Помоги проекту - поделись книгой:
Все произошло слишком быстро и неожиданно. Все обступили Балдуина, ужасаясь его безвременной гибели, наступившей как раз в тот миг, когда ему предстояло обнять вновь обретенную мать. Ловкую же Агнес де Вуазен никто не заметил, и та сумела скрыться.
25. О том, как Бог франков явил над Балдуином третье чудо
— Одевшись как подобает королеве, в парадные одежды, Мелисента вышла из города. Это был торжественный, церемониальный выход, со свитой, под пение труб. Мелисенте пришлось приложить немало усилий, чтобы подавить нетерпение и скрыть обуревавшие ее чувства.
На дороге у стен Иерусалима «мамочки» громко рыдали, рвали на себе волосы и посылали проклятия Евангелине, которая забрала «их мальчика» и не сумела уберечь его. Под деревом в неловкой позе валялся мертвый шут. Мелисента обратила на него внимания не больше, чем на падаль.
Плакальщицы расступились, освобождая королеве дорогу. Та подошла к мертвому сыну и долго смотрела в его молодое лицо.
Стоявшая рядом на коленях Евангелина подняла голову. Черные глаза, полные внутреннего света, испытующе глядели на Мелисенту. Тихий голос произнес:
— Неужели вы не узнаете этого юношу, ваше величество? Ведь он так похож на вас!
Мелисента открыла уже рот, чтобы ответить, как и собиралась, «нет», но под лучами властного света веры, исходившего от Евангелины, королева дрогнула.
— О да, — молвила она, — я узнаю его. Это дитя было рождено мною от Фалька Анжуйского.
Она сжала пальцы в кулак и прикусила губу. Византийка вынудила ее сказать правду. Впрочем, теперь это не имело значения. Балдуин мертв.
— Несите его в храм, — велела королева. И пошла первой. Ее окружили госпитальеры. Евангелина догнала Мелисенту, схватила ее за руку. Византийка не выглядела опечаленной — скорее, растревоженной. Она будто стояла на пороге открытой двери, готовясь шагнуть куда-то…
— Рано отчаиваться, ваше величество, — проговорила она, показывая хрустальный сосуд со святой водой. — Здесь вода из источника в Алеппо. Господь совершил одно чудо, совершит и второе, ибо не впустую был, по милости Его, исцелен этот юноша.
Вера Евангелины была столь сильна, что королева похолодела. Неужто столько сил было потрачено впустую? Неужто рука Господа и впрямь простерта над сыном Фалька Анжуйского?
— Вы полюбили моего сына, дитя мое? — спросила королева мягко.
— Нет, ваше величество, я люблю его как брата во Христе. Теперь же, когда я исполнила завещанное мне ангелом, я могу поступить согласно моему давнему желанию и удалиться в монастырь.
— Как вы нашли Балдуина?
— Случайно. Я встретила его на дороге, больного и беспамятного.
Тем временем к королеве приблизились госпитальеры и сказали, что она может, если ей угодно, помолиться над телом сына в храме.
Мелисента вошла в храм. Там было безлюдно, если не считать одной сестры-госпитальерки. Опустившись на колени, королева тихо оплакала свое дитя, которому пятнадцать лет назад дала жизнь.
— Ваше величество, — тихо заговорила с Мелисентой госпитальерка, — каково будет ваше решение? Та девушка, византийка, уверяет, что Балдуина можно вернуть к жизни, если окропить его святой водой из Алеппо и совместно воззвать Господу, моля о чуде.
Мелисента долго молчала, припав головой к ногам Балдуина. А затем отерла слезы и встала.
— Пусть мертвые останутся мертвыми, — проговорила она. — Отслужите погребальную мессу и похороните тело.
Кивнув, госпитальерка направилась к выходу. Мелисента вдруг бросилась за ней.
— Сестра!
Госпитальерка удивленно оглянулась. Мелисента упала на колени, коснувшись губами пола.
— Сестра, простите меня!
— За что? — спросила госпитальерка тихо.
— Просто — простите!
— Господь простит вас, — молвила госпитальерка. — Не в моей власти отпускать вам грехи. Но я могу смиренно молить Господа за вас.
Королева поднялась на ноги и вышла из храма, чтобы распорядиться о подготовке к похоронам.
Но Евангелина опередила ее. С горящими глазами византийка воздела руки, показывая сосуд со святой водой. Ее вдохновенная проповедь зажгла госпитальеров, и они начали общую молитву о чуде.
И вдруг словно золотая или огненная тень пронеслась вдруг сквозь толпу молящихся, вошла в храм, где покоилось тело, наполнила воздух сиянием и ароматом.
Мелисента закрыла лицо руками, не в силах вынести этого света, и не отняла ладоней от глаз даже тогда, когда вокруг раздались громкие ликующие крики о свершившемся чуде.
///
26. О том, как Мелисента спасала Константинополь
— О королеве Мелисенте говорили, что более изворотливой гадины свет не видывал. Едва рушился один ее коварный замысел, как она мгновенно изобретала новый.
Однажды Мелисента доверительно сказала своим приближенным:
— У вас была уже возможность заметить, что мое величество чрезвычайно разборчиво… в целях.
Целью же Мелисенты был объединенный христианский Восток — естественно, под верховной властью королевы Иерусалимской. Поначалу Мелисента желала заключить со схизматиками-византийцами унию. Ибо византийцы были для латинских франков тем, что у нас называется «мелахида», то есть «еретики».
Лучшего способа наложить руку на Константинополь, чем женитьба Балдуина Иерусалимского на Евангелине, единственной дочери Мануила Комнина, Мелисента не видела. И потому — раз уж устранить Балдуина не удалось — Мелисента немедленно пустила своего сына, что называется, «в дело».
Исцеленный Балдуин набирался сил в саду госпиталя, где его охранял светлоглазый смуглый молодой монах из Алеппо, вооруженный алебардой. Об этом попросила сама королева. Теперь, когда для Балдуина нашлось столь важное место в планах королевы, она не на шутку опасалась за его жизнь.
Во время благодарственного молебна по случаю чудесного исцеления Балдуина Мелисента разрыдалась, и когда месса закончилась, королеву вывели под руки — так она ослабела. Какое-то сильное чувство сотрясало ее душу. Возможно, то была странная благодарность Господу, не допустившему ее совершить злодеяние.
С исцеленным Балдуином королева встретилась довольно прохладно. Оба были смущены и опасались, что второй выкажет слишком бурные чувства. К великому облегчению Балдуина, королева лишь проговорила, не поднимая глаз:
— Наконец-то вы здесь, дитя.
— Я счастлив обрести вас, матушка, — отвечал Балдуин. Он столь разительно переменился, что теперь Мелисента едва узнавала его. Несториане накачали его добродетелью до самых глаз.
— Я все вспомнил, матушка, — продолжал Балдуин покаянно. — Ужасно! Мне трудно представить себе, что я причинил людям столько зла. Но теперь я совершенно раскаялся во всем и буду творить одно только добро.
— Хотелось бы надеяться, — с усталой улыбкой молвила королева.
Ласково простившись с сыном, она поспешила к Евангелине и подступилась к ней с такими речами:
— Как вы намерены поступать теперь, когда миссия ваша завершилась, причем столь успешно?
Та отвечала, что уйдет в монастырь.
— Вы не хотели бы выйти замуж за моего сына? — спросила королева напрямик.
Смутившись, девушка заговорила о давнем своем призвании, о нежелании брака вообще, о заветном стремлении посвятить свою невинность Господу.
Выслушав все это, Мелисента привела свои доводы.
— Дитя мое, в ваших руках находится сейчас судьба Константинополя. Я говорю без преувеличений. Неужели вы думаете, что крестовые походы, которые вот-вот начнутся, пощадят Византию? Что вся эта крестоносная сволочь пройдет мимо Константинополя, не прельстившись возможностью разграбить его?
Увлекшись, королева заговорила чересчур откровенно. Она поняла свою ошибку, заметив, как вспыхнули щеки Евангелины.
— «Крестоносная сволочь», вы сказали?.. — прошептала пораженная девушка.
Отступать было поздно.
— Да уж, не лучшие представители европейского рыцарства, — запальчиво произнесла королева. — Поверьте мне дитя, я знаю людей. Я знаю рыцарей! Константинополю не устоять. Как только распаленная жаждой наживы орда увидит Византию, она хлынет туда.
— Но мы, как и вы, исповедуем религию Иисуса Христа! Зачем рыцарям грабить христиан? Крестоносцы воюют только с сарацинами!
— Увы! Для католиков вы — еретики и схизматики.
— Неужели вы правы? Что же делать?
— Дитя мое, я предлагаю Византии заключить союз с Иерусалимом. Этот политический союз будет закреплен хорошим династическим браком. Если мы породнимся, я смогу говорить нынче же вечером с папой Римским об объединении христианских Церквей на Востоке или, по крайней мере, об унии. В таком случае Константинополь будет находиться под официальной защитой католической Церкви.
Евангелина колебалась. К счастью для Мелисенты, один из госпитальеров, приняв сторону королевы, вступил в разговор, так что теперь Евангелину уламывали сразу двое.
Наконец девушка уступила. Однако она выдвинула свои требования. Брак ее с Балдуином должен оставаться формальным. Когда будет подписана уния и христианские Церкви на Востоке достигнут единства, этот брак должен быть аннулирован, после чего Евангелина сможет свободно отдать себя религиозному служению.
Вне себя от радости Мелисента дала согласие на все эти условия. Она уже готова была посылать за архиепископом, дабы тот освятил брачный союз церковным благословением, когда Евангелина напомнила о том, что неплохо было бы также переговорить о свадьбе с Балдуином.
Признав справедливость такого требования, королева устремилась в сад, где под неустанными заботами сестры-госпитальерки набирался сил юный Балдуин.
— Дитя, — обратилась королева к сыну, — не хотите ли вы соединить свою жизнь с той, что спасла и душу вашу, и тело от плачевной погибели?
Опустив глаза, молодой человек отвечал:
— Как будет угодно матушке.
— В таком случае нынче же ночью вы назовете Евангелину Комнину своей женой.
— Если того желает матушка, — с ангельской кротостью отвечал Балдуин. Королева не узнавала своего прежде буйного и строптивого сына и только дивилась произошедшим в нем переменам.
Вернувшись к Евангелине, Мелисента с торжеством объявила, что ее брак с Балдуином можно считать делом решенным.
— Дитя мое, вы спасли свое отечество от гибели и поругания, — молвила Мелисента.
— Я испрошу благословения нашего патриарха на брак с католиком, — проговорила Евангелина. — И едва лишь получу его, как возвращусь к вам. Но помните и вы свое обещание: мое замужество пусть останется формальным. Вы уже сказали об этом Балдуину?
Королева так уверилась в покорности сына, что не озаботилась известить его о подобной мелочи. Однако же Евангелину заверила, что посягательств на ее девственность со стороны Балдуина не будет.
27. О том, как мой отец пытался спасти Мелисенту
— Покуда развивались все эти события, латинские клирики в Париже избрали главой своей Церкви кардинала Франции, и все светские владыки направились к новому папе, дабы отстоять торжественную мессу и принести присягу. На конклаве, который должен был состояться сразу вслед за церемонией интронизации, Мелисента намеревалась поднять разговор об унии, с тем, чтобы впоследствии объявить Византию собственностью Иерусалимского государства под эгидой папской власти.
Однако судьба в очередной раз обратилась к Мелисенте своим красным павианьим задом!
Король Франции — чтоб иблис вспучил его кишки! — надумал для поднятия рыцарственного духа устроить в Париже турнир и, естественно, цвет аристократии неудержимо устремился к ристалищу. Конклав не состоялся.
Не подозревая об этом, ее величество королева Иерусалимская под руку с вновь обретенным сыном продвигалась к Парижу.
— Ах, матушка, — говорил между тем юный Балдуин, — хоть я и счастлив обрести вас, но невольно гложет меня печаль по тем временам, когда бродил я по свету нагим, бесприютным и свободным.
— Вы можете вернуться в прежнее состояние, дитя мое, — предложила Мелисента. — Если пожелаете, конечно.
— Нет, матушка, я решился. Я сделал выбор и останусь с вами.
Мелисента вздохнула и ничего не ответила. Мыслями она устремилась к расходам, которые предстояли ей в связи с необходимостью дать сыну надлежащее образование и обучить его манерам, ибо он и держался, и выглядел как сущий бродяга.
— Коли вы решились участвовать в делах государственных, дитя мое, — сказала она наконец, — то я найму вам в Париже опытного учителя, дабы он придал вам надлежащий блеск. Только учтите: при огранке камень обтачивают и полируют; иной раз это больно.
— Как будет угодно матушке, — отвечал Балдуин, изнемогая от добродетели.
В Париже королеву как громом поразила весть о несвоевременном празднестве, которое отодвинуло выполнение ее планов и почти разрушило столь тщательно продуманную интригу. Вне себя от ярости, она безмолвно поливала короля Франции и папу Римского отборными проклятиями. При этом по губам королевы порхала легкая любезная улыбка.
— Матушка, — обратился к ней Балдуин, — дозвольте испробовать силы на ристалище.
Он потряс своим боевым копьем, которые называл варварским именем «Лулу».
— Ступайте, дитя, но будьте осторожны.
И королева встала так, чтобы не сводить с Балдуина глаз.
В этот момент к ней с поклоном приблизился безупречный рыцарь Джауфре. «Чтоб ты провалился!» — с досадой подумала ее величество; вслух же произнесла совсем иное:
— Я счастлива видеть вас, друг мой. Скажите, удалось ли вам соединиться с той, которую вы полюбили?
— Увы! — ответствовал трубадур со вздохом. — Я узнал, что отец графини пропал без вести на Востоке тому уж десять лет назад. О, если бы я только мог отыскать его, дать ей счастье вновь приникнуть к отцовской груди!
Наблюдательность была, как уже говорилось, главнейшим оружием Мелисенты. Во время одного из своих неофициальных визитов в Дамаск она кое-что видела и сейчас это воспоминание чрезвычайно кстати пришло ей на ум.
Неотрывно следя за Балдуином (тот сидел на траве, скрестив ноги и обхватив Лулу обеими руками, и жадно наблюдал за поединками), Мелисента сказала Джауфре:
— Вашей беде можно помочь, друг мой. Один мой… гм… шпион видел в Дамаске раба-христианина. По словам сарацин, этот раб живет там очень давно, лет десять. С него даже сняли цепи. Но он до сих пор носит крест и плащ крестоносца, впрочем, совсем обветшавший. Возможно, это и есть граф Триполитанский.
Поделиться книгой: