Помоги проекту - поделись книгой:
Оглоедушку-то Ремезов не узнал, а вот в дальнем углу вдруг мелькнули чьи-то рыжие космы! Мелькнули и пропали. Показалось? Или – на самом деле? Хотя, с другой стороны – мало ли на свете рыжих?
А Охрятко между тем – трясся!!! Что и говорить – невеликой храбрости был человек, несмотря на всю свою подлость. Да и кто в холопах храбрость воспитывал? Не холопья черта, отнюдь не холопья.
– Узнал! Узнал, черт болотный!
– Да не трясись ты, Охряте, – едва вышли на двор, Пахом вытащил нож. – Посейчас мы его, посейчас…
– Ага, просто так прибить еще не хватало… Да подожди ты со своим ножиком!
Во дворе – может, от свежего воздуха, а, может – от ядреного запаха навоза, что источала огромная, сложенная у забора куча – рыжий изгой быстро справился с паникой и приобрел возможность не менее быстро соображать – а уж тут, несмотря ни на что – он был мастер. Хищно осклабившись, почесал реденькую рыжеватую бороденку, сплюнул, да заломив на затылок треух, решительно махнул рукой:
– К хозяину идем! Кое-что ему скажем…
– Так он по-нашему-то не разумеет.
– Ничо! Поймет.
Все-таки побоявшись возвращаться в трапезную, Охрятко подстерег хозяина постоялого двора на заднем дворе, меж уборной и летней кухнею. Не так-то еще было темно – мосластую, передвигающуюся мелкими шажками фигуру изгой завидел еще издали. Ухмыльнулся, выскочил из-за навозной кучи, словно почуявший еле уловимое движение паутины паук:
– Господине, у тя на дворе соглядатай татарский!
– Кто?
– Вона, смотри, что я у него сыскал!
Воровато оглянувшись по сторонам, рыжий интриган показал трактирщику… тускло блеснувшую на ладони пайцзу… что, впрочем, не произвело на того абсолютно никакого впечатления – ввиду полного незнакомства с подобными предметами.
Быстро осознав свою ошибку, Охрятко тут же сменил тактику, вспоминая все те польские слова, которые знал:
– Я слыхал, как он… он людишек склонял – уйдем, дескать, к татаровям, у них тут недалеко разъезд рыщет – на корчму наведем, спалим, пограбим все…
Вот при этих словах трактирщик – тоже не великой храбрости человек – явно озаботился, даже со всей поспешностью уточнил, сколько в корчме «татаровейских злыдней» и не очень-то поверил в то, что «злыдень»-то всего один. Не спросил и про пайцзу – откуда, мол? Ну-у-у… вот и хорошо, что не спросил – меньше врать.
– Не, не, господине, ты лучше с верными людьми ночью на него навалися, как уснет – сразу и бей.
– Не-е-е! – хозяин постоялого двора зло прищурился. – Наповал бить не будем. Пытать зачнем – может, тут кто еще татарский есть?
Сказал, повернулся задумчиво, и – быстро-быстро – засеменил обратно в трапезную, даже в уборную не зашел – от волненья, видать, расхотелось.
– Ой, я дурень-то! – тут, наконец, и Охрятко сообразил, что сделал что-то не то и не так.
Получалось, если Павлуху убьют, как татарского соглядатая, так… так оно и надо, и должно быть, и честь тогда убитому, и почет от «царевича» монгольского Орда-Ичена – Урдюя, и от князя смоленского Всеволода Мстиславича. Какой тогда смысл в его смерти-то? Эх, поторопился рыжий, не сообразил – ни боярское заданье не выполнил, ни… Хотя, ладно – что уж теперь менять? Как вышло, так и вышло – пущай Павлуху пытают, черт-то с ним. Одначе самому-то надо ноги делать – вдруг да боярич попросит привести того, кто на него указал? А ведь так оно и станется!
Ой, ой, ой!!!
Обхватив руками виски, Охрятко раздраженно сплюнул – вот дурак-то! Поспешил, сделал не так… теперь одна дорога – в Краков, к тому важному человечку, что у воеводы Еремея, сподвижника татарского, на крючке. Да… пусть так.
– Собираемся, парни, уходим, – подозвав своих, негромко молвил изгой.
– Ты чего? – оглоеды удивленно переглянулись. – Это на ночь глядя-то? Волков кормить?
– Иначе нас и тут волкам скормят, – Охряткина озабоченность казалась весьма убедительной. – Сказал же – быстро уходим.
– С хозяином что не так? Так мы его….
– Уходим!
Послушались дубинушки, а что им еще оставалось делать? Хоть и не великого ума парни, а понимали – Охрятко, рыжий холоп, над ними сейчас власть имеет… да и вообще – держаться за него нужно в любом случае.
Ушли не просто так – свели трех купеческих лошадок, прихватили факелы да свечи, благо все это украсть в корчемной суете да многолюдстве – беженцы даже на полу спали – очень даже легко оказалось. Повезло лиходеям – легко ехалось: к ночи слегка подморозило, небо прояснилось и над Моравским шляхом ярко сверкала луна.
Ярко сверкала луна, пробивалась в маленькое слюдяное оконце, светила в глаза, не давая заснуть. Хотя, если рассудить здраво, спать-то Павлу не столько луна мешала, сколько разные, упорно лезущие в голову мысли. С чего бы это хозяин постоялого двора, вначале не шибко-то к нему любезный, вдруг так расщедрился – предоставил на двоих с малозбыйовицким Петром отдельную горницу, явно даже не гостевую – кого-то из слуг. Горница, правда – громко сказано, скорее – просто каморка за большой печкою. Две не очень-то широкие лавки, между ними – стол, вот, собственно, и вся обстановка – да и что еще надо-то? Телевизор и бесплатный wi-fi? А не помешало бы! Было б только с кем связываться.
Ремезов усмехнулся тихонько, чтоб не разбудить спящего на соседней лавке шляхтича, длинные ноги которого подошвами упирались в печку, не такую уж на самом деле и жаркую, но дававшую вполне ощутимое тепло.
С чего же трактирщик-то этак… Ни войту, ни пану Вельмаку… А, может – и они в «отдельных нумерах»? А что – может. Хотя подобная роскошь для этой эпохи вообще не характерна – чтоб отдельно, понятия «личности» еще, по сути, нет – каждый член какого-нибудь сословия, клана. Исключая, может быть, горожан… нет, у тех тоже – цеха, гильдии.
Чу! Кто-то стукнул в дверь. Едва-едва, чуть слышно, как стучат, чтоб, не дай боже, не разбудить, а потом, если что, оправдаться – мол, стучали, стучали, кулаки в кровь разбили, а вы все спите и спите.
Кто бы это мог быть? Дверца-то хиленькая, на засов ни изнутри, ни снаружи не запиралась.
Схватив прислоненное к стенке копье шляхтича, молодой человек прислонился к печке. Послышался тихий скрип, колыхнулось желтое пламя…
Оп-па!
Первый же, кто заглянул в горницу, получив тупым концом копья по лбу, отпрянул с жалобным воем:
– У-у-у-у!!!
Коптя, покатилась по полу выбитая сальная свечка.
Ремезов пнул Петра в бок – тут уж не до сантиментов:
– Вставай, шляхта! Напали!
– А? Где? Кто напал?
Надо сказать, сориентировался Петруша быстро – живо выхватил положенный под лавку нож, полоснул – неведомо уж кому в темноте досталось, а только попал – тут же раздался чей-то вопль.
– Во двор, Петро! – ударив древком по чьей-то шее, Павел нанес еще один удар – на этот раз ногой – и, едва не споткнувшись, вырвался в людскую.
Не хотелось никого убивать, еще теплилась надежда – а вдруг недоразумение все? Может, и обойдется.
Однако пока складывалось как-то непонятно… Нет, шляхтич – молодец, раздавая пинки, он выскочил вслед за Павлом.
И тотчас же и слева, и справа – со всех сторон послышались крики:
– Татарови! Держи татаровей!
– Держи татаровей! – врываясь в людскую, во всю глотку заорал Ремезов.
Ему вторил шляхтич:
– Держи-и-и-и!!!
Потрясая над головою копьем, Павел перепрыгивал через спящих людей, коих набилось великое множество. Позади сопел Петр, а за ним… за ним гнались сразу шестеро… или даже человек десять вооруженных рогатинами и топорами слуг, которых науськивал сам хозяин – вот он, гнида, маячил в углу с рогом.
Приложил к губам, затрубил:
– Вставайте, людство! Татарове!
Интересно, где он тут увидел татар?
Оглянувшись на своего разъяренного сотоварища, боярин махнул рукой:
– Давай во двор, парень!
Угнать хозяйских коней, да в лес, по шляху – что еще оставалось делать? Похоже, людишки тут из таких – сначала бьют, а уж потом спрашивают.
Еще прыжок… Пинком – дверь. Позади – крики, и топот, и выкрикиваемые Петрушей ругательства – откуда такие и знает-то?
Вот и залитый призрачным лунным светом двор – навозная куча, летняя кухня, уборная, дальше, позади – конюшня, амбары, скотинник…
– Держи татаровей! Не уйдешь, пся крев! Не уйдешь!
– Давай живо к конюшне, – примерно сориентировался Павел и сразу же бросился бежать со всех ног.
Да, лошади пришлись бы сейчас весьма кстати…
Бабах! Кто-то ударил его по плечу… нет – всего-то брошенная рогатина задела древком.
– Давай, Петро, давай…
Расползался под ногами склизкий от навоза снег… не поскользнуться бы, не поскользнуться…
– Лови их, лови!
– Бейте из луков!
– Не надо из луков – будем пытать! Да никуда они не денутся – там…
Впереди, на пути Ремезова, вдруг – такое впечатление, что прямо из навозной кучи – возникли вдруг пятеро дюжих молодцов с дубинами. Один даже, кажется, с оглоблей… Эх, меч бы! Секиру бы! Похоже, сейчас придется убивать…
С самым зверским выражением лица боярин бросился на парней. С обеих сторон ярко вспыхнули факелы… ну, вот, полную иллюминацию устроили.
– Лучники, эй! По ногам бейте им, по ногам!
– Да это свои, свои же! – сообразив, наконец, что к чему, что есть силы закричал дядько Кныш.
Поздно!
Уже просвистели стрелы…
Впрочем, Павел споткнулся и без них… роняя копье и угодив головой прямо в навозную кучу… хорошо хоть – слегка промерзшую. И все равно приятного мало, особенно когда сзади уже наваливались дюжие молодцы, крутили руки… И вот уже, связав, рывком вздернули на ноги!
– Казнить их!
– Повесить!
– Не, людство – пытать сначала!
Разбуженная возбужденная погоней толпа неистовствовала, жаждала крови, вовсе не принимая во внимание жалкие потуги войта и Марии. Даже трактирщика – а эта гнусная хомячья харя, конечно же, и замутила все дело, – никто уже не слушал, включая собственных слуг.
Кто-то уже тащил веревку… а кто-то приспособил под плаху широченную колоду для колки дров. Туда уже положили несчастного шляхтича, бледное лицо которого все было в крови.
– Эх, Петро!!! Да стойте же вы! Дайте сказать! Сказать дайте.
Ага… остановились-таки. Не так уж и крепко связаны руки, один рывок и… Этому в морду, того – ногой в пах, выпучить Петруху – и бежать в ночь, тем более – уже кто-то зачем-то открывал ворота. То на руку! И-и-и…
– Ну, хватит, людство. Повеселились – и будет.
Эти слова произнесли настолько спокойно, что было до конца непонятно, как их вообще услышали в таком гаме. Впрочем, говоривший – говорившая, это была женщина! – как раз только что и въехала в распахнувшиеся ворота верхом на кауром коне и в сопровождении пары десятков воинов в тускло блестевших кольчугах и шлемах. Откуда они здесь взялись? И кто такая эта женщина? Да и вообще, почему ее все послушались?
Пробовали бы не послушаться! У воинов и мечи, и копья, и секиры! Д-а-а… Павел вздохнул, вытирая с нижней губы кровь – не попасть бы из огня да в полымя.
– Ну, здравствуй, боярин, – улыбаясь, женщина повернула коня. – Как у вас говорят – долг платежом красен.
– Пани… Пани Гурджина!!!
– О, да ты грязен, как самый последний слуга. И этот запах… Хозяин! Вели нагреть воды, живо.
Ах, как хороша была эта польская пани! Настоящая пани, не из каких-нибудь там торгашеских подлых слоев. Гурджина. Гурджина Валевска. О, как она распоряжалась – живо выдворила трактирщика из его же покоев, велела принести воды – целую бочку, к которую, немного помявшись, и погрузился Павел, сбросив одежку.
– Мойся, – обворожительно улыбнулась Гурджина. – А я пойду, уложу детей. Хочешь спросить – чьи это воины? Мои… моего мужа, пана Валевского, верного вассала князя Конрада. Муж получил в Мазовии земли, туда мы и ехали, немного задержавшись в Сандомеже… Задержались б и навсегда, если б не ты, пан Павел. Посланные за нами воины, увы, опоздали. Хорошо хоть потом нашли. А ты, вижу – решил совсем оставить татар? То верно. Теперь куда?
– В Краков.
– В Краков? О, пан… Я напишу письмо… к одному другу. Он примет, поможет. В Кракове, правда, небезопасно, – женщина обворожительно улыбнулась, показав белые жемчужные зубы. – Ты вымылся… я помогу вытереться…
– А дети?
– Дети уже большие… улягутся без меня.
Поделиться книгой: