Помоги проекту - поделись книгой:
– Э, ты че смотришь-то, щучина? Не смотри-и-и-и… Не смотри-и-и… Не надо…
Девчонка замычала проклятия.
– Ах, ты так? – неожиданно разозлившись, Охрятко схватил валявшийся у порога бронзовый помятый шандал, и, не долго думая, ударил им девчонку по голове… Потом еще раз ударил… и еще… и бил, бил, бил, не обращая внимания на летевшие прямо ему в лицо липкие красно-белые брызги – кровь пополам с мозгом.
А когда опомнился, вовсе не устыдился – откуда у холопа стыд? Потрогал мертвую, ухмыльнулся… и давай, давай – штаны-то уже спущены… И девка-то ничего – сладкая и даже еще теплая… почти что живая…
Павел вел пленников к пролому в стене по усыпанной трупами защитников города улицам. Шагал быстро, искоса посматривая по сторонам, готовый к любой каверзе. Впрочем, никто не обращал на процессию никакого внимания – подобных было много. Вот двое конных монголов провели за собой на аркане целую толпу – детей и женщин, вот пешая троица – похоже, что литвины Аскала – вели двух хмурых подростков со связанными за спиной руками, а вот свои, смоляне, тащили куда-то рыжую, разбитную с виду, девицу, вовсе не выглядевшую жертвой. Да и, если хорошо присмотреться – это не они ее, это она их тащила, завлекала, улыбалась во весь рот, тараторила что-то веселое. Одета девица была так себе, с претензией, но бедновато – серая посконная юбка, какой-то убогий, выцветший, выкрашенный крапивой плащик, или – накидка, или просто платок. На ногах – обмотки, опорки – зато на шее – изящная золотая цепь, явно подарочек. Да уж, да уж – кому война, а кому мать родна.
– Эй-хэй, друже! – смоляне все же заметили Ремезова. – Ежели ты к купцам, так в другую сторону.
– Чего, чего? – с досадою обернувшись, боярин сделал вид, что не понял.
– Живой товарец там, за храминой, принимают.
В этот момент рыжая вертихвостка засмеялась особенно громко, отвлекая воинов от разговора с Павлом, чем тот и воспользовался, скользнув вместе с «пленными» в подвернувшуюся подворотню – переждать.
– Ты и в самом деле хочешь отпустить нас, добрейший пан? – женщина все еще не могла до конца поверить в чудесное спасение – и ее самой, и – что куда более важно – детей.
– Я же сказал, – нервно бросил Ремезов.
– Понимаю, благородный пан не повторяет дважды.
– Откуда ты знаешь, что я благородный?
– О, мой пан! Это видно по всему!
– Ушли, – выглянув за угол, доложил Неждан – уж на этого-то здоровяка и паненка, и ее дети до сих пор взирали с опаскою. Это они еще Окулку-ката не выдели…
Лично убедившись в том, что путь достаточно безопасен, Павел махнул рукой:
– Идемте.
Пробежав вдоль стены, они один за другим скользнули в проем – Ремезов, за ним – беглецы, а уж последним – оруженосец.
По ту сторону стены снег тоже был усеян трупами. Кто-то еще стонал… или это просто казалось. Чуть в стороне, в двух десятках шагов, чернела бревнами упавшая осадная башня, кем-то уже подожженная, выгоревшая, словно истлевший скелет. Далеко-далеко внизу белела замерзшая Висла.
– Ого! – глянув, в ужасе отпрянула девочка.
Испугалась… понятно – этакий-то обрыв.
Сверкнув глазами, мальчишка потянул мать за рукав. Ремезов повернул голову, увидев едва заметную тропу, обрывающуюся на круче ледяной горкой. Верно, раньше, в мирные времена, здесь катались дети… нет, скорей – молодежь, слишком уж крутой спуск, запросто можно расшибиться.
– Мы – туда, пан, – решительно промолвила сандомирка и, что-то сказав сынишке, поцеловала его в лоб. Потом повернулась к Павлу: – Збысь – первый.
– Сын?
– Так, пан.
Не тратя времени даром, мальчишка подбежал к обрыву, обернулся, задорно подмигнул матушке и сестре, и… И покатил вниз, поднимая искристую снежную пыль. С минуту все молча ждали, а затем далеко-далеко, у противоположного берега, замаячила, замахала руками маленькая черная фигурка.
– Теперь ты, Каталинка…
Девчушка не удержалась, взвизгнула… помчалась…
– Дзенкую, благородный пан, – взволнованно произнесла женщина. – Дзенкую бардзо… и да хранит тебя Бог! Забыла спросить твое имя…
– Павел, – почему-то шепотом отозвался Ремезов. – Боярин из Заболотских земель.
– Я знала, что благоролный… Прощай, Павел из Заболотья – я помолю за тебя святую Ченстоховскую деву.
– И ты прощай… Да! А ты-то хоть кто, пани?
– Меня зовут Гурджина, – обернувшись, паненка мягко улыбнулась… и исчезла в туче снежной пыли.
– Надеюсь, они знают, как выбраться дальше, – глядя ей вслед, негромко произнес Павел.
– Конечно, знают, боярин, – Неждан был тут как тут, ну, а куда же ему деться? – Это же их земля.
– Дай-то Бог, – Ремезов размашисто перекрестился на видневшийся за городскою стеной костел, охваченный оранжевым пламенем… и, услышав за спиной голоса, обернулся.
А там уж стояли воины, целый десяток – монголы и русские… или литовцы.
– Заболотский боярин Павел? – спокойно поинтересовался коренастый, с рыжей бородой, господин, в короткой кольчуге и богатом алом плаще. – Язм – Еремей Богатов, младшой воевода князя Михайлы Ростиславича. Князь тебя видеть желает!
Павел пожал плечами:
– Желает – явимся. Пошли, Неждане.
Едва выбравшись из пролома, оруженосец покосился на маячивших невдалеке парней – тоже, судя по виду, русских – этакие кругломорденькие здоровяки.
– Эй, господине, – поспешно нагнав боярина, тихо промолвил Неждан. – А парни-то эти… того… Знакомые!
– И вон тот мне, похоже, знаком, – не оборачиваясь, Ремезов кивнул на выглянувшего из-за костела третьего – рыжего изгоя Охрятку. – Вот уж кого не ждал встретить.
Глава 12
Сандомирские беженцы
Ох, и глаза были у монгола! Раскосые, слегка навыкате, и черные – до жути – они, казалось, прожигали насквозь. Еще достаточно молодое – «царевичу» было где-то около тридцати пяти лет, – но уже изборожденное многочисленными морщинами, испитое лицо с некой желтизною – больная, истерзанная безудержным потреблением алкоголя, печень, – красивые латы из полированной кожи, густо-синий, небрежно накинутый на плечи плащ. На боку, у пояса – сабля в красных, усыпанных драгоценными камнями ножнах, на пальцах – перстни, на некоторых даже – по два.
Да-а… сидевший в высоком резном кресле, установленном в раскинутой на главной площади Сандомира юрте – гэре, старший брат Бату-хана, джучид и хан Синей Орды, «царевич» Орда-Ичен производил впечатление человека желчного и злобного. Хотя, судя по лицу, он все же был пьяницей, а пьяницы слишком уж злобными быть не могут чисто физически – обычно, когда хорошо выпьешь, хочется всех любить, а вовсе не казнить, – а именно это сейчас и прочили заболотскому боярину Павлу и всем его людям.
Казнить! Казнить за предательство. За то, что отпустил добычу – знатную женщину, которой что-то шептал… Что? Ясно что – передавала какие-то сведения! Поди теперь докажи, что не так.
Кроме самого Орда-Ичена, в гэре находились его приближенные – сановники, свита: все желтолицые – то же алкоголики-«печеночники» (?) – скуластые, смотревшие на Ремезова с недобрым прищуром. Одно только приятное лицо – Ирчембе-оглана. Сотник исполнял сейчас обязанности переводчика, и по его непроницаемому лицо трудно было понять, что этот, в общем-то недурной человек, думал обо всем этом судилище.
– Великий хан спрашивает – о чем сговаривался с женщиной? – спросил-перевел Ирчембе.
Павел вскинул глаза:
– Я не сговаривался.
– Зачем же ты помог ей бежать? Помни, боярин, там, снаружи, дожидаются послухи – они все видели, они на тебя донесли.
Последнюю фразу оглан добавил уже от себя лично. Послухи… Ремезов и так про них знал – два оглоеда и с ними Охрятко-изгой, тип тот еще, которого и самого, если хорошенько пытать, то…
– Так что это за женщина? Где ты ее отыскал? Зачем встретился?
Ирчембе-оглан машинально хотел было поправить на боку саблю… да не было сабли-то, отобрали нукеры при входе, не положено было к хану с оружием.
Ага… а, кроме монголов, никого сюда не позвали – ни Михайло Ростиславича, ни подозрительного литовца Аскала, ни знатных булгар. И это… Это хорошо, наверное.
Тут Павла вдруг озарило, он даже приосанился, расправил плечи:
– Я могу сказать всё. Но не должен!
– Как это ты не должен? – изумился через Ирчембе-оглана Орда-Ичен. – Ты разве не нам сейчас служишь?
– Вот именно, что вам, – Ремезов поклонился с улыбкою. – Потому и сказать все могу только тебе, великий хан, и вот еще сотнику Ирчембе-оглану.
– Только нам двоим?
– Именно так.
Орда-Ичен подозрительно щурился, впрочем, куда уж было щурить и без того узенькие щелки-глаза, глаза горького пьяницы… только б у него печень сейчас не закололо, только бы…
– Хорошо, – подумав, хан надменно кивнул и быстро взмахнул рукою, выгоняя всех прочь.
Беспрестанно кланяясь, сановники покинули гэр так быстро, что Павел буквально не успел и моргнуть. Даже и рта раскрыть не успел – «царевич» поспешно прищелкнул пальцами, подзывая слугу с большой синей пиалою, из которой Орда-Ичен тут де принялся с жадностью пить… уж не огуречный рассол – точно. Арьку или брагу-вино. Напившись, враз подобрел, расслабился, милостиво кивнул:
– Ну, давай теперь, говори.
– Да, я встретился и отпустил эту знатную женщину, – негромко произнес Ремезов. – Отпустил в Краков.
– В Краков?
– Куда очень скоро явлюсь и сам… во исполнение предложенного благородным Ирчембе-огланом плана.
Ирчембе захлопал глазами:
– Чего это я тебе предлагал?
– А когда в кости играли, помнишь? В соглядатаи пойти, придумать что-нибудь, – без зазрения совести соврал молодой человек. – Вот я и придумал. Теперь в Кракове спокойно объявиться могу – и не просто так, а поддержку имею.
Таким вот образом и поверстался Павел Петрович Ремезов в монгольские шпионы, к чему «царевич» Орда-Ичен отнесся весьма благосклонно, даже Ирчембе-оглана похвалил, правда, предупредил строго:
– Смотри, боярин, вздумаешь сбежать – все люди твои у нас в заложниках, не пощадим.
– Да, но я могу просто погибнуть…
– То верно. Но мы все узнаем – у нас хорошие колдуны, да.
Колдуны у них хорошие… ишь ты!
Выпроводив из юрты Ирчембе с Ремезовым, хан тут же поманил пальцем верного раба:
– А позови-ка мне Еремея-воеводу. Да, и пусть про слугу своего не забудет, того, рыжего.
Еще не успело стемнеть, как Ремезов был уже за городскими стенами. Одетый в польское платье – длинную, до колен тунику и узкие штаны – кутался в куцый плащик, черпая башмаками снег, да пытался догнать беженцев – а уж те улепетывали, будь здоров, благо никто за ними не гнался. Завоевателям вполне хватало города и его богатств, казавшихся жадным степнякам неисчислимыми. Орда-Ичен даже приказал было выломать из доминиканского костела орган – себе в юрту поставить, да песни-пляски устраивать, и очень жалел, узнав, что сие все же невозможное дело. Что уж говорить о всех прочих воинах, с упоением заслуживших весь мир победителей, предавшихся кутежам и погромам.
За своих людей Павел, в общем-то, не беспокоился – оставив за себя Митоху, а для пригляда за ним – Окулку, Микифора и Неждана. Последний, правда, попытался было податься вместе с боярином, – но Ремезов завернул парня сразу: нет, мол, это уж мое дело. Я – в Краков, а вы уж тут… Не пропадите, бога ради.
Полдня дул по реке пронизывающий резкий ветер, ближе к вечеру же неожиданно потеплело, повалил мягкий густой снег, и Ремезов пожалел, что не прихватил с собой лыжи – может, нашлись бы таковые в Сандомире, если б хорошенько поискать. Увы, без лыж приходилось туго, снегу быстро навалило по щиколотку, а потом и больше, ноги проваливались, скользили по коварному, спрятавшемуся под белым пушистым покровом льду. Коня, следуя совету опытного Ирчембе-оглана, боярин тоже не взял, ибо в лошади таился большой соблазн для остальных беженцев. Убить одинокого всадника да забрать скакуна себе – что может быть проще? Потому и шел Павел пешком – хоть и тяжелее, да безопаснее – намереваясь пристроиться к таким же, как сам, бедолагам, многие из которых уже сворачивали к лесистым берегам, запаливали костры. Утомились, устали, им бы поесть сейчас, отдохнуть, выспаться, хоть немного восстановить силы. Огонек костра разгонял быстро сгущающуюся тьму, делая все вокруг таким уютным, домашним… злые же «татарови» казались чем-то далеким, недосягаемым, ирреальным. Кто-то даже затянул песню – не очень-то жалостливую, скорее – веселую:
На песню эту молодой человек и свернул, поближе к костерку – утомился уже, пот по плечам стекал градом. Да и о ночлеге нужно было подумать – так лучше уж вместе с кем-нибудь, а не одному – волкам на радость. Много, много серых теней рыскало по реке – сбивались в стаи, выли… нападали, конечно же, хорошо хоть Ремезова бог миловал, видать, сытые уже были волки.
Поднявшись на невысокий берег, Павел решительно раздвинул кусты, скрывающие освещенную дрожащим оранжевым пламенем опушку:
– Храни вас Бог, путники. Можно у огонька погреться?
Сидевшие вокруг костра люди – дюжины, наверное, две или чуть больше: мужчины (тех – в меньшинстве), женщины, дети – разом обернулись на голос.
– Ты один? – схватив воткнутое в снег копье, спросил какой-то высокий и тощий парень.
– Один, – ответил за Ремезова вышедший из лесу мужчина с длинными локонами и вислыми, до самой груди, усами. – Я видел, как он пробирался.
«Как ен идзе» – так тут говорили, естественно – по-польски, но Павел все понимал, языки-то схожи.
– Ты – русин? – протянув руки к костру, поинтересовался вислоусый.
Боярин кивнул:
– Русин, из-под Киева.
– У-у-у! Слыхали, как вас татары пожгли… А ты, выходит, спасся?
– Выходит, – пожал плечами молодой человек. – Не зря ведь говорят – на все Божья воля.
– Знать ты – схизматик! – опершись на копье, тощий и длинный парень подозрительно оглядывал Ремезова. – Не католик, нет. И с чего, дядько Кныш, нам его жаловать? А ну, геть от костра, живо!
Поделиться книгой: