Тайны Далечья

– Весть тебе, человек, ведун шлет! Пришла пора должок отдавать! Завтра к ночи в лес ступай и смотри, чтоб никто, ни одна живая душа за тобой не увязалась!

Передал послание Серый и снова в кусты. Николка же сам не свой! Времени-то ведь много прошло, надеялся парень, что колдун про уговор запамятовал или передумал, решив, что писарчук трусливый для дел его темных не нужен.

Побежал Николка домой, заперся в избушке, окна изнутри заколотил, окропил пол со стенами святой водой, на самый худой случай топор заточил и думу стал тяжкую думать. Не хотелось ему в лес возвращаться, всякое там случиться могло. Не только за себя парень боялся, но и за других. Одному бесу известно, что колдун проклятый удумал.

«Ладно, если злодею лишь моя душа горемычная понадобилась, а если он через меня всю деревню погубить вздумал? Подчинит своей воле, заставит топор в руки взять да весь честной люд в округе порубить, – гадал Николка, твердо решив и в лес не идти, и из избы не высовываться. – Говорят святые отцы, что лишь три ночи продержаться нужно, а там нечистая сила сама и отстанет. Отступится от меня колдун, мне б лишь это время продержаться! Ничего, надежда есть, слабы чары черные на освященных землях, не сможет он за опушкой леса в полную силу колдовать!»

Первая ночь спокойно прошла. Никто в дверь писарчука не стучался да под окнами не стонал. А вот наутро затянулось вдруг небо грозовыми тучами и сильный ливень пошел, какого годков пять как не бывало. Ветер страшно завыл, у амбара деревенского крышу снес да несколько деревьев пополам переломил. Лишь к ночи непогода стихла. Просидел Николка весь день в избе, как, впрочем, и вся деревня. Охотников не нашлось за порог выходить.

Во вторую ночь тоже ничего особого не случилось, разве что волки у самой околицы завывали, но этим деревенского жителя не удивить. Зверь лесной лошадей в стойлах да и живность в хлеву чует. Если голодно в лесу, если дичи совсем нет, стая волчья от отчаяния и на деревню напасть может.

Как только петухи в первый раз пропели, успокоился Николка и заснул. Пробудился ближе к полудню. Встревожил парня громкий гомон со двора. Осторожно открыл дверцу писарчук и взглянул через щелочку, что по соседству творилось. Бегал народ деревенский, суетился, руками махал да друг на дружку кричал. Пали лошади и коровы, пали все до одной, свиньи вдруг густой щетиной поросли, а куры вместо яиц камни стали нести. Кричали люди о порче, кричали все громче и громче да на его избенку недобро косились.

Призадумался парень, всерьез призадумался. Несчастье случилось не просто так! По ночам вершились злые дела, но вот только его они не касались. Видимо, взаправду ведал колдун, что Николка больше боится не собственную душу загубить, а вред другим причинить; ведал нечестивец и в самое больное место бил, деревню вместо него наказывал.

Хоть и хотелось Николке последнюю ночь в избе отсидеться, но нужно было в лес запретный вернуться. Сначала ненастье, затем скотина, а о том, что могло случиться на третье утро, парню было даже страшно подумать. Не шутил колдун, он и мор на люд неповинный наслать мог…

Как только темнеть начало, встал писарчук с мягкого лежака, перекинул через плечо котомку, трижды перекрестился да и тронулся в путь. Как раз вовремя Николка избушку свою покинул, поскольку в ту ночь народ честной ее запалил.

* * *

На этот раз попал Николка к запретному лесу гораздо быстрее. Опять же страх тому причиной был, он паренька подгонял. Боялся писарчук, что добежать вовремя не успеет, что мор на деревню раньше нападет, чем он перед колдуном богомерзким предстанет. Запыхался, взопрел весь, но бежал и бежал, пока до оврага с буреломом не добрался.

Встретила его вся та же стража из мертвяков, будто знали антихристы, что он этой ночью пожалует, будто поджидали. Грозно посмотрел на него старший воин пустыми глазницами, а затем руку лишь вскинул да на овраг указал. «Сам карабкайся, не все ж тебя, детинушку, на закорках таскать!» – вот что говорил этот жест.

Отдышался писарчук чуток да на скользкие стволы гнилых деревьев ступил. Трудно было идти, пару раз падал Николка, уйму шишек набил да ссадин от веток колючих заполучил. Молча стояли воины мертвые позади, смотрели, как он мучается, но не помогали. Понял парень, что наказание это ему, первая, самая малая месть колдуна за то, что он два дня и две ночи промедлил.

Как только молодец на другую сторону оврага перебрался, глядь, а мертвецы уже тут как тут… мгновенно перенеслись, а он и не заметил. Окружил писарчука этот отряд, да так в кольце к хозяину своему и повел. Смешно вдруг пленнику стало. Бежать-то ему некуда да и зачем, коли сам, добровольно пришел?

До поляны самому гораздо дольше идти пришлось, чем на плече у воина ехать. Встретил Николку бородач взглядом недобрым, но ничего не сказал, лишь головой покачал да в тереме скрылся. Час, а может, и дольше просидел писарчук на сырой траве, пока возвращения колдуна ожидал. Воины мертвые так вокруг него и стояли, сторожили, видать, чтоб деревенщина глупый с перепугу не сбежал.

Наконец вышел колдун, но выглядел совсем по-иному. Он не изменился лицом и не избавился от бороды; по-прежнему был высок, широкоплеч и статен, но могучую грудь прикрывал выцветший красный кафтан княжьего ратника, у пояса висел знатный меч, а через плечо был перекинут походный мешок, да такой большой и с виду тяжелый, что не каждому поднять под силу. Подошел колдун к писарчуку, в низком поклоне перед ним согнувшемуся, да молвил голосом спокойным, беззлобным.

– За трусость и обман наказание тебе суровое полагается! Не люблю я тех, кто договор нарушает да слова не держит! Но ты все же одумался, все же сам пришел, а не силком себя вести заставил, поэтому поблажки заслуживаешь. Если волю мою в точности исполнишь, прощу, так уж и быть! А коль оплошаешь, не сносить тебе дурной головы, смерть примешь долгую, лютую, какую и заклятому врагу не пожелаешь! – изрек колдун и замолк, ожидая, что Николка ответит.

А у писарчука от страха язык к горлу присох. В голове много слов разных вертелось, да все неподходящие. Как ни скажешь, а осерчать колдун может, осерчать да волю свою изменить. Решил уж парень для верности промолчать… Увидел колдун, что гость его разговорчив, как рыба, понял причину, усмехнулся в густую бороду и продолжил строго:

– Отлучиться мне должно, к первому снегу ворочусь! А ты пока здеся останешься, в тереме прибирать будешь да наказ мой исполнишь! Коли исправно службу сослужишь, отпущу тебя да дар преподнесу, такой, что ни барин, ни сам князь не откажется. Загубишь же дело порученное, не будет тебе прощения! В подвале за дверью дубовой котел на огне стоит. В нем варево кипит. Надобно тебе огонь ровный держать до самого моего возвращения, зелье перемешивать, чтоб чрез край не убежало. Вкушать его не смей, толку не будет, а запаршивеешь, как пес шелудивый. Окромя этого нет у меня тебе наказов. Ну, что, заячья душонка, стоило ради такого два дня взаперти сидеть и воя ветра пугаться?!

– Кабы знал… – пролепетал Николка

– Кабы знал петух, что в суп попадет, орлом бы стал да летать высоко научился, – рассмеялся колдун, повернулся и с поляны пошел.

– А еще… еще наказы какие будут иль запреты? – осмелел на радостях, что все так хорошо сладилось, Николка.

– Делай все, что душонка твоя незатейливая пожелает, – колдун не обернулся, лишь рукой махнул, – только грязи не допускай да за котлом

следи!

Стоило хозяину леса поляну покинуть, как и стражи его из виду пропали. Остался Николка один-одинешенек, даже зверье от него в чащу ушло. Вздохнул он тяжко, слезы с глаз, от натуги выступившие, утер да и пошел в терем, жилище нечестивца осматривать. Как открыл дверь писарчук, так и ахнул! Чистота и порядок в хоромах колдуна такие, что аж жаль ему стало сапожищами грязными на пол, коврами устланный, ступать. Разулся молодец, взял в руки обувку да осваиваться пошел.

Первым делом в подвал спустился, поскольку опаску имел, что или пламя потухло или зелье выкипело, пока колдун в путь собирался и ему наказы давал. Напрасны страхи его оказались, огонь под чугунком огромным ровно горел, а темно-зеленая жижа мерно булькала, вверх не стремилась. По стенам подвала рисунки странные развешаны были, а на дубовых столах, которых в зале было около полудюжины, диковинные сосуды стояли, все как один из стекла прозрачного и какой-то пакостью заполнены.

Не по себе Николке стало, понял он вдруг, что именно здесь, в этом самом месте, колдун свои мерзкие снадобья варит, а потом с их помощью мертвяков подымает да на люд честной порчу наводит. Рука добра молодца сама собой к черпаку, что у котла лежал, потянулась. Возникло вдруг желание нестерпимое все склянки да сосуды перебить и прочь быстрее податься. Но стоило ему замахнуться, как легла на плечо рука чья-то тяжелая.

– Не озорничать тебя хозяин оставил, а службу исправно служить! – раздался над ухом грозный глас, а в правый бок парня вдруг с силой врезалось что-то острое.

Застонал писарчук от боли да вперед отлетел, чуть было сам в кипящий котел не угодил. Обернулся, а в подвале пусто, ни души… Острый ум у паренька был, смекнул сразу, что хоть колдун и ушел, но слуг невидимых по дому расставил, чтобы они за пленником приглядывали и глупостей ему делать не давали. Хитер был враг рода человеческого, опытен да осторожен. Но писарчук твердо решил, все равно на него управу найти: если не изничтожить бесовское отродье, то хоть пакости его прекратить. Времени достаточно было, чтобы оглядеться да слабое место злодея сыскать. Ведь, как старики сказывали, у всех нечестивцев, даже у кощея поганого, уже давно истребленного, уязвимое место имелось.

Постоял Николка, пытаясь невидимого обидчика обнаружить, но так и не заметив никого, снова за черпак взялся. Помешал варево в котле, подкинул в огонь пару дровишек да пошел дальше хоромы осматривать.

Много красивых палат в доме колдуна было. Убранству их не только барин их, но и любой заморский купец позавидовал бы. Кубки хрустальные, посуда серебряная да блюда золотые на полках не умещались. Одних сундуков со златом и жемчугами насчитал писарчук штук пятнадцать, а уж шкатулок с каменьями драгоценными столько, что вовек не счесть. Богато жил колдун, да только зачем ему сокровища, коль он в лесу диком один куковал и никто к нему в гости не захаживал? Проку-то от вещиц искусных, если не перед кем ими похвастаться?

Пришла Николке в голову мысль, богатство все потихоньку унести да в лесу запрятать, чтоб вернулся колдун, а дом пуст. Хоть какое-то время народу спокойно житься будет, пока злодей лес обыскивает да по сундукам опустевшим добро свое снова раскладывает. Уж решился было писарчук татем стать, да одумался… Слуг у колдуна много, да и чарами он знатно владел. И дня не пройдет, как на место все сокровища вернутся. К тому же вряд ли невидимки-домовые да мертвые стражи из леса ему такое озорство позволили бы. Ушибленный бок все еще ныл, боль и помогла Николке одуматься.

Долго писарчук по дому бродил, все ход тайный искал или секрет какой, да только тщетно, колдун беспечный даже дверей не запирал. Побывал молодец в опочивальне, подивился кровати широкой да мягкой. Попробовал на краешек сесть, дух чуток перевести… да не получилось, сразу в перины пуховые провалился и крепким сном заснул.

Очнулся Николка, а на дворе день уже стоял, птички лесные приветливо щебетали. Испугался он, что проспал, что зелье колдовское из котла выкипело. Сразу в подвал побежал, а сапоги впопыхах у кровати забыл. Напрасно горемыка тревожился, варево по-прежнему мерно булькало, а огонь не затух. Помешал он жижу черпаком пару раз для порядка, подбросил поленьев и решил к осмотру вернуться, да только сначала в погреб заглянуть, где припасы снеди были от солнца схоронены.

Легко нашел писарчук и подземную кладовую, и комнатку, где мешки с крупами да яства всякие дивные хранились. Наелся парень до полноты живота, снова в сон его потянуло, да только не приучен люд работящий ясным днем на подушках леживать. Продолжил зевавший Николка поиски и вскоре нашел колдунье слабое место.

Как раз возле спальни, где его ранним утром сморило, была дверь дубовая со знаками неведомыми, а за нею огромная зала с полками да широкими столами. Было там свитков и книг, что колосков пшеницы в поле… тысяча, если не больше. Все в переплетах из кожи добротной, одни толстые, другие не очень; одни часто листали, а на других знатный слой пыли лежал. Видать, не все равный интерес для дел богомерзких представляли, колдун явно чаше обращался к тем, где рецепты зелий всяких имелись да заклинания черные.

Обошел писарчук залу, призадумался. «Коль злодея-нечестивца ни меч, ни копье острое, ни крест, ни святая вода не берут, значит, нужно его собственным оружием бить! Пусть хоть раз книги черные правому делу послужат!» – снизошло на писарчука озарение.

Осторожно дотронулся Николка кончиками пальцев до одной из книг да тут же руку назад отдернул. Побаивался, что вот сейчас появится из ниоткуда слуга невидимый да бока ему намнет. Однако ничего не случилось, лишь голос приятный под сводами прозвучал:

– На книги запрета не было. Читай сколько влезет… авось и поймешь! – произнес невидимка и громко захохотал, но тут же умолк.

Обрадовался Николка, что колдун оплошал, на его невежество понадеявшись. Одно дело – с грехом пополам грамотой владеть, а совсем другое – смысл слов мудреных знать. Принялся писарчук среди книг самую важную, самую значимую искать, где сокровенные тайны хранились. Схватился за одну, глазами по странице первой пробежал, да тут же головою затряс. Лежало на книге заклятье: буквы вроде все знакомые, привычные, но вот слова из них длинные, непонятные складывались, какие и вслух не произнести. Открыл Николка другую книгу, третью, все то же самое, везде тайнопись, лишь колдунам ведомая.

А была еще среди толстых томов одна, особая книга. Николка ее не сразу заприметил, но как только увидел, тотчас понял, что важнее ее нет. Лежала она на отдельном столике, в черном, как смоль, переплете, золотой окантовкой и изображением черепа грозным сверкала. Понял писарчук, почему святые люди иногда колдунов чернокнижниками называли. Сокрыты были в той книге самые тайные таинства да секрет бессмертия загубленной души владельца. Если его узнать, то и с хозяином леса, и с другими нечестивцами, которые на свете еще водились, можно справиться. Подошел Николка к столику, за переплет узорчатый взялся, но книга не открылась, не поддалась.

– А ты топор возьми, еще рубануть попробуй! – снова прокатился по зале смех невидимого соглядатая.

– Как же ее открыть-то? – спросил писарчук, но тут же немилости нежити испугавшись, зажмурил глаза.

– Заклятие наложено древнее, необратимое! Что- бы книгу черную открыть, все остальные тома прочесть надобно. Хозяину это ведомо, поэтому и от тебя, дурака, дверь читальни на крепкий замок не запер, – прозвучал глас и замолк навеки.

– Да как же их прочесть-то?! Подскажи! У меня ж и времени до первых снегов не хватит, да и тайнописи колдовской я не обучен?! – осмелился Николка спросить, но лишь тишина была ему ответом.

Провел в зале с книгами писарчук весь день до позднего вечера, лишь пару раз отлучался, чтобы дровишек в огонь подбросить да зелье колдовское перемешать. Умаялся, от непонятных слов да знаков чудных голова гудела, но под конец Николка книгу все же нашел, в которой слова понятными были. Называлась она «Летописи Далечья». Обрадовался, схватил драгоценную находку в охапку да так с нею спать и отправился. А как только поутру глаза открыл, тут же за чтение взялся.

* * *

Время быстро летит, если делом важным занят. Это оно тогда долго тянется, когда на теплой печи нежишься да мух жужжащих от скуки считаешь. Бойко принялся Николка за дело книжное, благо, что цель достойной была. Одолел он «Летопись», книгу первую, дней за десять, а затем быстрее пошло: легче читать стало, да и интерес появился. Вот так и повелась: сбегает он в подвал к котлу волшебному, трижды на дню дровишек подкинет, черпаком варево помешает и тут же обратно в залу читать возвращается. До того пристрастился, что за уши не оттянуть. Впрочем, никто и не пробовал ему помешать. Невидимки-слуги более не докучали, а воины мертвые на поляне даже и не показывались. Чего им делать-то на поляне, коль служба их – лес запретный от живых сторожить?

Каждая прочитанная книга не только рассказывала парню о том, чего он за всю жизнь так никогда и не узнал бы; но и давала необходимые знания для изучения сразу нескольких следующих томов. Не казались больше слова мудреные колдовской тайнописью, постепенно их смысл парень стал понимать, уже не ползал, как медлительный жук, а хищным ястребом летал по страницам, ловко ловя на лету сведения, которые в будущем могли пригодиться.

Поведали мудрые книги о многом: об истории княжества и соседних земель. Рассказали, как раньше народ жил и кто им правил; объяснили, почему ветер дует и снег идет; научили не только бревна стругать, но и лодки ладные строить, на которых и до далеких заморских стран добраться не страшно.

Быстро за окном отзеленела трава, а затем пожухла и скрылась под ковром из желтых листьев. Вскоре лег первый снег. Обманул бородатый колдун писарчука, не возвратился к зиме. Не пришел он и по весне, когда сугробы глубокие стаяли. Но это было уже Николке не в горе, а в радость, поскольку отсрочку давало, а с ней и шанс увеличивало все книги прочесть да до заветной, последней добраться.

Так прошло семь лет, семь раз весна на поляну приходила. Превратился писарчук из хлипкого юноши во взрослого мужа, который и в природе небесных светил толк знал, да и одним топором знатную избу срубить мог. Убедили его книги, что человек ученый да грамотный не только головой, но и телом крепок обязан быть. Звался он уже не Николкой, а Николаем Целителем. Так его духи леса нарекли, которые на пятый год его обучения на поляну перед теремом частенько наведываться стали да беседы с ним на высокие темы мироздания заводить. Коль верить их словам, паренек лучше всех, кто когда-нибудь в зале ведунов сиживал, в книгах разбирался, понимал, как организмы живые устроены; быстрее всех мог их от хворей избавить да работать в полную силу заставить. Удачней всех проводил он эксперименты с живой материей и в плавильном деле равного Николаю среди предшественников не было.

К середине седьмого года разобрался бывший писарчук, что за зелье в колдовском котле варилось. Разобрался, посмеялся над собственным прошлым невежеством и огонь больше поддерживать не стал. Обычная болотная вода в чугунке булькала, а не выкипала лишь потому, что каждую ночь слуги-невидимки ее ведрами подливали. Бессмысленная эта работа была нужна лишь для того, чтобы его, несмышленыша, к терему привязать, чтоб он из леса в первую пору заточения обратно в деревню не сбег.

К середине восьмого года покорилась Николе предпоследняя книга. Прочел он ее и вдруг понял, что сам в ведуна превратился, колдуном же богомерзким самого себя назвать язык не поворачивался; да и мерзостей он не творил, ни силам небесным, ни тварям земным не вредил. Ведал он таинства многие, а хозяином его уже давно и мертвяки-стражи, и невидимки-прислужники, и звери лесные называли. Но не все таинства мира познал Николай, не всей мудростью прошлые поколения с ним поделились, не все он ведал – остались еще знания, в черной книге сокрытые.

Целый день с утра до заката ведун лесной вокруг столика с книгой последней ходил. Не решался за нее взяться, боялся, а вдруг не откроется? Лишь когда солнце почти село, отважился ведун сделать решительный шаг, завершить дело, которому семь с половиной лет жизни отдал.

Зажмурил Николай глаза, взялся за кожаный переплет и, набрав в грудь воздуха побольше, осторожно потянул. Поддалась книга черная, открылась, а затем и ведун веки приподнял. Постигло… хозяина лесного горькое разочарование. Хоть страниц в книге много было, но все пустые; все до одной, кроме последней с надписью:

«Знание – меч, и не дело мечу в ножнах ржаветь! Во благо иль во зло, ради спасения иль ради корысти, но меч в бою песнь петь должен, только тогда он живет!

Приведи преемника, Ведун! Не бойся недостойному в руки сокровища бесценные отдать. У кого не душа, а душонка червя, те в лес запретный не захаживают. Л коли и случится такое, то навеки останется недостойный здесь, не сможет он тысячу книг одолеть, не по плечу ему будет эта задача.

Сделай последний шаг, Ведун, и меч свой в жизнь смело неси!»

Долго стоял неподвижно Николай, все не верилось, что труд восьмилетний так закончился. Что ему было делать дальше и где преемника сыскать, такого же простачка, каким он раньше был? Но главное, мучил бывшего писарчука вопрос, а чего же ему хочется, к чему он стремится? Ради чего меч знаний обнажать?

Биться за власть? В ней толку нет! Каждого, кто забрался на вершину горы и надел на голову княжью корону, постоянно мучает страх, что венец могущества слетит, а более молодой и сильный противник его с горы той спихнет.

Деньги, почести, слава? Все это тлен, ради которого и пальцем не стоит шевелить. Деньги можно растратить или потерять в одночасье, а если они надолго при тебе, не дай бог, останутся, то душа зачерствеет и в золотой самородок превратится. Будешь бродить по свету живым мертвецом, наподобие тех стражей, что лес от чужаков стерегут; а жизнь, которой пресытился, станет не в радость…

Красивые женщины, страсть, тихое, семейное счастье? Но меч – не тот инструмент, чтобы за любовь воевать! Покорить своей воле человека можно, да только счастья и покоя это не сулит…

«Нет, если уж возвращаться к людям, то лишь для того, чтобы жизнь их лучше сделать! Чтобы на всем белом свете ни больных, ни сирот не было, чтобы человек человеку другом, а не волком стал!» – решил Ведун и только так подумал, как появился у него за спиной варяг Одварг, тот самый мертвый воин, кто отрядом стражей командовал.

– Хозяин, в лес отрок из деревни заявился, годков пятнадцати… Аж мокрый весь от святой воды! Говорит малец, у барина сынок прихворнул, зелья целебного просит, – произнес закованный в ржавые доспехи мертвец и полыхнул огнем из пустых глазниц.

– Маловат еще… хотя чем раньше начнет, тем больше успеет… Веди его! – приказал Николай стражу, которого уже давно не боялся. – Но пусть он прежде, как и я когда-то, одежу скинет! Только храбрый сердцем и чистый помыслами человек способен собственной душой ради спасения другого рискнуть. Приведи его на поляну, Одварг, а я вскоре выйду.

Грустно Ведуну сделалось. Привычное закончилось, начиналось неизведанное… Что ожидало его впереди, не знал Ведун, и в книжках мудрых того было не прочесть…

Много сотен лет прошло с той поры, как покинул Никола Целитель свою лесную обитель и по миру странствовать отправился. Многих людей от многих печалей избавил, но не затупился, не заржавел меч знания. Говорил мне старик стодвухлетний, что где-то скитается Ведун и поныне, поскольку таинство долголетия ему ведомо. Странствует бывший писарчук в одиночку, но есть другие, подобные ему, ибо Лес Запретный до сих пор нетронутым стоит, и каждые семь-десять лет появляется там новый хозяин.

ПОКИНУВШИЙ ТИХИЙ ОМУТ

Михрютка всегда был невезучим. С рождения. Или, по крайней мере, с раннего детства. Как любил говаривать седой дед Онуфрий, хозяин соседнего болота, он, Михрютка то есть, из этого самого детства еще и не выбрался, и штаны длинные носил незаконно, хотя и перевалило Михрютке уже за третью сотню лет. На деда он не обижался: старым тот стал, кости от сырости ноют, вот и ворчит. Дед Онуфрий раньше был омутником, как сейчас Михрютка. Омутник – это хозяин омута; тот, кто в нем живет и отвечает за все, что в его владениях творится. Смотрит, значит, чтобы вода чистая была; живность, какой положено здесь жить, водилась и размножалась; ну и коли человек какой забредет, то и с ним разобраться надобно. С дурными намерениями пришел – что ж, Лесному царю работники никогда не лишние. А хороший человек в заповедном лесу заплутал или по делу какому пожаловал, так и помочь не грех. Но уж больно в омуте холодно жить. В болоте хоть сыро, но тепло: лежи себе на кочке, грей бока целыми днями на солнышке. А зима настала – забирайся в торфяник и погружайся в спячку. Вот и сжалился Лесной царь над долгожителем Онуфрием, разрешил ему в болото перебраться, болотником стать, хотя оно, болото, по наследству от бабки Гапы Михрютке перешло. А Михрютка и не возражал. Ему по молодости лет холод не страшен, а в омуте места больше, есть где развернуться.

Омут его представлял собой лесное озерцо, круглое, как тарелка, небольшое в диаметре, но глубокое настолько, что все считали его бездонным, хотя дно-то в самом деле у него было – это Михрютка точно знал, бывал там не раз. Живности в омуте почему-то водилось немного и лишь на глубине, не то что в бабкином болоте. Там и лягушки квакают, и жучки всякие суетятся, и пиявки, и комаров полным-полно, и птицы болотные гнезда вьют. Болото Михрютка знал как свои пять пальцев, в смысле, на правой руке, потому что на левой-то у него их шесть. В этом болоте жил он с бабкой с тех пор, как себя помнил. И премудростям всяким колдунья-бабка его обучила. А кто родители его, о том бабка Гапа не сказывала. Когда спрашивал, злилась да в лягушку внука превращала. Бабка-то, она была отходчивая, долго злиться не умела, слава Лесному царю, проквакаешь день-другой в болоте лягушкой – и обратно в свою родную шкуру. Постепенно Михрютка спрашивать разучился; привык, что все вокруг называли его сироткой. И кто дал ему имя, он тоже не знал, так что обижаться было не на кого. Но все равно обидно. Могли бы уж как-то посолиднее назвать. Мефодием, к примеру, или Нафанаилом. А то Михрюта смешно звучит, хотя и так его мало кто называл, все больше Михрюткой кликали, а кто поленивее, тот и вовсе Хрюткой звал или Хрютиком.

Михрютка не был ни рассеянным, ни глупым. Многое умел. А невезение его было в том, что всегда с ним что-то приключалось. И поделать с этим ничего было нельзя: видать, судьба такая. Вот, например, был случай, кикимора с лешим подрались, путника не поделили. Это и понятно, мало кто из людей в лес заповедный сунется, только по большой глупости али по немалой подлости, либо уж по крайней нужде, а перед Царем лесным выслужиться каждый хочет, показать то есть, как он свою вотчину оберегает. Путник-то брел аккурат по границе их владений, леший его к себе в лес заманивает, кикимора к себе в топь зовет. Ругались, ругались, дело до драки дошло. В лесу стемнело, молнии сверкают, гром гремит, щепки с травой да мхом болотным по воздуху летают. Пока они ругались да дрались, путник, отчаянно крестясь, бормоча все молитвы, какие знал, – руки в ноги и ходу! Повезло бедняге, выбрался из леса! А вот Михрютке, как всегда, не повезло, коренья целебные для бабки неподалеку собирал, оказался свидетелем драки. Да еще по малолетству все как есть Лесному царю и выложил. Сколько он потом от лешего с кикиморой бегал да прятался, лучше и не вспоминать. Спасибо бабке – выручила, одного уговорила, другой пригрозила, оставили мальца в покое, а то бы вовсе пропал.

А уж сколько раз его дружок, змей Васька, подставлял, и не сосчитать. Дыхнет огнем неосторожно – кустарник полыхнет, Михрютка тушить кидается, а Васька поскорей улетает, прячется в своей пещере, хитрый он, одно слово – змей. Лесовики подоспеют и ну Михрютку колошматить: раз на месте поймали, значит, ему и ответ держать. Случаев таких было не счесть, вот и пошла о Михрютке слава, как о парне отчаянном и лихом. Аж до Лесного царя слухи дошли. И Михрютка чувствовал себя несчастным, ведь на самом деле был он обычный тихий омутник, комара не обидит. А чутье его особое, от бабки-кикиморы унаследованное, говорило ему, что слава лихого парня сулит ему много неприятностей. Хотя пока было все наоборот. Задирать его опасались, стороной его омут стали обходить. А с тех пор как придумал он девиц в омут заманивать да в русалок обращать, и вовсе уважать стали.

С русалками случайно вышло. Понравилась Михрютке кикимора одна, жила она далековато, почти на самой опушке. Михрютке бегать туда было не с руки. Неподалеку жили семеро братьев-лесовиков, которые только и ждали случая намять кому-нибудь бока. Вот он и стал думать, как бы ему кикимору-девицу к своему омуту заманить. Дед Онуфрий его отговаривал – на что, мол, тебе, парень, эта вертихвостка, да и молод ты еще шашни с девками заводить. Михрютка подумал-подумал да и сказал девице по секрету, что вода в омуте не простая, а заговоренная. Кто ночью в полнолуние в ту воду с головой окунется, получит красоту неувядающую, поразительную и невиданную. Кикимора дождалась полнолуния и полезла купаться в омут, а Михрютка стал за ней подглядывать. Заметила его девица, возмущаться начала, кричать, а Михрютка хоть смутился, но не растерялся, а спросил, как же это она рискнула в чужой дом без спросу залезть? Непорядок это, без ведома омутника в его владениях хозяйничать, за это наказание полагается. Тут уже кикимора стушевалась, прощения попросила да Михрютку поцеловала. На том и разошлись. А водица-то, видать, и вправду целебной оказалась, кикимора похорошела, на радостях не удержалась, шепнула тайну подружке. Та, как водится, еще одной подружке, и пошло-поехало. Все лесные красавицы к Михрюткиному омуту наведываться стали, да не просто так, а с подношениями: кто с медом сладким, кто с ягодами лесными, кто с кореньями съедобными али целебными, кто с припасами, у людей добытыми. Омутник как сыр в масле катался, смекалкой своей гордился. Хотели было кавалеры всех девиц собраться да наглеца сообща поколотить, но Михрютка и тут не растерялся, сказал, что девицам вода красоты прибавляет, а молодцам – силы, только нужно со знанием за дело браться, не лезть в воду как попало. Бить передумали, попросили научить. Научил. Помогла ли силачам лесным водица волшебная, нет ли, того омутник не ведал. Кто же признается, что у него силушки мужской не прибавилось?

Слава о Михрюткином омуте пошла гулять по лесу заповедному, от него по реке широкой да полям золотистым, а там и до людей добралась. Ну, люди сперва к омуту кинулись, конечно, да только Михрюткины владения-то в самой чаще, это тебе не по опушке бродить. Сколько лесных угодий пересечь надо, а у каждого свой хозяин: где лесовик, где кикимора, где леший, где водяник аль болотник. Так что до Михрютки мало кто добирался. Кто со страху пятки салом смазывал, а иных и до смерти запугивали. А тех, кому удалось сюда попасть, уже Михрютка сам определял: мужиков отправлял к Лесному царю, пусть Его Лесничество сам решает, в кого их превратить. А вот девиц омутник в русалок обращать навострился. И так это у него ловко получалось, что все лесовики да водяники с болотниками девушек стали через свои владения к его омуту пропускать. И то сказать, деревенские девушки по характеру смирные, не балованные, рукоделию всякому обучены, старательные да внимательные. Кому неохота такую в жены получить? Так и жил омутник, особо не тужил, но ушки держал на макушке, потому что с детства привык от судьбы-капризницы ничего хорошего не ждать.

Вот как-то раз, прямо среди бела дня пожаловал к омуту добрый молодец. А день был летний, яркий, солнышко так разыгралось в небе, что лучи проникали сквозь самую густую листву, и даже Михрюткин омут, который звали в народе Черным, сверкал и переливался в солнечном свете подобно огромному драгоценному камню. Михрютка такие у Царя лесного видел да у вельмож, изредка в лес забредавших. Дед Онуфрий в соседнем болоте на кочке грел старые косточки да болтал с лягушками. Квакушки и принесли ему весть, что бредет по лесу гость незваный, а им о том сорока натрещала. Сороки везде летают, все видят. А бывает, и ведьма какая сорокой обернется, любопытные они, словно птицы. Дед закряхтел недовольно, поерзал на кочке, в затылке почесал, снова покряхтел и кликнул Михрютку. Лень было старому двигаться, а гость небось к омуту нацелился, так пусть хозяин его и встречает. Как удалось молодцу забраться так далеко в чащу? Скорее всего, погожий летний день тому виной. Кто из жителей лесных по делам разбрелся, кого разморило на солнышке, как вон деда Онуфрия. И лапой шевельнуть им лень. Как бы там ни было, да только добрался незваный гость до Черного омута.

Одет был молодец богато, но не по погоде. Кольчуга на нем новехонькая, на голове шлем; меч, как полагается, у пояса. А вот коня где-то потерял. Потому и запыхался так, попробуй-ка в жаркий день в полном облачении по лесу бродить да сквозь бурелом продираться. Хотя конь тут и не пройдет, так что, возможно, воин молодой и до леса пешком шел. Михрютка молодцу посочувствовал, хотел было уж спросить, что за нужда его в лес привела, да не успел. Как бухнется молодец в омут, ясно дело, сразу камнем на дно пошел. Что уж тут поделаешь? Кто ж в кольчуге да при мече ныряет? Вытащил его Михрютка, доставил к Лесному царю, как положено. Царь как глянет на добра молодца да как нахмурится, аж на солнце тучи набежали. И давай Лесной царь Михрютку ругать, на все лады чихвостить: «Что же ты, такой-растакой наделал, сына царского угробил! Теперь людишки воевать захотят, спокою нам не будет, лес разорят, а уж по деревням и вовсе не сунешься!» Хотел Михрютка возразить, что не виноват он, сам де царский сын в омут бросился, и откуда же знать омутнику простому, что за важный гость к нему пожаловал, да не слушает его Лесной царь, знай себе, ругается. Смекнул тут омутник, что неспроста- владыка гневается, есть, видать, тому причина. Стоит он, молчит, глаза потупил, с владыкой не спорит, ждет, что далее будет. Лесной царь тем временем успокоился малость и спрашивает Михрютку: «Ну, и что делать думаешь?» Тот и предложил царю оживить парня. Велика царская власть, а могущество Лесного царя и того больше. Коли не хочет он добра молодца в свои слуги взять али к делу какому приспособить, отчего бы не вернуть его туда, откуда пришел. «Дело говоришь, – покивал владыка лесной, – но просто оживить мало, он к твоему омуту за помощью пожаловал, а что получил? Вот тебе мое слово: быть тебе у этого человека в услужении, пока ты ему в горе не поможешь да самое заветное желание не исполнишь. А теперь ступай с глаз моих».

Расстроился Михрютка аж до слез, но как тут быть? С владыкой лесным не поспоришь, а то будешь пеньком трухлявым век вековать, пока не сгинешь. Вот она, судьба Михрюткина несчастливая, опять за свое взялась. Забрал он царевича, владыкой оживленного; наказал деду Онуфрию за омутом приглядывать, пока сам домой не вернется, и собрался в дальний путь. Посмотрелся в зеркало водяное, головой покачал – нет, негоже в таком виде царевичу служить, мордочка зеленоватая, пятачок перламутровый, словно раковина, меж пальцев перепонки. Кинулся о сыру землю, обернулся добрым молодцем, вот так-то оно лучше будет. Царевич, видя такие чудеса, вовсе дара речи лишился. Так и молчал, пока из леса не выбрались. Михрютка же решил царевича попусту не тревожить, парню и так досталось. Прочел потихоньку заклинание бабкино тайное, самое любимое, и все мысли царевича у него на лбу проступили, словно написанные, только читать успевай. Бабку-то Гапу из-за этого умения в лесу сильно побаивались, не было возможности от нее что-либо утаить. Шел себе Михрютка, шел, на царевича поглядывал и вот что узнал.

Царевич Матвей был третьим, самым младшим сыном царя Симеона. Царство у Симеона крохотное, делить там нечего, по наследству оно, понятно дело, к старшему сыну перейдет. А младших решил мудрый царь пристроить, поискал по соседям, у кого одни дочери и на выданье. Сначала среднего женил, а теперь и младшенького черед подошел. В соседнем царстве у царя Миколы как раз две дочери на выданье, Варвара да Василиса. Только вот незадача вышла, царь Микола уперся: пока старшую дочь замуж не выдам, к младшей сватов не засылать. А Матвей-то с младшенькой Василисой с самого детства дружил. А потом они полюбили друг друга. Василиса красавицей писаной выросла: стройная, как березка, глаза синие, будто озера лесные, брови соболиные, коса цвета спелой пшеницы в руку толщиной. Нрава приветливого, слова лишнего не скажет, зато улыбнется, как жемчугом одарит.

Старшая же дочка росту невеликого, зато характеру вздорного, спорит со всеми, на возраст да чины немалые не смотрит, иной раз и батюшке царю поперек слово молвит. И видом-то она в батюшку пошла: глаза зеленые, что вода болотная; рыжие волосы все норовят из косы выбиться, на носу веснушки костром полыхают. Огонь-девка, одним словом. Кто же на такой жениться захочет? Тем более зная это чудо аж с самого детства. Но царь Симеон твердо решил: раз должна Варвара первой замуж выйти, стало быть, жениться Матвею на Варваре, и точка. Матвей уперся и ни в какую. Кто знает, до чего бы их спор дошел, кабы не посватался к Варваре принц заморский. Счастливый Матвей уж начал к свадьбе готовиться, да тут новая напасть приключилась: похитил Змей Трехглавый, Чудо-Юдо поганое его нареченную.

Тут покрутил Михрютка головой, трудно стало мысли царевича читать, уж больно путаными они были, одни переживания да страдания. А что у царевича за горе да какова мечта заветная, понятно уже. Теперь поскорее бы мечту его исполнить да обратно в свой омут тихий, пока его обитатели без хозяина не разболтались совсем. Вот присели они отдохнуть, омутник и говорит: