бог за напрасно пролитую кровь христианскую, за измену, за нарушение клятвы. В присутствии беев, мурз и уланов46 диктовал он писцу на предсмертном одре послание Василию Ивановичу, царю московскому:

— Родитель твой, царь Иван, вскормил меня и воспитал в доме своем не как господин раба» но как любящий отец родного сына, я ж скажу —"волчонка, по нраву моему. За­хватив в кровопролитном бою Казань и брата моего, пере­дал он ее на сохранение мне, злому семени варварскому, как верному сыну своему, а я, злой раб его, солгал ему во всем, нарушил данные ему клятвы, послушался льстивых слов жены моей, соблазнившей меня, и вместо благодарно­сти заплатил ему злом. Не меньше зла принес я и тебе, свет­лый царь Василий Иванович, ратников твоих бил, полон бессчетный брал, но более всего грабил и убивал мирных пахарей твоих лишь за то, что они многобожники.

О горе мне! Погибаю я, и все золото и серебро, и цар­ские венцы, и прелестные мои жены, и служащие мне молодые отроки, и добрые кони, и слава, и честь, и мно­гие дани, и все мое несметное богатство мне не нужны, ибо все исчезло, словно прах от ветра.

Передохнул, чтобы набраться сил для дальнейших слов, с гневом видя, как когда-то ползавшие перед ним на животах сановники смотрят на него с презрительной жалостью и закрывают носы шелковыми платками. Уси­лием воли заставил себя продолжить:

— Великий князь, царь Василий Иванович, господин мой и брат мой старший, прошу у тебя перед смертью сво­ей прощения за грехи мои перед отцом твоим и тобой. Ка­юсь в измене и отдаю в твои руки Казань. Пришли сюда на мое место царя или воеводу, тебе верного, нелицемер­ного, дабы не сотворил он такое же зло…

К письму присовокупил Мухаммед-Амин триста ко­ней боевых, на которых сам ездил, когда был здоров и любил набеги, золота и серебра изрядно и шатер чудной работы, вещь зело драгоценную.

Не спасло Мухаммеда-Амина покаяние, съеден был он заживо червями, а жена-злодейка отравилась, угнетае­мая совестью своей, сановники и народ казанский испол­нили завещание хана, напуганные столь страшной смер­тью клятвоотступника, послали знатных людей просить себе хана от руки Василия Ивановича.

Самое бы время пристегнуть Казань прочно к Москве, но Василий Иванович, не считая, что делает, как и роди­тель его, великую ошибку, отдал ханство Шаху-Али. Верному, как он считал, другу, верному слуге.

Справедливо считал. Шах-Али не отступал от клятвы, всех недовольных казнил жестоко, вовсе не думая, что вызовет тем самым недовольство собой. Но это — беда не беда, если бы не крымский хан Мухаммед-Гирей, очень недовольный тем, что в Казани властвует ставленник московского царя. Хану самому хотелось подмять Аст­рахань с Казанью и Россию сделать данницей, возвратив былое, оттого и трутся его мурзы в Казани, склоняют к Крыму знать и народ, чуваш и черемисов, мордву и эрзю волнуют. Всякий день жди оттуда вестей поганых. Но, слава богу, пока нет гонцов недобрых. Воевода не слепой же. Да и муфтий47 Казани Абдурашид сразу бы дал знать, начни вельможи противиться Шаху-Али. Когда малая часть их противится, небольшая беда, а вот если заговор станет зреть, не пройдет он мимо муфтия. Главный свя­щеннослужитель клялся ему, царю всей России, в верно­сти и до сего дня держал слово свое отменно.

Но не то главное, что знать поддерживает Шаха-Али и его, царя российского, не посмотрел бы на это Мухаммед-Гирей, давно бы послал свои тумены в Казань, чтобы сме­стить Али и исполнить свою мечту. Подчиняясь воле ту­рецкого султана, сдержал он свой пыл, а рать направил против Сигизмунда48 , разорив десяток его городов и за­хватив великий полон. Изрядный вклад в то, чтобы дело приняло такой поворот, внес дворянин Голохвастов, ра­зумный и хитрый, доставивший письмо султану турец­кому Селиму49 с предложением заключить союз, который мог бы обуздать крымского хана, укоротить руки Литве и Польше.

Сумел Голохвастов убедить Селима в том, что опасно ему возвеличивание Мухаммед-Гирея, притязающего на Астрахань и Казань и мечтающего создать орду, равную по могуществу Батыевой50 , оттого султан и урезонил крымского хана, направив готовое идти на Казань вой­ско воевать Литву и Польшу. И хотя не удалось Голохва-стову уговорить Селима передать Крымское ханство51 племяннику Мухаммед-Гирея Геммету-царевичу, кото­рый тянулся сердцем к России, Селим все же послал лас­ковый ответ, а чтобы доказать свою дружбу, повелел па­шам тревожить набегами Сигизмундовы владения. Это кроме похода крымского хана.

Дело пошло бы как по маслу, да вот случилось недоб­рое — умер Селим, гроза Азии, Африки и Европы. На от­томанский52 трон сел его сын, Солиман. Василий Ивано­вич поспешил, понимая знатность дружбы с Портою53 , направить в Царьград54 посла Третьяка Губина. Сумел тот повлиять на Солимана, который тоже повелел объя­вить Мухаммед-Гирею, чтобы он никогда не устремлял глаз свой на Россию.

Гонец от Третьяка Губина доставил совсем недавно от­писку, что Мухаммед-Гирей побывал в Царьграде, говорил с султаном, внушая ему, что верить Москве нельзя, что она ближе к сердцу держит Персию55 , но султан-де остался тверд. И даже когда хан крымский вопросил, чем буду сыт и одет, если запретишь воевать московскую землю, султан ответил, чтобы воевал он Сигизмунда и венгров.

По всему выходит, бить в набатный колокол рано, не следует оголять рубежи с Литвою и Польшей. Ох, как они этого ждут. Князь Воротынский, может, и верную весть принес, повезет в Казань Мухаммед-Гирей своего брата, но примет ли его Казань с радушием? Спор да ряд там начнутся, не вдруг утихнув. Вот тут не оплошать бы. Послов туда снарядить, воеводе в подмогу, да поживей, чтоб не припоздниться. С умом да со сноровкой чтобы. Непременно с поклоном от него, царя, к муфтию. Коли Абдурашид не переметнется к Гиреям, не совладать бра­тьям с Шахом-Али.

Да и не вдруг осмелится ослушаться оттоманского султана крымский хан, поосторожничает поперек сул­танской воли вести крупную рать на Москву. Может, ко­нечно, послать мурз своих с малыми силами, чтобы по­том свалить на них всю вину — без его, мол, ведома пове­ли рать.

Верный ход мыслей у государя всей Земли Русской; верный, — но вчерашнего дня. Узнает он об этом совсем скоро, и все же прозрение не теперь вот проявится. Сей­час же царь Василий Иванович просто посчитал нужным отблагодарить князя Ивана Воротынского за столь явное радение о державных интересах, за весть, так спешно до­ставленную, хотя и не весьма обдуманную:

— Зову тебя, князь Иван, вместе побаниться. Уста­лость дорожную снимешь. А после баньки потрапезуем. Как скинешь кольчугу, в кафтан облачишься, милости прошу в мой путевой дворец.

Вот это честь так честь. Палаты Воротынского постро­ены были не так давно, земля в Кремле и вокруг него за­нята московскими боярами, да теми князьями, кто по­раньше Воротынских стали присяжниками царевыми, вот и определил Иван Великий место у земляного вала, окольцовывавшего Китай-город. Хоть и редко Иван Во­ротынский бывал в стольном граде, больше все в своей вотчине находился, оберегая украины56 Земли Русской от крымцев и литвинов, неся службу ратную, государеву, все же угнетало князя, что хоромы его московские не по отчеству удалены от Кремля. Ущемлена, однако же, кня­жеская гордость была до поры до времени, пока не пост­роил сын государя Великого, Василий Иванович, на Бас­манной слободе белокаменные палаты — путевой дворец.