Другая история Средневековья. От древности до Возрождения

Плутарх (ок. 45-ок. 127), относящийся к линиям № 6–7 «римской» волны, вполне мог направлять стрелы своего остроумия против Геродота (484–430 до н. э.), линия № 5 «стандартной синусоиды». Ведь в нашей версии истории Геродот умер лет за 50–70 до рождения Плутарха и в те неспешные времена мог даже считаться его современником. Кстати, Жан Боден не ставит в своих текстах дат жизни большинства упоминаемых лиц, поэтому позволим себе и дальше дополнять его текст – исключительно для того, чтобы читателю было легче ориентироваться в исторической обстановке. Ведь сам этот историк тоже дает читателям советы:

«…читатель имеет право отвергнуть Тимея (356–260 до н. э.)…, ибо он отступает от истории, часто сводя повествование к простым упрекам, – его не зря называют «клеветником». И вряд ли есть что-либо более трудное, чем решать беспристрастно, имеешь ли ты право судить других за эмоциональные оценки величайших руководителей государства, если ты сам не был рожден частью государственной системы или консулом? Кроме того, что является более глупым, чем мнение о войне тех, кто никогда не видел сражения, но пытается мудрствовать по поводу чужих поражений или побед? Тот, кто рассказывал о войнах Генриха (II Валуа, 1519–1559), я упущу имя этого историка, кто воевал в книге с императором Карлом V (1500–1558) и принимал решения и за того и за другого, окружил короля такой лестью, так засыпал его славословиями, что даже Генрих не мог выносить его восторгов без отвращения. Этот «хороший» человек не понимал, что и лесть, и упреки могут быть одинаково оскорбительны, особенно если речь идет о собственном короле… В результате он единодушно признан всеми лживым как историк и пристрастным как судья. Я согласен с позицией Ксенофонта (430–354 до н. э.), Фукидида (460–396 до н. э.), Светония (70-140), Гвиччардини (1483–1540), Слейдана (1506–1556), которые отваживались на собственное мнение, но делали это довольно редко и осмотрительно».

Все здесь упомянутые авторы относятся на самом деле к XIII–XVI векам, и вполне естественно, что Жан Боден пишет о них как о своих предшественниках. Он сам родился в 1530 году. Ему было 10 лет, когда умер Гвиччардини; Слейдан[6] мог быть его учителем, Светоний – учителем Слейдана. «Древние греки» Ксенофонт и Фукидид жили самое большее за двести – двести двадцать лет до Жана Бодена. Действительно «древность», если вникнуть в смысл слова: ведь это столько же, сколько от нас до А. С. Пушкина. Но ни из чего не следует, что предшественников Бодена отделяют от него и его учителей два тысячелетия:

«…Следует помнить, что он [Тит Ливий] исколесил землю почти до Африки, но Салюстий принимал государственные заявления слишком искренне и прямолинейно. Что могло быть смелее, чем приписать только Цезарю или Катону доблесть всех римлян этой эпохи?

В противоположность такому подходу Фукидид превозносил Перикла, а Слейдан – короля Франции и герцога Саксонского. Дю Белле и другие искали правды, а Слейдан присваивал себе награды, которые те отклоняли, поссорившись с соотечественниками… Это является общим для всех, кто вместе с Гвиччардини, Плутархом, Макиавелли, Тацитом пытается вывести на чистую воду чьи-то тайные планы и разоблачает различные военные уловки. Слейдан был представителем короля Франции и очень часто участвовал в посольствах в другие страны. Но так как он планировал писать в основном о религии, у него не было причины разглагольствовать о чем-то другом. Он не только не привел главных и второстепенных аргументов, но также пренебрег и книгами о религии, написанными обеими сторонами, что многим неприятно. Никто, конечно, не увидит ничего предосудительного в том, что человек интересуется историей древних (двухсотлетней давности, – Авт.) и делает государство предметом своих исследований. Это касается прежде всего таких писателей, как Монстреле (1400–1453) и Фруассар (ок. 1337 – после 1404). У них великое множество всякой всячины, тех самых подробностей, безделиц, которые и открывают нам картины древности; да и современные времена не были ими опрометчиво обойдены. Та же картина была найдена мною у Эмилия, опустившего многие вещи, уже описанные другими. Подобный характер носят труды Льва Африканского, Альвареса и Гаци, который подошел к материалу столь отстраненно, не определяя его значения, что в глазах инквизиции просто рябило от всевозможных вариаций и подробностей».

Тексты перечисленных Боденом авторов и послужили в конце того же XVI века Жозефу де Скалигеру основой для создания полной исторической хронологии. Но только в его версии многие из них уже не выглядят живущими одновременно с прямыми предшественниками историков XVI века, они «выселены» в какие-то мнимые времена.

Скалигер, рассчитывая даты событий, широко пользовался приемами магов-нумерологов. Его старший современник Жан Боден, описывая в своей книге такой метод построения истории, упоминает и Скалигера тоже; он мог почерпнуть у него материал для некоторых «математических» рассуждений. На протяжении десятков страниц убористого текста Боден показывает, сколь часто длительность жизни и правления, сроки существования государств оказываются кратными магическим цифрам 7 и 9, высчитывает кубы, а также толкует события астрологически. Вот какую хронологию, явно рассчитанную на основе каких-то магических правил, приводит он от Цезаря:

«Галлия подчинилась римлянам от окончательной победы Цезаря над галлами до времени маркоманов, когда вожди франков, полагаясь на силу своих воинов, отказались платить подать правителю Валентиниану в 441 г., число, которое образовано из квадрата 7, умноженного на 9, затем до [начала правления] Варамунда [прошло] 9 лет, до конца же его правления [прошло количество лет, равное] 9, взятых три раза. Но со времени, когда он был назван герцогом, до Пипина, который как майордом узурпировал власть и сверг короля Хильдерика, [минуло] 343 года, [значение] куба 7. От убийства Сиагрия, последнего римлянина, управлявшего Галлией, до Капета, галла по происхождению, хотя немцы отрицают это, и анжуйца по рождению, который отнял власть у первых франкских королей, количество лет представляет совершенное число 496. От Варамунда до Капета прошло 567 лет, это число получается через квадрат 9, помноженный на 7. И вновь от Варамунда до Гуго Великого и от последнего до изгнания Людовика IV знатью и его пленения насчитывается 512 лет – чистый куб». И так далее.

В одной из следующих книг мы проведем подробный разбор этих оккультных построений, использовавшихся в XVI веке для «конструирования» нашего прошлого. Здесь отметим только, что упомянутые даты неизвестно от какого события исчислялись. Например, платить Валентиниану подать отказались в 441 году, утверждает Жан Боден. Можно подумать, что речь идет о 441 годе от Рождества Христова. Но по «эре Диоклетиана», которая началась в 284 году, 441-й соответствует 725 году от РХ. Причем это не единственный вариант, и «точка отсчета» может оказаться в IX или Х веке. Во всех «нумерологических» расчетах традиционных хронологов нужно еще очень и очень разбираться, но мы оставим это для следующих исследований, а пока вернемся к событийности истории.

Самый любимый Жаном Боденом историк – Полибий (ок. 200–120 до н. э.), автор «Всемирной истории» в 40 книгах, в которых он охватил пласт истории начиная с Пунических войн, то есть, как считается, с 264 года до н. э. Если в рамках сконструированной магами истории расположить годы его жизни по стандартной синусоиде, то он – современник самого Жана Бодена, если по ее «римской» волне – то, значит, он творил за сто лет до него и относится к линии № 7. Вот что пишет Боден об этом «древнем греке» (добавления в скобках наши. – Авт.):

«Он любил мудрых законодателей, хороших военачальников. Полибий высказал свое мнение о многих вещах, о делах военных и гражданских, а также много писал о назначении истории. В дополнение он оставил отчет почти о всех людях, которые были знамениты в его время и немного раньше – от 124-й Олимпиады или 3680 г. от Творения, до 3766 г. Но из сорока книг, которые он написал, тридцать четыре погибли. Полибий понимал, конечно, что оставить по себе память как о философе нисколько не хуже, чем как об историке. В случае с союзом карфагенян он предупреждал вождей и руководителей государства, что они могли бы объединиться без тех, с кем создали союз, принужденные необходимостью или возможностью дружбы. Указаниями такого рода наполнена шестая книга, в которой он выразил себя очень полно, рассуждая о военных и гражданских занятиях римлян. Никто из древних писателей не дал более точной характеристики отдельных земель и регионов. Кроме того, он часто пренебрегал чуждыми ему мнениями ранних историков, которые много писали нелепых и глупых вещей о римлянах. Благодаря этому человеку мы открыли плачевные ошибки Тита Ливия и Аппиана, свидетельствовавших, что отряды галлов подчинялись Бренну (победили римлян при Аллии в 387 до н. э., линия № 6), отличавшемуся таким хвастовством и надменностью, что другому человеку это было не под силу выдержать, и именно поэтому город и был взят. Юстин (император Византии в 518–527 годах, линия № 6 «византийской» волны) пострадал из-за подобной ошибки, так же как Каллимах (эллинистический поэт и ученый, ок. 300 – ок. 240 до н. э., линия № 7) и его схоласты, которые написали, что войска Бренна опустошили Италию, вторглись в Грецию, но после того, как они разграбили Дельфийский храм, все были поражены молнией и погибли. Кроме того, Полибий показал с большой ясностью и убедительностью доказательств, что эти войска сожгли город, продвинулись до Геллеспонта и, прельщенные удобными, благоприятными участками, поселились вокруг Византии, где в конце концов были завоеваны фракийцами, но при этом они все-таки сохраняли королевство даже во времена Клиара. Этот факт сам по себе не дает возможности установить, когда Бренн был вождем, как долго галлы оккупировали Византию и сколько времени контролировали Грецию».

Чудесное сообщение о событиях последнего столетия перед взятием власти в Византии турками. А еще того чудеснее, что в 10-й главе этой же своей книги – «Расположение и отбор историков» Жан Боден рекомендует читателю ознакомиться с трудом упомянутого выше поэта и ученого Каллимаха под названием «История борьбы поляков против турок». Где античный грек мог бы отыскать в III веке до н. э. поляков и турок – загадка, а вот в XV веке, находящемся на той же линии № 7 «синусоиды Жабинского», он это сделать вполне мог.

Среди прочих книг, которые Жан Боден рекомендует читателю, обращает на себя внимание труд Никифора Калиста «Восемнадцать книг Священной истории от Христа до Гераклита». Если здесь речь идет о том Гераклите Эфесском, которого непременно упоминают все энциклопедии, то жил он в конце VI – начале V века до рождения Христа. Сообщает Боден и о трех книгах Турпиана и Эйнгарда «Жизнеописания Карла Великого», причем в третьей книге жизнь Карла, традиционно относимого на IX век, продлена до 1490 года.

«В наше время Павел Джовио, во всем следуя Полибию (!), тоже решил разделить всеобщую историю, правда, на свои собственные периоды. Но между ними есть и различия, и они прежде всего состоят в том, что последний присутствовал при событиях, или описывал ситуацию по горячим следам, или выискивал материалы повсюду и получал личные и общественные отчеты и записи. Первый же из вышеупомянутых, а именно Джовио, многие вещи описал так, что напрашивается вопрос: «А имел ли он голову на плечах?» Полибий долгое время занимался военными и гражданскими дисциплинами, ни один ученый муж не имел такого опыта. Полибий был признанным вождем в своем государстве среди рядовых граждан. Уже обогащенный большим опытом, он стал врачом. Полибий много путешествовал; объехав большую часть Европы, побережья Африки и Малой Азии, он мог изучить традиции многих народов. А Павел Джовио, как он сам хвастался, оставался в Ватикане в течение тридцати семи лет. Первый был наставником, помощником и советчиком Сципиона Африканского (военачальник II века до н. э.) повсюду, во всех его войнах, а последний был ежедневным советником папы. (Как видим, основное отличие между этими историками не в том, что между ними 1800 лет, а в том, что Полибий лично путешествовал и участвовал в описываемой им войне, а Джовио отсиживался в Ватикане.) Когда его спросили, почему он пишет вещи, которые заведомо являются фальшивыми, или скрывает то, что является правдой, то он ответил, что делает это потому, что так нужно его друзьям. Кроме того, он считал, что потомки будут верить ему бесконечно, вознесут похвалу и ему, и его соотечественникам. Жорес Парижский определенно дал окончательное доказательство этому, когда выразил уверенность, что выдуманные басни об Амадисе будут нести не меньше правды и вызывать не меньше доверия, чем написанное Джовио. Недостатки его были бы еще разительнее, если бы он распространял придуманную им ложь в интересах какого-либо государства. Является фактом, хотя Ксенофонт и Платон и ставили это под сомнение, что если ложь для кого-либо служит основой в жизни, то, действительно, в истории ему всегда найдется место. Как-то кардинал Виссарион (1395–1472) сказал, что когда он заметил, как многие из тех, кого он осуждал, обращались к богам с глупыми восхвалениями Риму, то он действительно стал очень сильно сомневаться, были ли правдой вещи, описанные древними. Таким образом, лживые истории разрушают веру во все остальное».

Действительно, так и создавалась история. Одновременно соседствовали разные «школы», вводились «периодизации», и все это не имело ничего общего с реальным ходом событий, имевших место в прошлом. В итоге победила одна какая-то версия. Впрочем ясно, какая: ставшая теперь традиционной, непререкаемой. Тоталитарной, попросту говоря.

«Если Джовио подражал Полибию, то он должен был бы помнить, как его кумир отмечал, что тот, кто отделяет правду от истории, закрывает глаза на самое прекрасное. Подчеркивая свою правдивость, Джовио пишет, что ему известно имя человека, который называет его автором сплетен, но ведь и Брутт Венецианский часто обвиняет Слейдана в лживости, потому что последний руководствовался религиозными пристрастиями, а позднее – ненавистью к тирании. Но он мог быть опровергнут самим отцом истории Гвиччардини, глубине анализа и правдивости которого могут позавидовать многие (вот вам и новый «отец истории», вместо Геродота). Если его произведения сравнивать с работами Джовио, то они имеют сходства не более, чем круг и квадрат. Они отличаются друг от друга и особенностями речи, и стилем, и трактовками договоров, законов, которые Джовио позволяет себе выдумывать по своему усмотрению. И он так преуспел в насилии над правдой, что рядом с ним рассуждения грубых солдат выглядят как речи утонченных схоластов. Оценивая его самого и отношение к нему других, Алкиатти (1492–1550) заявил: «Отметая глупые похвалы императора Карла, считавшего, что в честь Джовио должны играть фанфары, я обращаю свое внимание на его [Джовио] болтовню, которая представляется мне не более правдоподобной, чем рассказ о том, как Мулей Хасан убил две тысячи львов, или о том, что шесть тысяч овец и две тысячи голов крупного рогатого скота были похищены одним галлом с поля Бреска. Причем его утверждения не подтверждены даже ссылкой на какой-либо авторитет. Многое из того, что он писал об императорах Персии, Абиссинии, Турции, также вызывает сомнение, кое в чем из написанного он даже сам раскаивается».

Если только что вы прочли об историке XVI века, который «переврал» историю Древнего Рима, то дальше вас ждут древние греки, «перевравшие» историю своей собственной Древней Греции (все – линий № 5–6) и два средневековых историка, которые сумели их существенно поправить:

«Некоторые как к судье обращаются к Диодору… Хронист среди философов, историков, поэтов, он внес в историю свой неповторимый вклад. Например, в четырнадцатой книге он пишет, что Ктесий определил начало истории от Нина (основатель ассирийской державы) в правление архонта Лизиада. Диодор изложил в одной книге шесть книг этого автора об ассирийских событиях и некоторую часть истории Персии, там же автор среди других выделяет Геродота. Плутарх, Павсаний, афиняне, а также все греки часто цитируют Ктесия и ссылаются на него; мы же имеем лишь краткие конспекты его работ.

Диодор писал, что Фукидид начинает свою историю правлением Харита, а это – время пребывания консулами Квинта Фурия и Папирия. Эфор, с другой стороны, ведет повествование от снятия осады Гераклитом с Персеполя, Теопомп – от первого года правления Филиппа Македонского, архонства Калимеда. Но те же самые претензии, которые Диодор выдвигал против Теопомпа, могут быть предъявлены и ему самому. Он считал, что пять из пятидесяти девяти книг Теопомпа точно недостоверны, тогда как из сорока книг Диодора, которые дошли до нас полностью, первые пять выглядят почти собранием небылиц. Поэтому Вивес полагает, что нет автора более пустячного, чем Диодор.

Но еще Плиний, выступив судьей, первым среди греков призвал прекратить придавать значение пустой болтовне; кроме того, он предложил писать мировую историю, всеобщие работы. Тем не менее появились сочинения по греческой истории. Кроме того, он очень подробен в передаче речи Гелипия, в то же время при описании спартанцев он сам упрекает Фукидида в отходе от лаконической краткости. Это касается истории войн, которые повсеместно велись в Италии на протяжении почти трех столетий. Однако в пространном отступлении он исследовал просчеты афинян и их причины. Я не уделяю внимания нелепостям его обоснования лунного года, в соответствии с которой получается, что человек должен жить двести лет или даже что время его жизни должно превышать этот возраст. (Удивительное подтверждение правоты А. М. Жабинского, который в «римской» волне синусоиды показал III век растянутым на три «линии веков»; в такой «истории», в самом деле, жизнь одного человека должна удлиниться в три раза и достичь двухсот лет.) Но с тех пор как он признался, что провел тридцать лет в работе над созданием истории и в путешествиях, я не перестаю удивляться, почему он пренебрег исследованием и описанием истории Италии, особенно учитывая то, что он жил там во времена расцвета Римской империи, совпавшего с диктатурой Цезаря.

Если кто-либо сравнит Ливия и Дионисия с Диодором, то обнаружит в древней истории римлян частые и заметные противоречия, особенно в расчетах [религиозных] постов и Олимпиад, в чем последний ошибался особенно часто (здесь еще одно подтверждение, что исторические даты рассчитывались, причем задолго до Жана Бодена и Скалигера, а не были летописно оформлены). Причиной я считаю недостаточное знание латинского языка, и именно поэтому он не исследовал более старательно произведения римских писателей. Доказательством может служить то, что слово «phrourios» он перевел как «ярость», вероятно спутав его с греческим. Также он допустил ошибки в переводе имен собственных, например, он называет Марком Анка Марция, Манлия – Мелием, Лукана – Лактуцием. Допустим, что это можно отнести к ошибкам переписчиков, но подобное оправдание не годится, когда он ошибочно наделяет правомочиями консулов и децемвиров даже солдатских трибунов. В дополнение ко всему он пропустил в своем перечне три или четыре ступени и таким образом полностью перепутал всю систему консульских постов. Но этот материал может быть легко исправлен благодаря Карлу Сигонию (1520–1584) и Онофрио Панвинио (1529–1569) – оба они заслужили высшее признание и уважение их одаренности благодаря точному изложению истории древних римлян».

Надеемся, читатель обратил внимание, какое громадное количество книг писал каждый из «древних авторов». Мы и сами не чужды этого занятию, и уверяем вас, оно не такое легкое и быстрое, как может показаться. Чем писали, на чем? Из каких источников? Узнать невозможно, поскольку подлинников, написанных именно в те «древние» века, нет, а только средневековые копии. А ведь эти книги в те же самые древние времена еще и тиражировали! У Светония можно прочесть, что книгу такого-то писателя «изготавливали» чуть ли не сотнями экземпляров даже для иностранных библиотек. Слова «печатали» там нет. То ли его еще не изобрели, то ли переводчик постеснялся, нам неведомо. О качестве же творчества исторических писателей вот какое мнение излагает Жан Боден:

«Мы имеем бесчисленное множество писателей, которые наводнили мир своими сочинениями… так, что, кажется, главная и серьезнейшая беда его – объем. Поистине, написанное должно быть глупо и несовершенно, ведь только тот, кто беспомощен в писательстве, порождает большее количество книг. Я еще не встретил ни одного писателя, который смог бы в краткой форме изложить разбросанный и разнородный материал. Люди, которые давали подобные обещания в пышных заголовках, потерпели неудачу».

А вот его сообщение об огромных тиражах книг:

«В этом отношении нам также очень поможет Корнелий Тацит (ок. 58– ок. 117, линии № 6–7 «римской» волны)… Он описал традиции, институты и обряды Германии с такой тщательностью, что немцы, для того, чтобы узнать свою древнюю историю, обращаются к Тациту. Он описал события великого значения, потому что Тацит, провозглашенный проконсулом благодаря своей великой мудрости, неоднозначным уступкам Сенату и легионам, в своих книгах, КОИМИ ОН НАВОДНИЛ ВСЕ БИБЛИОТЕКИ, показал черты оригинальности, отличия его расы от других народов. Конечно, он не мог допустить, что мы постигнем всю его работу целиком. Стиль Тацита захватывает, он проницателен и точен».

После объемистой похвалы Тациту беспристрастный Жан Боден сообщает о письме, которое Алкиати написал Джовио (тому самому врунишке XVI века, о котором уже шла речь). В этом письме Алкиати отважился «назвать ясность святой истории [Тацита] дремучими зарослями колючек». Такого мнения придерживался не он один: «Несколько иронично Бюде называл Тацита самым вредным среди историков, потому что тот написал кое-что против Христа». Боден пишет по этому поводу:

«Если пренебречь некоторыми заслуженными обвинениями, то я предполагаю, что Тацит должен быть оправдан. Хотя, по его заключению, иудеи – выходцы из окрестностей горы Ида на Крите, так же как и идайцы. Он, как и Николай Дамаскин, утверждал, что и само название «Иерусалим» имеет греческое происхождение. Если это считать преступлением, то Ульпиан (римский юрист II–III веков) является не меньшим преступником, потому что он написал свои семь книг о мучениях христиан не ради истории, но для устрашения. В действительности грешным в своих описаниях христиан был Светоний. Но его история в основном превозносилась, потому что беспристрастное перечисление вызывает доверие и кажется, что нет ничего более точного, чем когда-то записанный на бумаге факт. Но его история не всегда доставляет удовольствие, потому что он уделяет внимание всяким пустякам… Однако, не касаясь знати, он точно и энергично описал совершенно ужасные похоти королей, чем Корнелий Тацит в своей истории пренебрег. Но в этом отношении его легко превосходит Лампридий, который так много места уделил описанию чудовищных вожделений Гелиогибала (император по прозвищу «Бог Солнца»), сделав это с одной лишь целью – правдиво воспроизвести деяния каждого. Оба автора много знали и были достаточно искушены в описаниях ближайшего окружения королей; особенно Светоний, который был секретарем Адриана и лишился службы по обвинению в более чем свободных отношениях с женой императора… Те, кто последовательно (!) описывает жизнь императоров, сменяющих один другого, а именно Дион, Спартиан, Капитолин, Геродиан, Требеллий, Вописк, Евтропий, Лампридий, Волкаций, Аммиан, Помпоний Лэт (1428–1498, опять влез автор эпохи Возрождения античности в череду авторов самой античности), Орозий и Секст Аврелий, не были писателями такого уровня, как Светоний, но Флавий признался, что был наивен, когда, оценив заслуги Светония, назвал его наиболее безошибочным писателем…

Кто более заслуживает справедливой оценки, чем сам мастер мудрости Соломон? Геродот не проявил особого усердия в установлении правды. Обычно ему не удавалось восстановить все пороки и добродетели описываемого им правителя. И очень часто он был обречен следовать ошибкам Спартиана и Капитолина».

Итак, надежных «исторических писателей» накануне создания традиционной истории не обнаруживается. Даже Геродот, которого Жан Боден сравнил тут с Соломоном и чье имя означает «Даритель древностей», не безупречен как историк. Можно предположить, что кроме мифов и фантазий, написанных с неизвестно какой степенью достоверности, сдобренных астрологическими соображениями и оккультными расчетами, ничего не было у тех, кого принято называть «отцами» истории и хронологии. Что же теперь делать?

ЧЕЛОВЕК И НАЧАЛО ИСТОРИИ

Накануне истории

Мы не знаем, когда, где и как появился человек на нашей планете, и сомневаемся, что кто-либо из ныне живущих достоверно знает это. Судя по результатам, люди, появившись однажды, начали расселяться по Земле, ведя первобытно-общинный образ жизни, занимаясь охотой и собирательством съедобных растений.

Для формирования цивилизации и прогресса людей требовались определенные условия, и они в некий период времени сложились в районе Средиземноморья.

Этих условий было три.

1. Переход от животных видов «работы» по добыванию пищи (охота, сбор плодов) к человеческому труду: сельскохозяйственному, промышленному, интеллектуальному.

2. Создание людьми коммуникаций для обмена продуктами труда и идеями, в том числе (и прежде всего) письменности.

3. Принятие единобожия как идеологии духовной общности, единства людей разных рас и племен.

Существует представление, что человечество развивалось медленно и неспешно, продолжалось это тысячелетиями и лишь в ХХ веке был совершен резкий рывок вперед. Реальная картина все же несколько другая: разобщенные племена сотни тысяч лет развивались самостоятельно, накапливали знания и суеверия, рывок же начался в первом тысячелетии нашей эры в едином центре – Средиземноморье.

Это вроде копья с длинным древком, наконечник которого – цивилизация, а ХХ век всего лишь острие этого наконечника. Цивилизация наша более чем молода; по отношению ко всей истории человека длительность ее составляет доли процента, так удивителен ли разрыв в уровнях развития разных народностей, наблюдаемый нами в конце XX – начале XXI века нашей эры?

Причиной перехода к технической цивилизации стало превышение человеком емкости среды. Иначе говоря, человечество в своем развитии, прежде всего численном, слишком расширило свою экологическую нишу, что привело к колоссальному кризису между численностью людей и возможностями природы. Произошел он незадолго до начала письменной истории и носит название неолитического кризиса или неолитической революции. Академик Никита Николаевич Моисеев описывает это так:

«В начале неолита люди были прежде всего охотниками (и собирателями). Однако в связи с усовершенствованием оружия человечество весьма быстро (может быть, даже за одно-два тысячелетия) извело всех крупных копытных и мамонтов – основу своего пищевого рациона времен раннего неолита, и охота уже не могла больше обеспечить пропитание людей. Человек оказался на грани голодной смерти и был обречен на деградацию. Он имел и реальный шанс вовсе исчезнуть с лица Земли, как исчезали многие другие биологические виды. Судя по всему, многие популяции наших предков были на грани исчезновения. А некоторые вымерли, не сумев справиться с трудностями, или были уничтожены другими популяциями человека в борьбе за ресурс, который был у них общим.

Однако в целом судьба homo sapiens, точнее – кроманьонцев, оказалась более благополучной, и неолитический кризис, несмотря на то, что население планеты уменьшилось почти на порядок, был стартом нового взлета в развитии человечества. Человек изобрел земледелие, а несколько позднее и скотоводство, т. е. начал создавать искусственные биогеохимические циклы – искусственный кругооборот веществ в природе. Тем самым он качественно изменил свою экологическую нишу и положил начало той цивилизации… плодами которой мы пользуемся еще и сегодня».

В состоянии дикости человеческие племена могли жить сколь угодно долго, и некий толчок к началу прогресса и к возникновению нашей цивилизации произошел не так уж давно; А. М. Жабинский предполагает, что немногим более 2000 лет назад.

Мы видели в «синусоиде», составленной этим автором, наличие в некоторых случаях «нулевых линий веков». Это совершенно правильно, ведь история началась не с IX века н. э., а значительно раньше. Здесь речь даже не о том, что многие события раннего Средневековья действительно происходили в те годы, каким их приписывает традиционная история (и определить их очень даже непросто). Речь о том, что в «нулевых» линиях скрыта вся история человечества, протекавшая до появления письменной истории.

«В общем и целом, можно сказать, что цивилизация начинается, когда люди научились заниматься сельским хозяйством, жить в постоянных общинах, создают определенные формы государства и овладевают искусством письма», – пишет британский историк Э. Хантингтон. К тому, что он назвал, следует, видимо, добавить разделение труда и обмен товарами.

Что же это за «люди» научились заниматься сельским хозяйством, создали государство и письмо? Это те самые кроманьонцы, которые пережили неолитический кризис. Это были, условно говоря, дети жителей мезолита, внуки палеолитических гоминидов.

Однако даже наиболее выдающиеся «натуралисты»-археологи, а вслед за ними историки, социологи и популяризаторы, имея перед глазами пещерные росписи первобытных людей, еще в XIX веке исходили из непреложного постулата, что на протяжении всего палеолита человек был существом примитивным, «животным» по своим потребностям. Во многом этот взгляд не изжит до сих пор. Причем вопрос, а когда же и почему примитивный человек перестал быть таковым, даже не возникает.

Еще об одном нужно сказать: о повсеместности и равномерности культурного развития, протекавшего до появления письменной истории. Судить об этом позволяет археология. А. Д. Столяр, анализируя пещерную живопись, пишет:

«…Изображения из Костенок или Мальты оказываются семантическими двойниками находок, сделанных на западной оконечности Европы. Загадочные в своем одиночестве, при изолированном анализе, эти произведения красноречивы именно в совокупности, когда они… объясняют друг друга… Сравнительный анализ этих памятников показывает, что они при всей сложности творческой эволюции, ее многообразии и известной неравномерности в конечном счете воплощали одни и те же идеи».

Это не должно нас удивлять, поскольку склонность к творчеству, как уже сказано, присуща человеку изначально. Многие сходные произведения первобытного периода обусловлены единством биологической природы человека. Но в природе человека и стремление внедрять те новшества, полезные для выживания, которые он подсмотрел у других. Чем шире становились, прежде всего благодаря торговле, контакты между племенами и народами, тем быстрее становились достоянием всей Ойкумены не только стили и приемы искусства, но и все категории общественной жизни, превосходящие чисто животные «программы выживания». Волна окультуривания быстро охватывала весь населенный мир. Это можно сказать и о принципах построения государственной власти. Появились в районе Средиземноморья каганаты, власть в которых была в руках высшего жреца, – и вот мы видим в VIII–IX веках цепь каганатов: Хазарский, Русский, Тюркский, вплоть до Уйгурского, в состав которого входила даже Монголия. Установилась в Европе светская, королевская власть – и повсюду в течение нескольких десятилетий тоже власть стала светской. Стала «модной» демократия – и вот все, включая королей, превратились в демократов.

Изобразительное искусство хорошо для исторического анализа тем, что оно дает в руки исследователя объем, материальность прошлого. Специалисту легко сравнивать стиль и мастерство, с каким сделано то или иное произведение. Имея в руках образцы, он может сказать, что они выполнены в одну эпоху – и его не собьет с толку появившееся лишь сто-двести лет назад «мнение», что между ними три тысячи лет.

Традиционная история уверяет, что в Египте в XIX веке до н. э. ваяли скульптурные портреты, по качеству и стилю ничем не отличающиеся от работ XIV века н. э. Кроме чуда, это нечем объяснить. Еще большее «чудо»: достигнув такого уровня, египтяне от него отказались.

Надо же наконец понять, что какие-то части культуры не могут ни с того, ни с сего «выпрыгивать» существенно выше общекультурного уровня. Не может такого быть, чтобы в естественно развивающемся сообществе люди достигли умения строить морские корабли, но не додумались до стремян для своего коня. Если нет умения кроить ткань, откуда появятся навыки скульптурного творчества?

Если вы никогда раньше не рисовали картин, попробуйте. У вас не получится ничего, кроме картинок в стиле «наив». Именно это и получалось у древнего человека, и никаких шедевров средневекового уровня он создать не мог. А ведь надо иметь в виду, что, в отличие от вас, древнему художнику негде было увидеть те шедевры, которые известны вам, чтобы хотя бы подражать им.

Также поражает существующая в умах многих людей «нестыковка» между пещерной (наскальной) и настенной росписями. Будто когда-то, в неизмеримой дали времен, пещерные жители разрисовывали стены своих пещер. Потом бросили это дело, и значительно позже, в цивилизованное уже время жители городов вдруг додумались разрисовывать стены своих домов. А, между прочим, принципиальной разницы нет ни в стиле, ни в мастерстве. Построив каменные дома, люди могли ходить в пещеры и разрисовывать их, тем более что это наверняка имело какой-то религиозный смысл. Затем (и раньше всего в равнинах) постепенно перешли к росписи настенной.

Религиозные обряды предусматривали принесение жертвы высшему духовному существу. Произведение искусства, скульптура или картина (идол), чтобы приобрести сакральный смысл, должно было пройти через этот обряд. Жертву приносили через посредство искусственного произведения. И мы до сих пор повторяем фразу: «Искусство требует жертв».

А. М. Жабинский предложил ввести понятие «условный век». Если самые примитивные изображения на стенах пещер и гротов условно датировать ПЕРВЫМ ВЕКОМ – просто «первым», без привязки к конкретной эре, – то небольшие скульптурные произведения из кости или дерева можно отнести к третьему условному веку. Затем происходит постепенная детализация и увеличение информационной составляющей произведений, а также развивается стремление к схематичности, сведение изображения к знаку. К пятому условному веку, наверное, следует отнести наиболее удачные произведения в обоих этих направлениях, причем развитие знаковости привело к рождению орнамента, носившего ритуально-магический характер.

Эти «условные века» или правильнее, эпохи не имеют размера: I и II могут длиться по несколько тысяч лет, следующие – по пятьсот, триста, двести лет.

С появлением храмов VI–VII условного века (Чайеню, Чатал-Гуюк, Неа Никомедиа, Джармо, Хаджиляр, Муллино и др.) искусство приобрело черты традиционности. Но с появлением в обществе традиций, то есть сознательной передачи от поколения к поколению элементов культурных и социальных достижений, люди все еще не расстались с пещерным искусством!

«В Африке и Австралии традиции наскального искусства сохраняются на протяжении нескольких тысячелетий. Многослойно перекрывающие друг друга изображения свидетельствуют о том, что изобразительная традиция, берущая начало в верхнем палеолите, сохранялась здесь еще недавно, – пишет В. Мириманов. – Наряду с древними изображениями сцен охоты и мифологических существ живопись и петроглифы Северной Америки изображают события, относящиеся ко времени прибытия на континент первых европейцев, сцены сражений, в которых впервые появляются всадники, вооруженные ружьями… В отдельных районах Сибири и Средней Азии наскальные изображения подновлялись или даже создавались совсем недавно, а кое-где традиция жива еще и сегодня».

Вот насколько близки мы к «древности»!

Монументальные сооружения бронзового века из необожженной глины и грязи быстро разрушались, и, по мнению А. М. Жабинского, люди быстро освоили приемы каменного и кирпичного строительства. Но эти приемы применяются и сегодня! Широкое использование кирпича следует отнести, наверное, уже к седьмому условному веку.

Итак, I–II условные века – палеолит;

III–IV у. в. – мезолит;

V–VI у. в. – неолит;

VII–VIII у. в. – энеолит (медный век) и переход к бронзе, а затем к железу (часто к железу переходили минуя бронзу);

IX–X у. в. – в Европе это эпоха варварских королевств;

XI–XII века – романика, и здесь мы уже переходим от «условных веков» к безусловным, к векам нашей эры;

XIII–XIV века – готика и так далее, вплоть до эпохи так называемого «Возрождения». Возрождения чего?!

Вполне достаточно для человека разумного двух столетий, чтобы перейти от наскальной живописи к самым примитивным настенным росписям! Такой переход естественен. А что естественного в повторном появлении после тысячелетнего «сна» целых пластов культуры? Свои умения люди не приобретают в готовом и завершенном виде. Всему надо учиться. Если же случился катаклизм и знание действительно потеряно, то новый путь к нему никак не может в точности повторять путь, уже однажды пройденный.

«Классический период» искусства, по мнению историков и искусствоведов, начался с появлением письменности и закончился в процессе научно-технической революции (изобретение фото, кино и т. д.) в конце XIX века н. э., после чего «классику» сменил модернизм. Однако такие произведения Средневековья, как «Даниил во рву львином» (капитель церкви Сан Педро де ла Наве, 680–711), «Христос во славе» (рельеф алтаря короля Ратхиса в церкви Сан Мартино в Чивидале-ин-Фриули, ок. 740) и многие другие почти ничем не отличаются от произведений энеолита, который традиционно относят на 3-4-е тысячелетие до н. э. Запредельная примитивность этих вещей не может быть сознательной: нельзя нарушать правила изображения, не имея их. А самые элементарные правила появились позже, в девятом условном веке.

«Почти одновременно в скульптуре и наскальной живописи человеческие изображения начинают члениться на верхнюю и нижнюю части, что в конечном счете приводит к созданию «битреугольной» фигуры. Это фигуры на греческих амфорах, глиняные женские статуэтки из Туренг Тене, каменные фигурки из Трои и Тель Асмара, мраморные кикладские «идолы», – пишет В. Мириманов.

«Древнеегипетские» изображения: сев, жатва, работа с животными.

Появление определенной школы (правил изображения фигур и тому подобного) – это начало классического искусства. Но в западноевропейском искусстве даже Х века еще не всегда можно увидеть это четкое деление фигур на две части!

«В числе самых ранних антропоморфных изображений на керамике додинастического Египта встречаются битреугольные фигуры, появляющиеся в наскальном искусстве Сахары в середине II тысячелетия до н. э. (это VIII–IX условный век). Женские фигуры обычно изображаются в фас, иногда в позе танца, с поднятыми руками. Эту позу порой в точности повторяют средиземноморские и ближневосточные статуэтки. Мужские фигуры изображаются в двойном ракурсе: верхняя часть до пояса – в фас, нижняя, включая ступни ног, – в профиль».

Первым шагом к развитию той цивилизации, которая ныне быстро подходит к концу, стало возникновение земледелия в Египте. Это был даже не шаг, а гигантский скачок! Изобретение земледелия воистину революционное событие.

Почему можно утверждать, что колыбелью искусственного возделывания земли стал Египет? Рассмотрим этот вопрос. Дело в том, что земледелием нельзя заниматься «между прочим». Посадка семян, обработка, сбор и хранение урожая делают человека привязанным к одному месту, поэтому, проведя анализ условий жизни в различных местах планеты, можно определить место проведения «первого опыта».

Если в этом месте много другой пищи, земледелие попросту не возникнет, в нем не будет нужды; если мало – человек станет слишком зависимым от урожая, и опыт может кончиться печально для этого человека. Урожая должно быть достаточно, чтобы результат сразу превысил некоторый предельный порог. Первый же эксперимент должен был принести удачу, и в долине Нила это было возможным, так как из-за ежегодного разлива наносился ил, и урожай можно было получать без особых технических средств и приемов.

Со временем другие народы, в других местах стали заниматься земледелием; одновременно происходило появление новых орудий труда и освоение конной тяги.

В часто упоминаемом районе между Тигром и Евфратом, в Месопотамии, как традиционно считается, существовало ирригационное земледелие. Но оно могло возникнуть только тогда, когда УЖЕ были хорошо известны не только технология земледелия, но и технология изготовления сельскохозяйственных орудий и, конечно, металлургия. Значит, земледелие в Месопотамии «импортного» происхождения; его принесли сюда представители других, оседлых народов; подробнее мы поговорим об этом в главе «Кто придумал земледелие?», а пока отметим, что даже этих элементарных соображений достаточно, чтобы усомниться в «приоритете» Месопотамии, история которой якобы много древнее, чем египетская.

До начала письменной истории на Балканах или в Богемии впервые научились плавить кричное железо. (Внук библейского Каина, изобретатель и ковач металлических орудий, носил имя Балкан или Вулкан.) Использование железа сделало возможным появление принципиально нового вооружения и средств труда, что позволило культивировать земли, на первый взгляд, для этого не приспособленные.

Первоначальное развитие скотоводства с одомашниванием животных происходило на Малоазийском полуострове, и его вершиной стало приручение коня. А конница как вид вооруженных сил впервые появилась тоже на Балканах: мифический создатель конницы – македонский царь Филипп, чье имя как раз и означает «коневод» (фил – любить; ипп – конь, вспомните слово «ипподром»).

Приручение коня, безусловно, резко ускорило развитие цивилизации, поскольку сделало более быстрым и надежным сухопутное общение народов, но неменьшее значение имело и начало судостроения, создание кораблей, способных не только на малый каботаж, но и на дальние плавания. Развитие же судостроения немыслимо без новых способов обработки древесины, изобретения пилы и сверла.

Был открыт способ выплавки в промышленных масштабах меди из кипрских рудников, начата разработка оловянных руд в Испании, а появление в результате этого бронзы позволило производить бронзовые предметы хозяйства и оружие. Было положено начало наукам, первыми из которых стали геоцентрическая астрономия и астрология.

Как видим, хозяйственное и культурное развитие народов Средиземноморского региона было невозможным без их взаимодействия. Велась широкая торговля; купцы везли зерно из Египта, вино из Галлии, домашний скот, кожи, шерсть с Малоазийского полуострова, металлические изделия из Румынии, Пешта, Рура, Испании, воск из славянских земель. Торговля – двигатель прогресса. Это такой двигатель, который, будучи включенным один раз, работал без перерыва, втягивая в производственную и интеллектуальную деятельность все большее и большее количество народов, и работает по сию пору.

ЛЮДИ были такими же, как мы, не хуже и не лучше, только их окружал другой быт, и представления их о мире были совсем иными.

Реализацией третьего, и важнейшего, условия создания единого человечества (цивилизации) стало принятие единобожия на всей территории Средиземноморья, и это привело к возникновению первой в истории Ромейской империи.

Центром религиозной жизни был поначалу Египет, но к III веку как второй религиозный центр выделилась местность у подножия вулкана Везувий, самого заметного и удивительного «божественного знака» Средиземноморья. Сюда приходили люди разных народов, устанавливали свои алтари (а попросту – «отмечались» перед своим Богом). Здесь сложилась первая жреческая община, учившая всех приходящих своему пониманию Бога.

Извержения вулкана и землетрясения время от времени рушили алтари, установленные богам разных племен, подтверждая учение местных жрецов, что Бог един и поклоняться надо Ему, и только Ему.

Признание всеми единого Бога привело со временем к признанию власти от Бога, которую единый владыка получал путем посвящения, помазания на царство. К имени царя добавлялась приставка Помазанник Божий или Посвященный – Назарей на библейском языке, Христос по-гречески, Август на латыни, причем о евангельском Иисусе Христе, как он известен нам, до седьмого примерно века люди не имели совершенно никакого представления.

Религиозным центром стал Везувий в Италии (подробнее об этом в следующих главах). Политический же центр первой в истории империи разместился в Румынии (Романии) и примыкающей к ней Румелии, это общее название балканских стран и Малой Азии. До начала широкого железоделания в Германии (в Руре) эта область, и прежде всего область Пешта (Венгрия), была в промышленном и техническом отношении самой передовой в мире, сюда тянулись купцы из Европы, Азии и севера Африки. Здесь было средоточие торговых путей, сюда стекалась информация со всего мира, а информация дает власть.

Первая мировая Ромейская империя включала в себя Англию, Францию, Германию, Италию, Испанию, Египет и всю Северную Африку, Болгарию и Балканский полуостров с архипелагом, Малую Азию и Сирию. (Названия приведены здесь в современной географической традиции.)

Вот чем была изначально Римская империя. В этой книге мы называем ее Ромейской или Византийской, а ее западную, европейскую часть называем Романской.

Названия двух частей этой территории, Романии и Румелии, дали основу легенде об образовании Рима (Roma) двумя братьями – Ромулом и Ремом.

«У всех византийских летописцев греки не называются иначе, как «римлянами» (ромеями). И только в XV столетии афинянин Халкокондилас усвояет за своими земляками наименование «эллинов», – пишет Н. А. Морозов. Здесь замечательно, что по «синусоиде Жабинского» совпадают по линиям веков «эллинистический период» в истории Греции и появление самого слова «эллины» в ренессансной Европе. Что касается ромеев, то есть римлян, то так называют себя современные греки в Греции, а группа греков, живущих на Кавказе и говорящих на турецком языке, называет себя урумами. Это слово произошло от названия Рум, Румский султанат, что есть отуреченное название Ромеи.

Оседлость, достаточный уровень производства и государственные потребности позволили некоторой части зажиточных людей заняться интеллектуальной деятельностью, наукой и литературой, а начало производства в Библосе и Египте носителя информации, папирусной бумаги, способствовало широкому распространению грамотности.

Литература зародилась как короткие записи сказок и анекдотов, первичной речитативной поэзии и разного рода практических сведений и рецептов, потом появились первые хроники.

Художественность изначально присуща людям.

Звездные сказки