Помоги проекту - поделись книгой:
Ах, с каким нетерпеньем горели глаза дружины! Ну, Митоха, понятно – наемник – чего от него ждать? Но остальные-то, простые деревенские парни – Микифор, Неждан, Яков. Даже Ондрейко с выселок – и тот туда же: повернув голову, углядел, выкрикнул:
– Эвон, татарва девок тащит! И мешки… Блюда златые… А мы чем хуже?
Что мог ответить Павел? Ничем.
Лишь предупредил:
– Не разбредайтесь, чтоб друг дружку видели.
Митоха ухмыльнулся в ответ:
– Знаем, боярин. Не сомневайся – с осторожностью будем. Разреши пару воев во-он у того домишка поставить – добро охранять, туда и таскать будем.
– Пусть так, – Ремезов рассеянно махнул рукой – все равно уж никого не удержишь. – Я тоже тут, с ними, останусь.
– Не беспокойся, боярин-батюшка, – довольно погладив бороду, засмеялся Окулко-кат, – твое от тебя не уйдет.
Исчезли. Растворились, врываясь в дома и храмы. По этим временам – все правильно, все так и должно быть. Грабеж – всего лишь один из ликов войны, тем более – средневековой. И все же как-то нехорошо было у Павла на сердце, не испытывал он никакого азарта, как, скажем, совсем недавно, под Люблином. Но тогда была схватка лицом к лицу, когда или ты или тебя, а здесь… Здесь как-то повезло, что ли – толком-то – один на один, глаза в глаза, клинок к клинку – ни с кем боярин не бился. Так, отмахивался разве что. Все как-то само собою решилось – вот только что дрожали на льду, под стенами, готовили осадную башню… и вот уже – в городе, и защитников его – нет. Разбежались, попрятались, многие же были убиты.
Черные дымы пожарищ поднимались над поверженным городом, слышался треск падающих кровель, стук копыт по мостовой, радостные вопли, глумливый хохот да истошный девичий визг.
Оставив парней на улице, Ремезов, сплюнув, вошел в ближайший дом, узкий, с закопченными ставнями, чем-то похожий на больной зуб. Сорванная с петель дверь валялась у лестницы, ведущей на второй этаж – на первом же, в мастерской – судя по всему – кожевенной или сапожной – царил полный разгром. Перевернутые столы, лавки, кровь на полу – похоже, здесь уже успели побывать доблестные воины Орда-Ичена. Вряд ли сыщут тут достойную поживу наемник Митоха и отправившиеся за ним воины, хотя… может, чего и найдут. Какую-нибудь девку, отроков – их можно продать двигающимся за войском краснобородым восточным купцам. Им все можно продать, любую добычу, правда, цену нормальную не дадут – слишком уж велико предложение.
Поднявшись на второй этаж по узенькой лестнице, Павел выглянул в окно, увидев бегущего по улице Якова. С самым довольным видом парень тащил на плече тюк сукна – добыча изрядная. Остановившись у воинов, поднял глаза, завидев маячившего в окне боярина:
– Куда, господине, складывать? Может, во двор?
– Давай во двор…
Ремезову было все равно. Немного постояв у окна, он повернулся к лестнице и вдруг услышал шорох. И – тут же – движение. Быстро, едва уловимо, колыхнулся воздух…
Павел среагировал сразу же – обернулся, выхватив меч… И. опустив клинок, ударил кулаком бросившегося на него мальчишку с обыкновенным кухонным ножиком! И откуда здесь взялся этот парень? Из-под кровати вылез? Да, верно, так… Ан нет! Тут, в стене – шкаф… или, скорее – чулан…
Тихо застонав, упавший на пол парнишка дернулся, потянулся к выпавшему из слабой детской руки ножу. Белобрысый, небольшой совсем подросток, лет, наверное, двенадцати… Не говоря ни слова, Ремезов отбросил нож носком кольчужного чулка и повернулся к чулану. Ага! Ну, конечно же, там прятались, скрывались: маленькая – такая же белобрысая, как и парень, девочка с испуганными синими глазенками и женщина в длинном приталенном платье из тонкого темно-голубого сукна. Точно такие же синие, как у девочки… и у мальчишки… глаза, тонкий, с едва заметной горбинкою, нос, аристократически-бледное лицо с небольшой родинкой над верхней губою. Красива, да-а… Кто же она? Жена сапожника? Что-то не верится… вряд ли…
Хлопнув ресницами, женщина выбралась из чулана и, упав на колени, ухватила боярина за руку, быстро заговорив по-польски. Павел не понимал слов, но общий смысл улавливал – незнакомка показывала то на детей, то на себя… на свою грудь, явственно обозначавщуюся под тонкой тканью. Понятно, о чем просила – мол, возьми меня, но отпусти детей.
– Отпущу, отпущу, – негромко промолвил Павел, глядя, как поднявшийся на ноги мальчик с разбитой в кровь нижней губою бросил на него полный ненависти взгляд. – Всех отпущу, только вот куда вы пойдете? Город-то пал, татары – везде.
– Розумею русскую ржечь, – в синих глазах женщины мелькнула надежда. – Помоги нам, пан, я… я дам тебе все… все сребро, злато, вот… – незнакомка обернулась к чулану, что-то сказав девчонке.
Та тут же притащила заплечный мешок, вывалив на пол… серебряные цепочки, золотые браслеты и все такое прочее, от чего у Ремезова просто зарябило в глазах.
– Убери, – быстро промолвил боярин. – Я вас выведу – тут, недалеко, пролом в стене, вряд ли там кто-то есть… выберетесь на реку, ну а дальше… дальше уж сами.
– О, пан! – женщина бросилась целовать руки.
– Поднимайся, накинь что-нибудь на голову, – быстро приказал Ремезов. – Детям свяжи руки… Впрочем, дочке можешь не связывать… Ну! Живей, я сказал!
Белобрысый мальчишка тут же засуетился, видать, понял, о чем зашла речь… доверился первому встречному… врагу… а что еще оставалось делать, когда на лестнице уже грохотали чьи-то тяжелые шаги.
– Как ты тут, господине? Ого…
Увидев всю компанию, Неждан удивленно выпучил глаза, и Ремезов быстро махнул рукою:
– Это – мои пленники. Сейчас поведем их… к купцам, не таскать же с собою?
– Слушаюсь, господине. – Слава богу, верный оруженосец не стал задавать лишних вопросов, лишь предупредил: – Я видел рядом на улице тех двоих, что провожали тебя ночью.
– И что с того?
– Так…
Они вышли на улицу. Впереди – Павел в сдвинутом на затылок шлеме и кольчужных громыхающих латах, за ним – пленники. Замыкал шествие Неждан с палицей на плече. Щит оставили тем парням, что сторожили добычу, строго-настрого предупредив, чтобы все дожидались боярина.
– Отведу пленников купцам, продам – и тут же вернусь. А вы все – ждите.
Растрепанная простоволосая девушка, обычная рыночная молодка, от отчаянья превратилась вдруг в разъяренную фурию. Завыла, зашипела, словно разозленная кошка и, изогнувшись, укусила схватившего ее злодея за руку. Тот завыл:
– Ах ты ж, корвища!
И, недолго думая, двинул девчушку кулаком в ухо. Несчастная сразу же затихла, обмякла, из уха ее потекла, закапала на потемневший от копоти снег кровь.
Его сотоварищ – здоровенный, в смешной короткой кольчужице – жлоб неожиданно засмеялся:
– Да прибей ты эту кошку, Карятка, счас имаем другую.
– А мне, Пахоме, эта по ндраву!
– Ну, по ндраву так по ндраву, – хохотнув, Пахом махнул рукой. – Смотри только, чтоб всю харю не расцарапала. Если только ты ее уже не прибил.
– Да не, – приподняв девчонку, оглоед приложил ухо к ее груди. – Агась! Сердишко-то бьется – жива. Ой, глянь, друже, вымя-то какое – как у доброй телки.
– Да уж, – Пахом насмешливо сплюнул и полапал девушке грудь. – Так себе вымечко. Одначе… на мордочку-то не страшная.
– Так и я говорю, друже! Найдем другую иль нет, а давай-ка ее хоть во-он в ту избу… Да по-монгольски!
– Этот как?
– А, Пахомка, увидишь. Ну, что стоишь-глазеешь, давай, помогай. Ух, чую – не зря мы с тобой тута! Теперь и наше время пришло, ужо порадуемся… покуда не прибили.
– Типун те на язык, Карятина! Этого Охрятку бы надо дождаться…
– Рыжего? – «дубинушка» обидно захохотал, показывая крепкие чуть кривоватые зубы, какие бывают обычно у хорошо кормленного дворового пса.
Да оба парня – и сам Карятка, и дружок-соперник его, Пахом, таковыми псами и были – верными слугами боярина Онфима Телятникова.
– Ну его к ляду, этого рыжего, что он нам – сват-брат? – оглянувшись по сторонам, вполне резонно продолжил Карятка. – Чай, захочет, так сыщет нас, далеко ж не уходим.
– Дык, а Павлуха-боярин?
– А успеем ишо за им поглядети. Ты что, девку-то расхотел!
Пахом встрепенулся:
– Какое расхотел? Чур, я первый!
– Ага, первый, – обидчиво возразил его напарник. – Добыча-то – моя! Я первым девку имал.
– Ага, ты… Как же!
– Ну, нам ишшо с тобой драться… Давай-ка ты – за руки, я – за ноги, да быстренько… А то вон уже мунгалы скачут – как бы не позарились, добычу нашу не отобрали.
Оба парня разом повернулись, посмотрели на выскочивших из-за ступенчатого костела всадников и, воровато переглянувшись, проворно потащили несчастную «в избу», коей незатейливо именовали каменный двухэтажный дом с обширным подворьем, на котором, как и везде в городе, творилось сейчас черт-те что: валялись окровавленные трупы, что-то горело, да выл лохматый, с перебитыми лапами, пес.
– У, псинище, – толкнув задницей дверь, Пахом пнул собаку ногою. – О, да тут тепленько!
Втащив пленницу в дом, парни бросили ее на пол и настороженно выглянули на улицу – не заявились бы незваные гости на чужой праздник.
– Не заявятся, – с гнусной ухмылкой Пахом поглядел на приятеля. – Ну? Как ты говорил – по-мунгальски-то?
– Тогда я – первый! – тут же оживился Карятка. – Да покажу, покажу, паря… Ножик только дай, одного мало… сейчас мы ее тут, на полу… притыкнем.
Примерившись, оглоед ловко воткнул нож в левую ладонь несчастной, девчонка очнулась и закричала от боли – страшно, утробно… Карятко тут же пришпилил ей и правую ладонь – острым ножичком Пахома. Осклабился радостно:
– Ну, а теперя…
Рванул от груди платье, обнажив белую девичью плоть. Сбросил на пол ржавенькую кольчужку, спустил порты…
Девушка уже не кричала, лежала, закусив губу, ей уже было все равно… все равно – не жить…
А Карятка же, дергаясь, сиял от удовольствия – что еще надо подлому и глупому холопу? Брюхо набить да похоти предаться… еще бы неплохо «Лексус» купить – чтоб другие холопы завидовали.
– Мне-то дай, а? – не выдержал Пахом. – Долго ты что-то…
– Да погодь! Эх, сладко-то как, сладкоко-о-о-о! Ох… – сыто рыгнув, Карятко отвалился от пленницы. – Ну, давай теперь ты.
Пахом взялся за дело с молодецким уханьем, выраженье лица его сделалось каким-то ухарским и еще более, чем обычно, глупым, словно у обкурившегося придурка, почему-то считающего себя супер-пупер-крутым мэном.
– Ой, не зря мы воюем-то, а, Пахоме? – весело приговаривал Карятка. – Ой, не зря! Глянь, какую девку попробовали – не хуже Полинки, а?
– А я б и Полинку отведать не отказался, – еще раз ухнув, хмыкнул Пахом. – Говорят, она ведь куда-то в эти места с поляком-приказчиком убежала. Может, еще и встретимся… ужо, отведаем корвищу, истолочем!
– Так-то бы и сладко, – Карятко мечтательно прищурил маленькие свои глазенки, хлопнул белесыми поросячьими ресничками, растекся мыслью… Впрочем, мысль в башке его имелась только одна:
– Ты это… Дай-ка я теперя.
– А-а-а-а! Вот вы где!
Насильники разом обернулись, увидев возникшего на пороге Охрятку. Рыжий слуга недовольно кривил рот:
– Я тут бегаю, Павлуху ищу, а вы – вот они! С девкой! Хорошо пристроились.
– Да хочешь – и ты, жалко, что ли?
– Жалко не жалко – а дело делать надобно! – Озрятка шмыгнул носом и заговорщически подмигнул парням. – Узрел я – заболотский Павлуха деву с дитями куда-то повел. С ним и слуга его – Неждан-дубинушка.
– Неждан – это худо, – опасливо переглянулись холопы. – Силы в нем – немерено.
Охрятко неожиданно расхохотался:
– Ничо, силушку-то Бог дал, а вот ума – навряд ли. Так ведь обычно бывает! Ой… – поглядев на парней, рыжий осекся – как будто про них сейчас говорил. Те, правда, не поняли – все сопели да косились на распятую девку.
Охрятко тоже с любопытством прищурил глаз:
– Ну, инда хватит тешиться. Идем, дело сладим – ужо боярин-то нас отблагодарит потом.
Подняв с пола кольчугу, Карятка почесал голову:
– А куды идтить-то?
– Язм скажу, куды… На углу, у костела меня ждите.
– У чего ждать?
– У церкви острой, яко кость рыбья.
– А-а-а…
Оглоедушки вышли, и, пройдя с полсотни шагов, как и договаривались, остановились у храма. На паперти тут и там валялись убитые, стояла бордовыми лужами быстро подмерзавшая кровь. Жирные черные вороны, слетевшиеся на пир, перескакивали от трупа к трупу, ловко выклевывая покойным глаза. По всему городу стелился черный дым, на соседней улице вырывались к серому небу злые языки пламени, пахло гарью и жареным мясом… человечьим, каким же еще?
– Слышь, Карято, – останавливаясь, задумчиво молвил Пахом. – А, может, нам к боярину-то и не возвращатися? Эвон, на войне-то как сладко! И добыча, и девки… Захватил град – делай, что хошь!
– Глупый ты, Пахоме, как сена стог! – Карятко обидно ухмыльнулся, глядя на воронов. – Седня мы победили, а завтра… завтра нам вот этак же воронье глаза выклюет. Война – дело такое, ненадежное. У боярина-то покойней – и накормлены всегда, и обуты-одеты, и господин все за нас решит.
– Это ты прав, – покивав, согласился Пахом. – У господине-то покойнее. Токмо дев маловато! Да и не сделаешь с ним, что хошь…
– С нашими-то не сделаешь, а вот Павлухину землицу отымем… Там, знаешь, сколько сладких дев? Уу-у-у! Нам с тобой хватит!
– И то так. А может, и посейчас еще одну деву… или две – чтоб каждому… Где там Охрятко-то?
Охрятко задержался чуток, оглянулся на пороге, прищурился… воровато подобрался к девчонке, потрогал, помял рукой грудь… И принялся развязывать пояс.
Только спустил штаны, как несчастная жертва очнулась, глянула прямо в масленые холопьи глаза с такой лютой ненавистью, что рыжий слуга невольно попятился.
Поделиться книгой: