Сын Лаймы

Родители на Дундика своего глядят и не могут нарадоваться. До того сильным и здоровым рос он парнем, что даже папа Янис, силач в общем-то немалый, и тот диву ажно давался. В три года косил Дундур сено маленькою косою, невеликим топориком колол дрова на низенькой колодке, а ещё воду таскал аж по два ведра в вытянутых в сторону ручонках…

А как-то раз, когда стукнуло ему шесть лет, пас сын Лаймы овец возле дремучего леса. Там Янка арендовал земельки себе для пастбища, поскольку обзавёлся он не только коровок парой, но ещё и овечек вдобавок малой отарой.

И вот пригоняет кроха-сынок отару ту до дому; папаня смотрит — а у него на плечах волчара лежит огромный. Мёртвый, само собою, не живой…

Всполошился отец, вдарился в расспросы: откуда, дескать, Дундуриньш, этот волк? А мальчуган в ответ смеётся: напала, говорит, волчья стая на их отару, а он, не будь дурак, дубину-то хвать, да вожака ею и укокошил. Ну а остальные волки, то видя, наутёк бросились. Их ещё счастье, зубоскалит малыш отважный — не то бы всех перебил бы я без всякого остатка!

Но кроме силы великой и смелости невероятной вот ещё чем сын Лаймы окружающих удивлял: ни разу в жизни он не плакал. Да-да — вообще ни разу!

Даже когда он был серьёзен или почти что грустен, то и тогда глаза у него слегонца этак прищуривались, а на губах поигрывала улыбочка едва заметная. А зато когда он пел или балагурил — а происходило это с ним очень часто, — то скуке да печали вмиг приходил каюк, и у бедняков, от горя понурившихся, искорки радости в сердцах зажигалися.

А ещё любил Дундур, чтобы правда везде была да лад.

Вот как-то однажды большие ребята возле озера в клюк играли. Дундик же — а было ему тогда годков восемь, — с рыбалки как раз возвращался. Естественно, на игру глянуть он завернул, как же иначе: всякие этакие забавы ему очень даже нравились. И видит тут он, как один из парней, по имени Гатис, который сынком богача Мартиньша являлся, затеял спор с хромым Карлисом, сыном батрака Дауманта. Было этому Гатису лет шестнадцать, и он силой своей и нахальством из прочей компании явно выделялся. Короче, считался он у них лидером как бы неформальным. А тут, значит, конфликт у них вспыхнул в горячке игры из-за того что Гатис, кидая биту, на линию ногой наступил.

Не стал наглый вожак особо перед хромцом оправдываться, а просто-напросто сгрёб он беднягу Карлиса в охапку и стал его почём зря колошматить. Ну а прочие ребята в драку не мешались, хотя видели все ясно, что верзила Гатис был неправ.

Эта вот пассивность равнодушного большинства всегда Дундура немало удивляла. Как так, он недоумевал, почему люди против насилия не объединяются? Не ведал он ещё тогда, что это в людских сознаниях установка специальная внедрена была от Мары: она совесть у людей словно парализовывала, и не давала им против зла объединяться.

К счастью, у Дундура этой установки не было ни капельки. Оценил он обстановку молниеносно, а потом к Гатису подскакивает, за шкирку его хватает и прочь отбрасывает. Верзила-юнак аж на задницу шмякнулся и кверху ногами полетел в канаву. Силища-то у Дундика была не по летам большая… И пока валявшийся вожак соображал да на ножки, недоумевая, поднимался, Дундур принялся его корить да к совести его обращаться. Разве ж так можно, говорил он, братец! Тебе же сила дана не для того чтобы слабых забижать, а для того чтобы от зла оберегать тех кто послабже!..

Выслушал нравоучения эти уязвлённый пацан и разозлился почему-то ужасно. А ну-ка, заорал он, сваливай отсюда к чёртовой бабушке, шмакодявка ты пузатая, а не то узнает моего кулака твоя башка — не посмотрю я что ты от горшка два вершка!

А Дундик усмехнулся этак хитро, да и заявляет спокойно: ну что же, коли хошь, то бей, только гляди — пожалеешь!

Взъярился сын богатея страсть прямо как. Досадно ему стало, что его сикилявка какая-то ещё стращает. «Ах, так! — взревел он, рожей бурея, — Ну, лови плюху, дурак, коли добром уйти не желаешь!..»

Размахивается он правою рукою да ка-а-к даст мальчонке упрямому по головушке его садовой! Да в тот же самый миг дурным голосом он завопил и за руку быстро схватился. Сломал он её, оказывается, об дубовую Дундикову лбину!

И как ни злился богач Мартиньш на Янкинова сына, а сделать ничего не мог: не Дундур ведь Гатиса бил, а наоборот — все это видели и могли подтвердить. Так и сели папик Мартиньш с сынком своим злобным в калошу.

Ну а дальше — больше. Через годик-другой уже ни кто иной, как Дундур среди окрестных ребят верховодил. И хоть был он годами пока маленьким, но за первого силача именно его людская молва признала: даже взрослые крупные парни и те не могли с ним совладать.

Озорником он оказался отчаянным и никакие правила строгие вовсе его не смущали. То они на лошадях, в полях пасшихся, задумают прокататься, то на огороды поместные набег совершат, а то обчистят ночью баронский сад… А как-то раз сожгла их молодёжная банда барский большой сеновал. До самого аж дотла!

Случайно, конечно, не специально. В войнушку просто они играли, а какая ж война без огня!..

Ну, тут естественно разбирательства начались со стороны поместной администрации, да порки нещадные всех провинившихся. Хотели было и Дундура прислужники с муйжи выпороть, но он им не дался, из цепких лап вырвался и на целую неделю в лес убежал, покуда всё там мал-мало не устаканилось.

Только ведь самое тяжкое наказание легло на родителей обвиняемых. Повелел барон Франц за сожжённое своё имущество втридорога с несчастных взыскать. А какие у ограбленных людей деньги? Таковых в бедняцких карманах негусто всегда бывало, а кое у кого не водились эти кругляки отродясь.

Ладно, думает Дундур — деньжат я достану, или я не буду я!..

Взял он, да и украл из баронского племенного стада жеребца вороного в яблоках. Ускакал он на нём подальше и продал в цыганский табор. А цыгане уж знали, куда его девать. Деньги же вырученные роздал Дундур родителям поротых ребят. Те барону его же денежки возвертали, и от кабалы долговой поизбавились.

Но не одними только проказами Дундик наш выделялся. Папаше Янке здорово помогал он по хозяйству. И вот какая удивительная способность в нём проявилась: стоило ему на лодочке своей по озеру прокатиться да на свирели сладкозвучно поиграть — а уж рыбы в сети битком прямо набивалось. Успевай только её вытаскивать да продавать затем в городе!

Плавал же и нырял молодой рыбак просто бесподобно. Бывало, в воду он нырнёт и с полчаса на поверхности не показывается. Я, говорит, водные свои владения проверяю, ага!

А однажды, когда тайный сын Лаймы отпраздновал уже своё пятнадцатилетие, отправились они с отцом Янисом по дрова в лес. Вот приезжают, наконец, в эту глухомань, и папаня Дундуру на помеченные сосны указывает: их-де нам, сынок, нужно будет подпилить. Стали они пилою по соснище одной возить: вжик-вжик, вжик-вжик, вжик-вжик, вжик-вжик…

Надоело Дундуру это пилование изрядно.

— Вот что, тата, — говорит он Янису, — чего-то мне эта тягомотина не по нраву. Отойди-ка, давай, у меня имеется другой план.

Обхватил он сосну у самого основания, поднатужился мал-мало, да и вырвал её со всеми корнями. А поражённый отец, такое диво лицезрея, попятился назад, обо что-то споткнулся и в муравейник уселся.

— Вот это да-а! — только и мог он сказать, — Ай да силища, сын, у тебя!

А Дундуриньш той порою и оставшиеся три сосны из земли повыдёргивал, словно то были не деревищи в обхват толщиною, а какая-нибудь свекла на огороде или на грядке морковка.

Похватали отец с сыном тут топоры, сучья со стволов живо пообрубили, а потом те стволы на брёвнышки распилили. Грузят на телегу они воз основательный, а Янка на дрова поглядел и в сомнении головою покачал. Нет, говорит, мерин Ансис такую тяжесть не потянет: нужно будет по второму разу сюда возвертаться, а, может статься, что и по третьему. А Дундур смеётся да продолжает себе грузить. Ничего, заявляет он бодро — утянем и за один…

Увязал он грузище агромадный, а затем вожжи в руки берёт и Ансиса понукает.

Потянул бедный мерин груз для себя непомерный, а и даже сдвинуть его не может: там же пропасть сколько дров-то было наложено!

— Раз ты такой силач, — говорит сыну Янис, — то выпрягай, давай, лошадь и сам заместо него впрягайся. Говорил же я тебе, что два нужно ехать раза!

— Хм! — Дундур на то усмехается, — Оно конечно с грузиком этим я справлюсь, только ведь, тата, каждому своё: мне моё, а коню — конёво!

Обхватил он морду конячью обеими руками, щёки надул и в самые ноздри Ансису дунул, А тот вдруг как заржёт да как встрепенётся!

— Садись, татка, на воз, — командует извозчик, — Я своим духом Ансиса чуток наполнил. Сего духа хватит ему до самого дома.

Хлестнул он вожжами по лошадиным ляжкам, и Ансис, хвост кверху задравши, поволок груз сей громадный что твой трактор. Папаша же Янка, сидючи на возу, и этому диву немало удивлялся.

Так прошло ещё годика два, а может и три. О том, что сын рыбака такой силач великий, слух по всей округе уже распространился. Правда, Янка вовсю старался, чтобы об этом никто не знал, ибо по натуре был он скромным ужасно, и боялся из толпы он выделяться на всякий, как говорится, пожарный… Сыну своему постоянно Янис выговаривал за подвиги его силаческие, и уговаривал простым трудом его заниматься, а не всякой там блажью.

Наконец, надоело Дундуру влачить это нудное существование. Говорит он как-то папане: «Для того чтобы сети тянуть, моя сила вовсе не надобна. С этой работой любой почитай что управится. А если я таковым сильным уродился, то, значит, мощь моя для великого дела должна пригодиться!..»

И стал он родителей своих просить, чтобы отпустили они его по белу свету побродить да поискать применения своей силушке великой. Те сначала уговаривали его в родном доме остаться, но потом поняли, что Дундура им будет не удержать. Что ж, повздыхали Янка с Мартою, поплакали, а потом сынка своего ненаглядного на добрые дела благословили да на все четыре стороны его и отпустили.

Вышел богатырь молодой на большую дорогу и порешил перво-наперво в муйжу барскую направить свои стопы.

И вот шёл он, шёл, смотрит — старушка какая-то дорожку впереди переходит. А сама старенькая такая, измочаленная — едва-то идёт.

И тут вдруг из-за поворота повозка конная вылетает во весь опор. Какой-то молодой нахал, свистя и гикая, вожжами правил, а в коляске за ним сидела пьяная орава.

Позамешкалась бабка, улепётывая с дороги, и чуть было не очутилась она под копытами коваными да под железными колёсами. В самый последний момент от бешеной колесницы она увернулась, да тут возница разъярённый кнутом её сплеча стеганул. Бабка, естественно, ойкнула да с ног долой шмякнулась, а кони залётные далее галопом помчались.

Не понравилось Дундуру такое поведение оголтелое, и едва лишь повозка эта летевшая с ним поравнялась, как он рукою могучею за колесо-то — хвать!

В один миг тройку борзую и остановил!

Возница невежливый после внезапного сего торможения ажно вперёд полетел, с облучка сверзившись, да кубарем на дорогу брякнулся, а все прочие раздолбаи хоть в повозке и осталися, но друг на дружку все попадали.

— Ах, ты ж такой-сякой негодяй! — взревел возница, на ноги подхватываясь, — Да как ты смеешь баронского сына эдак-то останавливать!

Пригляделся получше Дундур — ба-а! — а то ж и в самом деле сынок был Францев, оболтус Ганс. Как-то в горячке он его сразу и не узнал.

Схватил Ганс кнут, подле него валявшийся, да к Дундуру, прихрамывая, побежал, ругаясь притом дюже уж рьяно. А подбежавши, размахнулся он со всего плеча, и хотел уж было деревенщину сермяжную как следует им вдарить…

Да только не на того, собака, напал!

Дундур-то парень был не промах: вырвал он кнут из рук барчука, да и принялся мерзавца его же оружием почём зря охаживать. Да ещё и приговаривать стал при каждом ударе, стегаемого эдак-то поучая:

— Старых! Надо! Ува-жать! Старых! Надо! Ува-жать! Старых! Надо! Ува-жать!..

Повалился барский отпрыск на дорогу, завопил что есть мочи дурным голосом, а сделать-то ничего и не может: кнут жгучий ему встать не даёт…

Покуда он, наконец, не взмолился, до тех пор Дундур его и бил. А потом за шиворот он малого поднял, словно котёнка какого нашкодившего, усадил его на облучок исхлёстанным задом, и напутствовал всю компанию такими словами:

— Теперь поезжайте, да старость впредь уважайте!

Свистнул он пронзительно, и кони вскачь оттуда понесли. А Дундур к старушке упавшей заспешил.

Подбегает он к бабуленции, на ножки нерезвые встать ей помогает да на пригорочек придорожный её усаживает, куртку свою туда подстелив сначала.

Посидела старушка, немного дух перевела и у заступника своего спрашивает:

— А нет ли у тебя чего-нибудь покушать, добрая ты душа? Не помню, когда я даже ела — с ног долой, как видишь, падаю…

— Как так нет?! — рад угодить парень бабке, — Мама пирогов в дорогу мне напекла да дала ещё молочка в придачу.

Вытаскивает он из сумки припасы и старушку ими угощает. Ну а та, естественно, не отказывается, но кушает на удивление мало: всего-то пирожок один она уплела, да выпила кружечку молока.

А потом посмотрела она на Дундура взором проницательным и таково ему возвещает:

— Помогай тебе бог, сыночек за милость твою ко мне да за ласку! Теперь моя очередь угощать тебя пришла.

И вытаскивает она из сумы своей побиральной бутылёчек невеликий из тёмного стекла.

— Вот, сынок, — говорит она тоном непреклонным, — выпей отвара сего, на чудо-травах настоянного, и не страшен тебе будет и огонь!

Дундур что ж, выпил настойки прегорькой из бутылочки, и даже волосищи после этого на башке его вздыбились, ибо проняла его настойка бабкина аж до самого нутра. Тысячи мурашек по коже его вроде как забегали…

— А теперь возьми-ка скорее этот оберег, — всучивает ему бабуля амулетик янтарный в виде сердечка, — Надень его давай себе на шею.

Дундур надел, не стал от подарка отказываться.

— Слушай меня внимательно, сын рыбака, — загадочно продолжала таинственная бабка, — Ты на свет белый пришёл не просто так, а с великим одним заданием… — и богиня Лайма, а это была конечно она, прожгла Дундура огневым взглядом, после чего продолжала непререкаемо: — Ты обязан будешь сразиться с самою Марою!.. Победить окончательно тебе её, правда, не удастся, но ослабить богиню Мрака ты будешь в состоянии. Это поможет освободить народ наш от многовечного рабства. Ну а когда станешь ты с Марою сражаться и сделается тебе совсем уж тяжко, то возьми в рот сей янтарный камешек и погуди, будто ты не человек, а слепень великий. В слепня ты и превратишься, да не в простого, а в огненного! Ну, а чтобы обратно человеком стать, об землю просто ударься, и облик твой прежний опять к тебе возвертается.

— Ну, сыночек, — поднялась Лайма на ноги, — ступай теперь с богом! Желаю тебе в добрых делах удачи! Прощай, мой дорогой!

Поцеловала она сына своего духовного в лоб, и у него от сего поцелуя ажно жар приятный по телу пошёл, и взыграла в душеньке его радость.

Тут они и расстались.

Чудно было Дундуру думать о старушенции этой странной, но о том кто на самом деле ему повстречался, он всё-таки догадался. Как бы некая глубинная приоткрылась в нём память и, неожиданно для собственного восприятия, почувствовал он вдруг себя полностью взрослым.

Долго ли коротко ли шёл наш герой по той дороге, а только приходит он наконец в поместье баронское. Смотрит — на дворе собралось изрядно народу: крестьяне в муйжу явились для производства сельских работ. Как раз тогда стоял месяц май, и надо было поля помещичьи вспахивать да обрабатывать.

И видит сын Лаймы, что сам барон Франц посередь двора стоит и энергично людьми пришедшими командует. Мужик он был уже немолодой, рослый довольно, тонконогий, пузатый… Стоял он этак гордо, ноги в сапогах широко расставив и уперев левую руку в бок, а правой рукой по голенищу поколачивая зажатой в ней плёткой. Глаза у Франца были чисто рачьи, наружу слегонца выкаченные, щёки отвисали этакими брыльями, а под красным носом топорщились подкрученные лихо усы. На плечах же у него надет был камзол атласный, на голове красовалась охотничья шляпа с пером, а из кармана чёрной жилетки отвисала золотая цепочка от часов.

Все новоприбывшие крестьяне ломали перед бароном шапки, кланялись ему низко в пояс и даже целовали ему начищенный до блеска сапог. А Франц глядел на них, не мигая, и от собственной важности аж раздувался.

Ну, Дундур тоже туда заявляется, здоровается громким голосом со всеми окружающими, но и не думает барону кланяться. А шапку он не ломает, потому что таковой на его соломенной шевелюре отродясь даже не бывало. И весь его вид необычный вкупе с поведением непривычным привлекли к нему, конечно же, всеобщее внимание.

Барон Франц тоже на него воззрился, сощурился довольно ехидно и спесиво этак губу оттопырил.

— Эй ты, верзила, — противным голосом хозяин муйжи к Дундуру обратился, — ты почему это мне не кланяешься, и сапог мой отчего не лобызаешь, а?

— Хэ! — усмехнулся на это наш хитрый малый и тоже барона вопросом озадачивает: А у тебя сапог девочка… или мальчик?

Враз наступила тишина, и все, в особенности Франц, на Дундура недоумённо уставились.

— Что за глупый вопрос! — барон пробормотал, — Сапог ведь он, а не она. Получается, что он скорее мальчик. Да!

— А мне мама наказывала, — Дундур тут зубоскалит, — только с девками взасос целоваться. А поскольку твой сапог не девочка, а мальчик, то я с ним лобызаться наотрез отказываюсь!

Все, кто там стоял, от смеха так и грянули. А у барона рожа перекосилась сначала, а потом усмешечка хищная по ней пробежала.

Впился он в Слепня изучающим взглядом и, сдерживая гнев, его спрашивает:

— А ты кто ещё такой, чтобы над самим бароном здесь насмехаться? Как твоё имя, дерзкий нахал?

— Дундур, — спокойно ответил парень.

— Как?! — вскинул брови Франц, — Сын свободного рыбака Янки? О коем судачат, что он, дескать, великий силач?

— Ага, тот самый.

— И что же ты хочешь, Дундур? — спрашивает Франц.

— Хочу на работу к тебе наняться.

Интересно тут Францу стало. Порешил он силача этого самозваного тут же испытать. Пошли они в поле за околицу, и барон парню указал на громаднейший камень, который посредине поля, в землю вросши, лежал. «Вот, — говорит он, — этот валун пахать мешает, и убрать его оттуда никак нельзя. Откати-ка его куда-нибудь подальше, коли ты и вправду такой силач, и я решу тогда, давать тебе работу или не давать…»

Подошёл Дундур к тому камню — а он высотою был с человека немалого, — на руки себе поплевал, ухватил его за края, да и покатил по земле, словно жук-навозник свой шарик. А потом и вовсе на плечо каменище себе взгромоздил и, хэкнув громко, вперёд его кинул. Полетел по воздуху валун громадный, словно простой был он камешек, и у кромки леса за пределами поля об землю шмякнулся.

И аж повсюду от падения каменного тряс пошёл немалый!

Все, кто это наблюдал, не исключая и самого Франца, рты от удивления поразевали. Многое они в жизни своей видели, но такую силищу невероятную не могли себе и представить.