Помоги проекту - поделись книгой:
– Так кто же твою невесту похитил? Змей Трехглавый али Чудо-Юдо?
– А разве это не одно и то же? – удивляется царевич.
– Вовсе нет, – поясняет Михрютка, – ежели Васька, то бишь Змей похитил, то идти нам вон к тем холмам, там пещеры его, да и драться вряд ли придется, разве что самую малость. А вот если Чудо-Юдо… У этого красавца характер дюже вредный, да и жить он подолгу на одном месте не любит, поискать его придется.
Подумал царевич и говорит, что Змей Василису похитил, так ему царь Микола сказал, а уж про Чудо-Юдо у него к слову вырвалось. И пошли они к пещерам змеевым.
– А почему же ты, царевич, в омут бросился? – спрашивает Михрютка. – С горя, что ли?
– Что я девка, с горя топиться? – обиделся Матвей. – Силушки прибавить хотел.
– А что ж доспехи-то не снял?
– Дак Настасья не велела.
Жена царя Миколы померла рано, жениться снова он не захотел, вот Настасья, жена воеводы Аникея ему по хозяйству и помогала, слугами управляла, мамками-няньками командовала да за царевнами приглядывала. Знал Михрютка эту Настасью, была она колдуньей и по слухам доводилась даже родней, правда дальней, Лесному царю. Странный же, однако, совет дала она Матвею. Ладно бы такое сказала бабка деревенская, неграмотная, а уж колдунья-то – женщина образованная. Хотя трудно понять ведьму, всю жизнь среди людей прожившую, к тому же и ведьмой-то была она лишь наполовину.
Дошли они до пещер, велел Михрютка царевичу уши заткнуть да как свистнет молодецким посвистом, аж ветер пронесся, деревья молодые к самой земле пригнуло, а холмы окрестные содрогнулись. Выскочил из пещеры Васька-змей, ругается: кто ж это, мол, такой смелый выискался, его жилище рушить? Вышел тут вперед Матвей-царевич, руку на меч положил, ну, ни дать ни взять богатырь, только головой потряхивает да говорит излишне громко. Видать, от посвиста Михрюткиного ему уши-то заложило. Прокричал царевич Ваське, чтобы он такой-сякой царевну отпустил, Васька в ответ на него огнем дыхнул, не сильно, так, для виду. Одна голова грозно смотрит, черный дым в небесную синь пускает, а две другие потихоньку ухмыляются. Царевич отскочил с перепугу, а Васька над ним еще пуще издевается, на честный бой вызывает. Какой уж тут может быть честный бой, когда противник тебе не ровня? Матвей-то по сравнению с Васькой – что дите малое, неразумное. «Не нравится мне все это, ох, как не нравится», – подумал Михрютка, вздохнул тяжело, подошел к царевичу, подул на него тихонько, пошептал что-то себе под нос да и говорит Матвею, чтобы тот на бой шел смело, ничего не боялся. Кроме огня, нет у Змея оружия, а огонь царевичу не страшен теперь. Васька-то дружка не признал в человеческом обличье, конечно, пригляделся, так узнал бы, но кто ж к слугам-то приглядывается? И настал Михрюткин черед ухмыляться.
Дыхнул Васька огнем, а царевичу хоть бы что. Продолжает на Змея наступать да еще мечом размахивает, того гляди поцарапает. Васька ничего не понимает, уже тремя башками крутит, огнем во все стороны плюется, а противник его не горит, да и земля вокруг не полыхает. Запал у Змея кончился, пасти уже только дым черный отплевывают, а Матвей осмелел, на шею змеиную мечом нацелился. Васька разозлился, кончиком хвоста махнул, меч у царевича выбил да отбросил подальше, от греха. Вот тут-то и заинтересовался наконец Змей, кто же это скромно в сторонке стоит да на него поглядывает. Узнал, аж все три головы дружно выругались с досады.
– Что ты, Михрютка, голову мне морочишь? – обиженно загнусавил дружок. – Сказал бы сразу, что тебе девка нужна, я бы мигом отдал это сокровище. Самому не терпится уже от нее избавиться. Надоела, слов нет. Поджарил бы, да запрещено.
Тут Васька пасть-то прихлопнул, понял, что проговорился, а две другие головы на провинившуюся зашипели.
– Кто же это тебе запретил? Ты же у нас вроде сам по себе, никто тебе не указ.
– Вот-вот, – проворчал Васька, – сам по себе, каждый обидеть норовит. Царь лесной меня попросил девицу у себя подержать, но вреда ей никакого не чинить, а отдать тому, кто за ней явится, но не просто так отдать, а, как положено, после сражения. А мне за это на лугах, что к лесу прилегают, охотиться разрешил. Так что зря ты старался, молодца этого заговаривал, я бы ему ничего не сделал. Вдруг за дочкой-то царской никто больше не придет? Что же, она так у меня и останется? Нет уж, пришли, так забирайте!
Дунул тут Васька на склон, кустарником диким поросший, отъехала часть горы в сторону, открылся вход в пещеру. Оттуда раздавались отчаянные крики да вопли, призывавшие на три Васькины головы всевозможные несчастья. «Выходи уже!» – рявкнул Васька, и из пещеры, не заставив себя долго ждать, выкатилась шариком невысокая, крепенькая девица с пылающими на носу веснушками и растрепанной рыжей косой. Выскочила – и на Ваську с кулаками. Змей ловко увернулся, подальше отскочил на всякий случай, а Михрютка с царевичем так и ахнули: да это ж вовсе никакая не Василиса, а сестрица ее старшая, зловредная да ехидная, Варвара. Царевна тоже Матвея узнала – и ну его ругать: разве у царя-батюшки силачей в дружине нет, дочь из плена вызволить, что надо непременно у соседей помощи просить. Матвей попытался возразить, но вышло только хуже. Распалилась девица, пуще прежнего стала царевича бранить.
– Вась, а Вась, – шепнул дружку Михрютка, пока Варвара с Матвеем препиралась, – ты ничего случайно не перепутал? Ту ли девицу-то похитил?
– Какую просили, такую и похитил, – огрызнулся тот. – Забирайте, нечего привередничать. Другой-то все одно нету, а я пойду посплю денек-другой, надоело это чудо рыжее сторожить. Устал, сил нет. – И закрылся у себя в пещере, ни входа, ни выхода не видно.
Задумался Михрютка. По-любому Варвару нужно батюшке вернуть. Но как же тут быть? Если Матвей ее спаситель, стало быть, ему на ней и жениться. Это всем известно. Как же горю-то его помочь? Думал Михрютка, думал, аж голова заболела. А Варвара с Матвеем все ругаются. Надоело это омутнику, прикрикнул на них слегка. Матвей-то сразу умолк, а девица строптивая еще больше расшумелась – где это, мол, видано, чтобы слуги командовали да господам указывали. Дунул легонько омутник на девицу, и потекла у нее изо рта вода ручейком. Как только рот закроет, вода течь прекращает, как откроет, сказать что-то захочет, так вместо слов веселый ручеек журчит. Варвара глаза выпучила, что жаба болотная. Раздулась от злости, покраснела, того гляди, лопнет, так ей невтерпеж высказаться, а не может. Матвей от смеха по траве катается, забыв про царское звание и соответствующее ему поведение, так ему понравилось, что хоть кто-то сумел Варваре рот заткнуть.
Пошли они все вместе к царю Миколе. Варвара надулась, но молчит, рот открыть опасается. Матвей-царевич пригорюнился, думы тяжкие его одолевают. А Михрютка тишиной наслаждается да прикидывает, как дальше быть. Путь неблизкий, солнышко уже к закату клонится, а они все идут да идут. Попалась на пути деревенька. Михрютка хотел ее стороной обойти, а Варвара вдруг его за рукав потянула, смотрит жалобно, а рот открыть боится.
– Говори уж, – усмехнулся омутник, – только чур по делу, да помни: захочешь обругать кого али поучать станешь – вновь вместо слов ручеек побежит.
И говорит ему тут Варвара, что живет в деревеньке этой нянюшка ее бывшая, Пелагия, которая еще при матушке их с Василисой нянчила, а потом то ли состарилась, то ли с Настасьей не ужилась, но отправили ее на покой в деревню. Василиса-то помладше будет, она няню и не помнит совсем, а Варвара помнит и скучает по ней. И попросила Варвара Михрютку в деревню заглянуть, с нянюшкой Пелагией повидаться, когда еще ей, царевне, такой случай выпадет. Не вольны царевны, куда хотят, ходить да терем без спросу покидать. А тут вот она, деревенька-то, совсем рядом.
Михрютка такому повороту дела даже обрадовался. Он-то, конечно, хоть днем, хоть ночью сквозь любой лес пройдет, через любую реку переправится, а царевна? Она небось балованная, изнеженная, темноты боится, да и устала, поди. И Матвею отдых не помешает, а Михрютка тем временем подумает, как лучше поручение выполнить. Нянюшка Пелагия Варваре обрадовалась: обнимает ее, в горницу ведет да за стол сажает. И Матвея с Михрюткой как дорогих гостей привечает, к столу приглашает. Хотел было омутник отказаться, не дело это, слуге за одним столом с детьми царскими сиживать. Но тут его Варвара удивила, сама за стол усадила, нянюшке перечить не велела. Сидят они за столом, Пелагия на царевну никак не налюбуется, а возле омутника кошечка пестренькая вьется, так и трется об него, так и мурлычет.
– Гляди-ка, – покачала головой Пелагия, – знать, приглянулся ты ей, а Мурке моей редко кто нравится.
Вот наступила ночь, отправился Михрютка на сеновал спать, а кошечка за ним увязалась. Лежит он, звездами любуется, ночь теплая выдалась, ни ветерка, на небе ни облачка, как вдруг будто задремал он и слышит рядом голос бабки Гапы. Он собственными глазами видел, как бабка под дождичком заколдованным растаяла, а Михрютку успела в дупло дуба столетнего запихнуть. Лет полета назад то было. В ту пору как раз чудища заморские в лес пожаловали да свои порядки наводить стали, но наши тоже не лыком шиты, показали супостатам, кто в лесу главный. Чудищ изгнали, но и своих полегло немало. И бабка его, кикимора Агриппина тоже. И говорит ему во сне бабка Гапа: «Спустись к колодцу, колодезника кликни, а как отзовется, так скажи: «Братец Антип, покажи, куда идти», а после делай, что он скажет».
Вот подходит Михрютка к колодцу, зовет Антипа да говорит ему слова заветные. Колодезник отвечает: «Прыгай в колодец, ничего не бойся, по сторонам не гляди, только вперед смотри. Да помни: как бы страшно тебе ни было, глаза не закрывай и не моргай, пока не увидишь ответ на свой вопрос. А как увидишь, сразу глаза зажмурь».
Прыгнул Михрютка в колодец: вокруг темно, внизу чернота, летит он долго, а дна все нет и нет. Потом вдруг вспышка яркая сверкнула, он от неожиданности зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что стоит на высокой скале, внизу море бурное плещется, а перед ним – ворота в замок. Да не замок то, а крепость неприступная; охраняют ее скелеты в воинских доспехах, и внутрь птица незамеченной не пролетит, мышь не проскользнет. Не успел Михрютка так подумать, как оказался посреди богато убранной залы, вокруг каменья драгоценные сверкают, птицы диковинные заморские в клетках золотых сидят, у дальней стены возвышается золотой трон, а на нем сидит человек в богатых одеждах.
Перед ним стоит красавица писаная, а из глаз ее ясных слезы на пол капают, а как пола коснутся, так в бриллианты превращаются.
– Плачь, красавица, плачь, – насмехается над ней вельможа, – чем больше ты плачешь, тем богаче я становлюсь.
– Мой жених меня спасет, – вытирая слезы, говорит девица.
– Он попытается, не сомневаюсь, – кивает вельможа, – да только мне того и надобно.
Тут понятно стало Михрютке, что вельможа этот – чародей могущественный, а красавица – царевна Василиса. Он прислушался.
– Почему это? – У девицы от удивления аж слезы высохли.
– Жених-то твой мне ни к чему, – махнул рукой чародей, – мне слуга его нужен. Будешь умницей, поможешь мне, может, и отпущу тебя с Матвеем твоим.
– Чем же я могу помочь? – удивляется царевна.
– В замок мой спасители твои войдут, я им препятствий чинить не стану. Да вот выйти не всем удастся. Как явится за тобой суженый твой, ты навстречу выйдешь, на чародея злого, как водится, пожалуешься, поплачешь. А потом у слуги его камешек малый с шеи снимешь. Камешек – простой самоцвет, не яхонт, не бриллиант, висит на обычном шнурке шелковом. Что хочешь делай, но камешек этот добудь, хоть уговорами, хоть хитростью женской. Как только его мне отдашь, так я вас и отпущу. Поняла ли меня, красавица?
Что царевна ответила, Михрютка уже не расслышал, вновь ослепила его вспышка, зажмурился он и оказался опять возле старого колодца, а рядом бабка Гапа стоит. «Чародея того Некросом звать, а дорогу тебе кошка покажет», – сказала бабка, по голове Михрютку как в детстве погладила и пропала, словно и не было ее.
Проснулся омутник на сеновале, смотрит: уже заря занимается, под боком у него кошка Мурка пригрелась. Не может он понять, сон то был или явь? А камешек-то на шнурке шелковом с самого детства у него на шее висел. Красивый такой камешек, желто-зеленый, с прожилками, на воду болотную в солнечный день похожий. Формы необычной, с одной стороны – камень как камень, водой обточенный, Михрютка возле реки много таких видал, а с обратной стороны – ровный будто поле, словно отрезанный. Бабка Гапа ему строго наказывала, никогда камешек тот с шеи не снимать. Михрютка так к нему привык, что и думать о нем позабыл.
Поутру отвел Михрютка царевича в сторонку, рассказал ему, где Василису искать. Стали в дорогу собираться. Варвара и говорит, что вместе с ними пойдет сестрицу из беды вызволять. Знать, подслушала их разговор шустрая девица. Нехорошо, а еще царевна! Михрютка только головой покачал. Хотела было Варвара по привычке выругаться, да изо рта у нее вновь вода ручейком побежала. Захлопнула царевна рот, и от обиды вода у нее из глаз аж в два ручья полилась. При виде этого нянька Пелагия и говорит Михрютке: нельзя, мол, им сейчас к царю Миколе, ничего из этой затеи хорошего не выйдет, лучше уж Варвару и правда с собой взять. Она помехой не будет, а может, и пригодится, она девица умная да не ленивая, хоть и дочка царская. Тут Мурка к Варваре подбежала, об ноги ее потерлась, утешает, значит. Так они все вместе в путь и двинулись. Кошечка впереди бежит, только в лесу Михрютка ее за пазуху сунул. Жалко ему стало, что она в лесу по иголкам да шишкам еловым неловко лапками ступает. Долго ли шли, коротко ли, вышли к большой реке. Река та в синее море впадала, а за морем как раз замок чародея Некроса и находился.
Стал омутник у местного водяного разрешения спрашивать, чтобы силы реки помогли им до места добраться, а водяной то ли нраву был зловредного, то ли скучно ему было, да только закапризничал: вот отгадаете загадку, разрешу реке вам помочь, а нет – ступайте подобру-поздорову. «На синем пастбище рогатый пастух овец стережет – что это такое?» – спрашивает водяной. Призадумался Михрютка. Может, рак-рогач косяк рыб пасет? О чем еще может водяной загадать? Тут вдруг Варвара вперед выскочила. «На небе синем месяц и звезды», – молвила царевна и хотела уж было еще что-то добавить, огоньки-то лукавые так в глазах зеленых и загорелись, да вовремя спохватилась, язычок прикусила. Водяной закивал довольно, рукой махнул, поднялась в реке волна огромная да и застыла. Говорит хозяин речной: «Вот вам карета моя, садитесь, мигом до места домчит». Взошли путники на волну, глазом моргнуть не успели, а они уже на берегу морском, на скале высокой перед воротами замка. Все как во сне Михрюткином. Скелеты в доспехах ворота охраняют. Царевич Матвей меч из ножен выхватил – и на них. Михрютка тоже за дубинку взялся, да только не особо напрягается, силы бережет, помнит, что во сне чародей сказал: в замок-то он их пропустит, а вот обратно… Стражники от ударов рассыпаются, царевич вперед торопится, а омутник все оглядывается. Смотрит, а скелеты вновь на посту стоят как ни в чем не бывало и в погоню за ними не кидаются, знать, приказ такой получили. Варвара с кошкой на руках за спиной у Михрютки прячется и тоже все назад оглядывается. Оказались они в той самой зале, что Михрютка во сне видел. Только пуст трон золотой, и царевна Василиса им навстречу не торопится.
Вдруг кинулся царевич Матвей к статуе золотой, что у стены стояла, застонал жалобно, меч в сторону отбросил. Мурка с рук у Варвары спрыгнула, кинулась к царевичу да опоздала: успел он золотую статую Василисы обнять, да сам, как только до нее дотронулся, в такую же превратился. Знать, не согласилась царевна чародею помогать. Громкий хохот раскатился по зале, глядь – а на троне уже чародей сидит, довольный, что хитрость его удалась, попался Михрютка в ловушку. Мурка зашипела, спину дугой выгнула, шерсть дыбом подняла. Посмотрел на нее чародей, нахмурился, молнию метнул, да промахнулся, к счастью. Еще одну молнию метнул чародей. Вдруг Варвара к кошке бросилась, схватила ее да бегом. «Брось кошку», – кричит чародей, он уже злиться начал, преградил путь Варваре, темнее тучи грозовой. Но в царевну почему-то не стал молниями кидаться и Михрютку, который на ее защиту кинулся, тоже просто в сторону отшвырнул, будто котенка беззащитного.
Тут уж и омутник разозлился. Тихий-то он, конечно, тихий, но тоже кое-что умеет. Пол под ногами чародея вдруг стал болотом вязким. Усмехнулся Некрос, в сторону отскочил, зато Варвару схватить не успел. А Михрютка вдруг оказался в огромном стеклянном шаре с водой, точно рыба какая-то, тьфу! Бьется омутник о стенки, шар разбить старается, а чародей тем временем уже царевну догнал. Варвара из последних сил кошку на плечи Матвею кинула, и стала Мурка тоже золотой. «Ой, хитра царевна», – рассмеялся чародей. Протянул он руку к Варваре, да в тот самый миг Михрютка из шара выбрался. «А ты пока отдохни», – крикнул ему Некрос и руку в его сторону вытянул. Соскочила с пальцев чародея змейка сверкающая. В это время Варвара бросилась вперед, змейка нечаянно на нее и попала. Царевна и глазом моргнуть не успела, как лягушкой стала. Подхватил Михрютка Варвару и бежать. Некрос за ним, заклинания выкрикивает, омутник на ходу защищается. Вокруг клубы дыма от заклинаний колдовских, пол под ногами дрожит, бежит омутник что есть сил и думает: «Ничего себе, выполнил задание владыки лесного. Царевича Матвея загубил, царевну Василису не спас. Другая царевна, вон, в кармане сидит, от страху даже квакнуть не может, кошку и ту потерял. Какой же я после этого житель лесной? Не каждый человек так напортачить сможет». Скрылся Михрютка от чародея за поворотом, да на секунду к стене прислонился, дух перевести. Задел плечом камень выступающий. Тот вдруг повернулся, открылся в стене ход тайный. Побежал омутник по лабиринту каменному, слышит, сзади грохочет что-то; видать, чародей его догоняет. Заскочил Михрютка в дверь приоткрытую, оказался в какой-то комнатке. Хотел уж, было, обратно выскочить, да взгляд его на шкатулочку упал, маленькую, неприметную. Стоит себе на столике, а на крышке у нее – камень, точь-в-точь как у Михрютки на шее. Любопытно стало омутнику, как будто подначивают: возьми шкатулку, возьми шкатулку. Взял он ее, а чародей уже в дверях стоит, кричит страшным голосом: «Не трожь!» Тут камень со шкатулки Михрюткину половинку стал к себе притягивать. Михрютка ничего и поделать не смог, даже понять ничего не успел, а шнурок с его шеи сам собой соскользнул, два камня соединились да в один слились.
Засветился камень ярко-ярко, омутник глаза зажмурил, а когда открыл их, увидел, что шкатулка у него в руках распахнулась, а чародей на месте застыл и стал совсем прозрачным. Замок зашатался. Кинулся в страхе Михрютка к двери, а там чародей. «Эх, была не была», – подумал омутник да сквозь чародея пробежал, словно сквозь туман. Некрос и вправду в призрака превратился. Да и замок на глазах таять стал. Бежит Михрютка, торопится, через ступеньки перепрыгивает, что прямо у него под ногами туманом исчезают. Добежал до тронной залы, подбежал к золотым статуям, думает: «Либо всех спасу, либо со всеми пропаду!» Обхватил свободной рукой статуи, прижался к ним и стал заклинание читать. Тут поднялся вихрь, подхватил Михрютку, закружил вместе со статуями. Все вокруг в туман превращается, вихрь туман втягивает, и тот в шкатулке исчезает. Понял он, что нельзя ему шкатулку из рук выпускать, иначе конец, станет бедный омутник таким же, как чародей.
Очнулся Михрютка на зеленой травке, над ним по небу голубому белые облачка проплывают, ветерок свежий его обвевает, где-то неподалеку море плещется. А он рукой шкатулку к себе прижимает да так крепко, что аж пальцы побелели. Шкатулка захлопнута, а на крышке все тот же камень зелененький, только уже целый и не светится боле.
– Очнулся, милок? – спрашивает бабка Гапа.
– Откуда ж ты взялась? Ведь я своими глазами видел…
– Глазам-то не всегда верить можно, – усмехается бабка Гапа, – а ушам и вовсе почти никогда. Опасно мне было с тобой оставаться, чтобы беду на тебя не навлечь. Вот и ушла жить в родные края, Пелагия-то мне родней доводится, предки ее дальние семьей моей были. А за тобой приглядывала потихоньку. То птицей, то лягушкой, а в деревне вот кошкой Муркой.
– Так это ты была?
– А ты и не догадался? Эх, молод ты еще, неразумен, хоть и царь.
– Какой же я царь, бабушка? Ты же ведаешь, омутник я.
– А ты на себя посмотри.
Глянул Михрютка, а на груди у него, там, где раньше камень висел, листочек дубовый золотом горит – знак власти царской. И рассказала ему бабка Гапа все, что знала.
Могущественным чародеем был Некрос. Много зла сотворил он за долгую жизнь. Много бед принес. Целое войско мог убить одним взглядом, а потом оживить мертвецов, чтобы служили ему верой и правдой. Не только люди погибали от рук Некроса, но и ведьмы, и колдуны, и обитатели лесные, полевые да домовые, что люди «нечистой силой» кличут. Никому не было спасения. Но как-то раз не повезло и Некросу. Захотел он быть владыкой не только на суше, но и на море. Прогневал царя морского, слуг его верных убивая. Царь морской поднялся из глубин, а вместе с ним волны огромные на сушу обрушились, все живое на своем пути сметая. И наложил царь морской на Некроса заклятие страшное, заключил его вместе с замком и всеми слугами в шкатулку малую да камнем волшебным запечатал. А шкатулку ту с собой на дно морское забрал.
Много воды утекло с тех пор, стали эти страшные события забываться. Как шкатулка из морского царства исчезла, бабка Гапа не ведала, а только забрел в лес их заповедный, где отец Михрюткин владыкой был, человек один. Он эту шкатулку под деревом и закопал, а леший ее вырыл и Царю лесному доставил, как положено. Не ведал владыка, что делает, открыл шкатулку. Сила в нем была немалая, и камень ему покорился. Выпустил он нечаянно Некроса на свободу. Поначалу ничего и не понял: из шкатулки дымок вылетел да испарился. А вот на шее у Царя лесного шнурок появился, а на нем – половинка камня-ключа. Смекнул тут царь, что шкатулка-то непростая. Только прежде чем он догадался, Некрос одного из слуг его нерадивых подкупил, тот шкатулку у владыки и выкрал. А потом и пошел чародей на лес заповедный войной. Хотел, значит, камень тот вернуть, чтобы никто уже его обратно в ящичек не загнал. А у камня еще один секрет был: нельзя его было ни выкрасть, ни отнять, только в дар получить либо обменять. Много тогда обитателей лесных полегло. Среди них и владыка, отец Михрютки. Но вот камня у него не оказалось, передал он ключ царице, а та перед битвой последней сыночку малому на шею повесила да укрыла Михрютку в болоте у бабки Гапы. Агриппина-то царю не родня вовсе, что за сиротку она в болоте приютила, о том никто не ведал, после битв жестоких сироток в лесу много осталось. А на знак царский, что на груди у Михрютки горел, заклятие было наложено: покуда камешек волшебный на шее у него висит, листочка золотого не видно. Так погибли Михрюткины родители, а Трифон, который шкатулку для Некроса выкрал, владыкой лесным стал, не без помощи чародея, разумеется. Так что на роду Михрютке было написано с Некросом сразиться.
Как повзрослел он, бабка ему болото и оставила, чтобы Трифон на какую другую службу его не определил. Чем дальше Михрютка от Царя лесного, тем позже тот камень волшебный у него на шее разглядит. А камень Трифон все время искал. Потому и чародей в наши края не совался боле до недавнего времени, пока в облике принца заморского к Василисе не посватался. Тут и понятно стало, что обнаружил Трифон пропажу. «Да, не к Варваре, а именно к Василисе, – отмахнулась бабка в ответ на Михрюткин немой вопрос, – я, чай, из ума еще не выжила». Царь-то Микола, шишка еловая, как рассуждал: выдам замуж Василису за принца заморского, Матвею придется на Варваре жениться, куда ему деться-то. А Настасья-колдунья его и надоумила, как это дельце ловчее обтяпать. Пусть, значит, Васька-Змей Варвару в пещере подержит, а Матвею сказать – похитил, мол, Змей поганый его суженую, но имени не называть. А как освободит Матвей Варвару, так, стало быть, по всем законам ему на ней и жениться. А Василиса к тому времени уже за морем будет. Только не знал царь Микола, за кого дочь младшую замуж выдает. Зато Настасья с Трифоном знали, что делают.
Предсказала Трифону древняя колдунья из подземных пещер, что одна из дочерей царя Миколы ему жизнь спасет, а другая – трон отберет, но не сказала, какая именно что сделает. Он бы давно от девчонок избавился, да спасительницу будущую погубить боялся. Оттого он и Настасью к царевнам приставил. Долго Настасья к девушкам приглядывалась, покуда не решила, что Василиса для Лесного царя опасна, кому ж трон занять, как не красавице писаной, к чьей красе ни бедный, ни богатый, ни простой, ни знатный, ни человек, ни обитатель лесной равнодушным остаться не может. А тут как раз Трифон камень-то и обнаружил, а вместе с камнем и наследника законного. Вот и решил он одним махом двух зайцев убить. Знал, что Матвей пойдет Василису спасать. Знал и то, что одному царевичу до Василисы не добраться, а вот если омутник ему помогать станет, то попадут они к чародею, там и погибнут. Так бы по его и вышло, кабы не две старушки, коротающие свой век в тихой деревеньке, да кабы не Варвара, что за Михрюткой увязалась. Вот она пророчество и исполнила, закрыла собой наследника, спасла; тем самым трона Трифона лишила, который он незаконно занял.
Тут вспомнил Михрютка про спутников своих, головой по сторонам завертел. Бабка улыбнулась, в сторону моря посмотрела. Михрютка тоже глянул, а там на бережке сидят в обнимку Матвей с Василисой и ничего вокруг не видят, друг на друга не налюбуются. Порадовался Михрютка чужому счастью, подумал с гордостью, что с заданием-то владыки лесного он все-таки справился: и в горе помог, и мечту заветную исполнил. Матвей-то теперь царю обеих дочек вернет, значит, может на любой из них жениться, все по закону. Обеих? А где же Варвара-то? Что же ее не видно, не слышно? Вновь стал Михрютка оглядываться – нет нигде Варвары. У бедняги аж в глазах потемнело. Вспомнил он, как по лабиринту каменному мчался, по ступенькам тающим прыгал с бедной лягушкой, что ни жива ни мертва от страху в кармане его сидела. Неужели выронил царевну? Неужто сгинула Варвара в замке чародейском? А бабка-то Гапа права: кабы не увязалась за ними Варвара, не победить бы им чародея. Ведь она им жизнь спасла: и бабке, и Михрютке. Слезы навернулись на глаза омутнику, тут уж бабке жалко его стало, мысли-то Михрюткины она и без заклинаний давно читала. Потянула она его за руку, отвела в сторонку да под кустик указала. Сидит там, в тенечке, лягушка, взгляд печальный.
– Как же так, бабушка? – Михрютка спрашивает. – Ведь развеялось колдовство, и статуи ожили, а Варвара почему лягушкой осталась? Что же делать-то?
– Эх, Михрютка, глуповат ты еще для владыки, – снова посетовала бабка, – али мало сам в шкурке лягушачьей бегал?
– Так это ты Варвару заколдовала?
– Я, милок, я, только не напрямую заколдовала, а защиту от чар колдовских поставила. Это значит, как только кто на царевну чары навести попытается, так станет она лягушкой, а лягушку чары не берут.
Глядит Михрютка, а на месте лягушки уже Варвара сидит, глазами хлопает и молчит, с Михрютки взора не сводит.
– Ты говори, не бойся. – Бабка ее подбадривает. – Я с тебя все заклятия-то сняла.
Поблагодарила царевна бабку и снова замолчала, видно, привыкла уже рот на замке держать.
Посмотрел омутник на шкатулку, потом на Агриппину. Она плечами пожимает: ты, мол, царь теперь, тебе и решать. Пошел Михрютка к морю синему, с поклоном к владыке морскому обратился.
Вынырнула тут русалка прекрасная, дочка царя морского, взяла у Михрютки шкатулку, героем его назвала и вручила ему ожерелье из жемчужин редких – подарок владыки морского. Михрютка ожерелье сразу Варваре подарил. Ведь если подумать, это она всех спасла, когда Михрютку собой прикрыла. Только русалка в глубинах морских скрылась, подкатила к берегу волна-карета да обратно путешественников в мгновение ока доставила.
И пути их разошлись. Матвей-царевич отправился дочек царю Миколе возвращать, Агриппина в деревеньку свою вернулась, чтобы поскорее Пелагию успокоить, новости радостные ей сообщить, а Михрютка в родной лес направился. Слухи-то, что птицы, летают, опередили омутника бывшего, а теперь Лесного царя. Все обитатели лесные ему в ноги кланяются, владыкой величают. Трифон-самозванец бежать пытался, так его лешие отловили и к владыке новому доставили. Михрютка думал, что и Трифон, и Настасья вместе с замком колдовским испарятся, но они-то призраками не были, так что пришлось обоим ответ держать за козни свои. Видал Михрютка во дворце у чародея птиц чудных, разноцветных, что человечьим языком разговаривают. Понравились ему птицы те, вот в таких он Трифона с Настасьей и обратил. Посадил их в клетку золоченую, да и подарил Матвею с Василисой на свадьбу. Василиса тоже пророчество исполнила, Трифона, из клетки сбежавшего, у повара царского отобрала, который за ним по двору гонялся с криками: «Суп сварю из петуха заморского!» Михрютке о том бабка Гапа поведала, сам-то он лес не покидал, негоже владыке лесному подданных без присмотра оставлять.
Жизнь лесная наладилась потихоньку. Поначалу хлопот у нового царя было много, но постепенно стало и у Михрютки свободное время появляться, а вместе с ним и тоска непонятная. Вроде все есть у владыки, а чего-то не хватает. Все чаще уходил он к омуту своему бывшему, за которым по старой памяти дед Онуфрий приглядывал. Сядет на берегу и развлекается, картинки на глади зеркальной смотрит. То замок чародея ему вода покажет, то как царевич Матвей с Васькой сражался, а всего чаше – царевну Варвару. Смотрит на нее Михрютка и каким-то своим тайным мыслям улыбается. Потом картинки с глади водной исчезнут, вздохнет он тяжело и отправится к себе в хоромы царские.
Вот приходит он как-то опять к омуту и видит: появилась там хозяйка новая. Сидит на берегу озерца кикимора незнакомая, волосы огнем полыхают. Нахмурился владыка лесной: что за непорядок в его владениях? Как это так, кто же это посмел омут занять без его ведома? Только он решает, кого куда определить, а самозванцы наказания строгого заслуживают. Стал размышлять Царь лесной, в кого ему кикимору нахальную превратить. Вдруг обернулась она и лукаво так на царя посмотрела. А глаза зеленые, что вода болотная, и на шее у кикиморы ожерелье из жемчужин редких. Улыбнулась она владыке, шагнула ему навстречу, и он ей в ответ просиял, но краем глаза успел-таки заметить, как мелькнул за кустами кончик пестрого кошачьего хвостика.
ПРО РЫЦАРЯ ВОЛЬНОГО ДА ДЕСЯТНИКА МИТРОФАНА
Еще и года не прошло, как отшумела кровопролитная война. Пошел с мечом на Далечье западный сосед, но остановили его дружины княжеские. Уберегли славные воины родные земли от разорения, а народ от поругания. Суровым испытанием была зима после жестоких ристалищ, ведь люду погибло без счету, много добра в пожарищах сгорело, да кони боевые вытоптали почти весь урожай. Трудно было дальчанам голод и холод превозмочь, но сдюжили, перетерпели невзгоды, а по весне, как водится, жизнь в прежнее русло потихоньку вошла. Поля заново засеяли; на пепелище новые дома построили. Дружины, в боях поредевшие, новыми ратниками пополнились, правда, не столько своими, сколько наемниками пришлыми, инородным сбродом, которому было все равно, за кого и за что воевать, лишь бы деньги исправно платили.
Снова зашумели базары, оживилась торговля, и стали приходить в городок Динск, единственный порт Далечья, купеческие корабли. Все вроде было как прежде, как до лютой войны, только в том и дело, что «вроде бы»… Пожаловала на многострадальные земли новая беда. Выползли из глубин лесов дремучих чудовища, которых ранее никто не видывал, и принялись не только крестьян, в чащу заблудших, губить, но и на целые деревни нападать. Не поспевали дружинники княжеские и границы от недругов коварных охранять, и деревни от набегов тварей свирепых оберегать. Нужно было как-то с этой напастью бороться, но не ведали советники княжеские путей избавления…
Однажды туманным холодным утром прибыл в гавань Динска корабль; обычное неповоротливое грузовое судно, на котором купцы из западных земель плавают. Береговая охрана, как указом княжеским предписано, на борт поднялась трюмы проверить. Проводился досмотр тщательно, поскольку заморский купец под флагом как раз того королевства плавал, с которым дальчане только что воевали. Бегали солдаты по палубе, по трюму, тюки вскрывали да мешки с зерном пиками все истыкали. Ничего служивые из запрещенных к ввозу товаров не нашли, а поэтому разрешили причалить, на якорь стать, пассажиров высадить да разгрузкой заняться.
С охотой принялись моряки за работу, надоело им по водам бурным скитаться, хотелось как можно быстрее дела закончить да на берег сойти. Наблюдал за прибытием судна сам городской глава, Емел – Одортов сын. Мужчина солидный, почтенный, сам из торгового сословия вышедший; наблюдал не потому, что портовым чинам не доверял, а поскольку корабли-то редко прибывали: какое-никакое, а развлечение. Каждый прибывший корабль встречал управитель и каждое далеченское судно лично в путь провожал. Видимо, вспоминались ему годки юности, когда сам с грузами в дальние страны хаживал.
Хоть и опытен глаз Емела, но неладное не сразу приметил. Сошли с корабля всего шестеро пассажиров, не считая купца с подручными. Обычное дело, в Далечье гости с запада иль с войной, иль по денежным надобностям жаловали.
Цель прибытия четверых не вызывала сомнений. Латаные-перелатаные, кожаные нагрудники надеты поверх видавших виды кольчуг; простенькие стальные шлемы со следами ударов от топоров и дубин; мечи со стертыми рукоятями, свободно болтающиеся на отвисающих поясах; да рожи, одна страшнее другой, разукрашенные свежими синяками и старыми шрамами. Одно слово – наемники, безродные, угрюмые бродяги, коих привечал в последнее время далеченский князь. Мастера ратного дела, не нашедшие щедрого хозяина на родине, прибывали продать свой острый меч и крепкую руку в Далечье. В трудные времена они нужны были князю, им же не требовалось ничего, кроме денег, выпивки да разгульных девок. Наемники вели себя тихо, не буйствовали вне кабаков и не задевали без надобности мирный люд. Тот относился к инородцам с молчаливым презрением и изредка общался с ними на торгах да на базарах.
За четверкой наемников на далеченский берег сошла парочка невзрачных монахов в длинных рясах с опущенными на глаза капюшонами. Зачем в Динск из года в год жаловали инородные богомольцы, дальчане так и не могли понять. Пришлые священнослужители едва говорили по-далеченски, но почти каждый день пытались читать проповеди в базарных рядах. Их картавые, каркающие голоса лишь забавляли честной народ, и не думающий прислушиваться к словам иной, чуждой и непонятной веры. Редко когда проповедникам удавалось собрать более десятка подвыпивших слушателей, но они не сдавались. Одни монахи уезжали, приезжали другие, столь же неудачливые ораторы… Ни городской глава, ни назначенный князем воевода не мешали духовным лицам в их тщетных трудах в надежде рано или поздно обратить парочку-другую заблудших горемык в свою веру. Потуги монахов завоевать души дальчан не воспринимались всерьез, но смешили жителей Динска куда более надоевших выступлений базарных скоморохов.
Проводив парочку бредущих монахов безразличным взглядом, Емел уже хотел отправиться домой, сытно позавтракать, а затем вызвать к себе смотрителя порта и отчитать его за грязь на причале. Но тут его вдруг что-то насторожило в одной из неуклюжих, путающихся в длинных полах рясы фигур. Монах справа был необычайно высок и плечист. Кроме того, церковную одежду не оттягивал округлый нарост отвисшего живота, да и походка божьего человечка уж больно напоминала четкую, уверенную поступь воина.
– Проверить! – отдал приказ Емел стоявшим поблизости стражникам, кивком указав на парочку святош.
Приказ городского главы – закон! Он да воевода княжий – вот власть, выше которой не только в Динске, но и во всех северных землях Далечья не было. Рьяно кинулись солдаты волю Емела исполнять и, как водится, переусердствовали: не просто для расспроса монахов остановили, а, едва подбежав, тут же за руки странников схватили да с голов капюшоны сорвали. Толстячок-монах испуганно голову в плечи втянул и покорно на колени повалился. А вот второй сопротивляться стал, жесткий отпор налетчикам дал, не посмотрел, что казенный люд. Едва капюшон с его лысой головы упал, вывернулся приезжий из рук двоих стражников, а третьему, как раз тому, кто до него дотронуться осмелился, так сильно кулаком в грудь ткнул, что тот шагов на пять назад отлетел, парочку мешков сбил, на землю повалился и затих.
Осерчали солдаты, гурьбой на монаха набросились: не только те, кто приказ Емела выполнял, но и те, кто поблизости оказался. Около дюжины служивых набежало, но не судьба им была монаха за ослушание и дерзость наказать. Вертелся божий человек юлою, от ударов кулаками да алебардами ловко увиливая, а когда сам бил, то не мазал, точно в цель его удары приходились, и каждый одного-двух солдат на землю валил. Подивился Емел такому проворству да силе, еще пуще брови густые сдвинул. Не зря возникло у него подозрение: не монах то вовсе был, а лазутчик вражеский, с целью недоброй в Далечье прибывший.
На шум драки сбежались все стражники портовые, около трех дюжин их было, и чужак, хоть в кулачном бою и мастером был, не устоял. Смекалистый солдат ему под ноги сзади кинулся, оступился боец заморский, на спину упал, тут-то его и повязали. Городской глава еще и приблизиться не успел, а солдаты обидчику руки с ногами уж веревками спутали да лохмотья, что от рясы остались, с плеч сорвали. Была на заморском госте не одежда парчовая, не драная хламида крестьянская, не кожанка стеганая с кольчугой, в которых наемники обычно ходили, а настоящие стальные доспехи. Хотели уж стражники, потасовкой разгоряченные, чужаку для науки пару раз сапожищами по скулам пройтись, да остановил их Емел, не дал самоуправству свершиться. Странным показалось городскому главе, что рыцарь к ним в гости пожаловал; чурались благородные ратники вражеские дела шпионского, считали его низким, непристойным занятием.
– Кто таков?! Как руку поднять на слуг княжеских осмелился?! – строго спросил Емел, а неизвестно откуда появившийся рядом толмач тут же слова господина на заморский язык перевел.
Не только щуплый толмач, но и стражники завидное проворство проявили, чужака сперва подняли, а затем на колени перед главою поставили. Да только рыцарь, и на коленях стоя, гордо в лицо Емелу смотрел и ни чуточки солдат, его полонивших, не боялся.
– Зовусь Витором варк Боргом! Титулом хвастать не буду, все равно вы, дальчане, в геральдике нашей не разбираетесь! – вызывающе ответил рыцарь по-алеченски и сплюнул на землю кровавой слюною.
Емел от удивления чуть рот не открыл, а по рядам столпившихся стражников прокатился зловещий шепот, некоторые помоложе даже пугливо попятились. Имя Витора варк Борга было хорошо известно в Далечье. В только что отгремевшей войне он командовал тремя сотнями пеших латников. Много бед натворили солдаты варк Борга, сам князь далеченский за голову рыцаря большую награду назначил. Подумалось вначале Емелу, что врал пленник. Потом понял, что нет, правду он говорил. Не принято было у заморских воителей чужим именем называться, считалось это одним из самых тяжких проступков. Да и какой смысл рыцарю чужие грехи на себя брать? Это ж все равно что собственными руками на своей шее пеньковую веревку затягивать!
Поделиться книгой: