Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Радимиров
Сын Лаймы
…А бывает, и не такое ещё пригрезится. На свете всякие чудеса ведь случаются. Вот, к примеру, мой дед был таким силачом, что от его храпа ядрёного крышу бывало напрочь размётывало. Ага! Только приляжет он соснуть на кровать да начнёт слегонца этак похрапывать, как глядь — а полкрыши уже как не бывало! Разлетелася от храпа невесть куда. Поэтому дед особый подвал для себя выкопал, чтобы в нём спать-почивать. Только так мы от его храпа страшного и спасались.
А, говорят, что его дед был ещё сильнее. Он своим чихом смерчи даже вызывал! Чуть он простудится мал-мало, расчихается — а смерчи чихательные так и пойдут по округе гулять! Где дерево с корнем вырвут, где сарай в щепки разнесут, а ино и в баронскую усадьбу нагрянут и там дикого шороху наведут. Барон даже специального лекаря к деду приставил, чтобы тот за ним следил и загодя недомогания его перехватывал. Лучшими лекарствами деда лечили, чтобы он не чихал, зараза! Да только, говорят, всё зря.
Ну а его дед, бают, ещё был сильнее. Он, когда кашлял, то землетрясение неслабое этим порождал. Оттого и жил он отшельником в глухом лесе. Из-за этого видать и простужался. В лесу ж холодно — а то! Так к тем местам никто и близко не приближался — трясло ж там постоянно. Ещё бы — дед простуженный по лесу шарится, кашляет там не переставая — страх да и только! Мрак! Народ от этого деда был чисто в панике.
Короче, силачи в старину попадалися такие, что нынешние им и в подмётки не годятся! И животные тоже были им под стать. У другого моего прадеда обитал, к примеру, такой бык, что копны сена на облака играючи закидывал. Рога у него, по слухам, были железные, лоб медный, а копыта каменные. Как-то раз, только баронские крестьяне сено в копны сложили, а тут вдруг этот бычара откуда-то выхватился — швырк-швырк-швырк! — да и пошвырял на облака копны все до единой. Так они на том облаке по небесам и поплыли. В Польшу наверное, а может быть и в Германию… В Германии ж сена маловато. То-то, я думаю, германцам этим была радость — сено наше, на облаках просушенное, к ним вдруг попадало!
В общем, с этим гадским быком никто не мог справиться. Кроме одного мальчугана. У него особая свистулька была сделана, которая, если в неё подуть, дудела жутким слепнем. А бык тот ужасно этих слепней почему-то боялся. И только лишь бычара вредный как следует разбуянится — а тут этот малец со своей свистулькой! Как засвистит он слепнем волшебным, так бык враз хулиганить завязывает и тихенько так — топ-топ, топ-топ — к себе, значит, в загончик…
Правду говорю!.. Хотя и вру конечно. Не могу, понимаете, не врать — таковым видно уродился. Меня и папаня нещадно порол, и сам барон всяко грозил, и маманя слёзно просила: «Ну не ври ты, Янка, пожалуйста, чтоб тебя, поганца, черти побрали!» — как об стенку горох. Вру и всё! Я даже в пиве язык отмачивал и в меду его обмазывал, чтобы к нёбу он прилип — а фигушки-макушки! Как начну что-нибудь брехать, так по те поры не угомонюсь, пока сильно не проголодаюсь.
Вот, к слову, я тут одну сказку вам расскажу. Про слепней да силачей этих самых… Наичистейшая правда, между прочим, клянусь моими дедами невероятными! Ага. Язык, видите ли, очень хочется поразмять, а то он от мёду да от пивка стал чуток эдак вялым.
Итак, началась эта правдивая — даже наиправдивейшая история — вот, значит, как:
Однажды в стародавние времена в стране одной дальней под названием Марземляндия жил да был бедный некий рыбак по имени Янка. Проживал он с женой своей Мартой на самом берегу большого озера, имел для рыбацкого своего ремесла лодочку-плоскодонку, а кормился тем, что ловил сетью рыбу и продавал её затем в городе. Но то ли рыбаком он был не слишком способным, то ли просто ему не везло, а — не мог Янка обеспечить семью достойно, отчего приходилось им с Мартой сиживать часто впроголодь.
Землицы-то своей собственной был у них всего лишь клочок, а с такой-то площадочки овощей ведь не напасёшься.
Но самой большой бедой было не это, а то, что не дал им боженька вынянчить ребёнка. Был, правда, в молодости у них крошка-сыночек, но он всего лишь месяц на белом свете пожил, а потом взял, да и помер. И с тех самых пор как отрезало: не беременела Марта, и всё!
Такое вот печальное дело. Худо было в Марземляндии без детей! Особливо без сыночков. Как старичью прожить-то без сыновней опоры? Как прокормить себя в дряхлом возрасте?
Это было делом почти невозможным, и век стариков да старух бездетных был коротким.
По такому вот горькому поводу у Марты слёзы на глаза частенько наворачивались. Особенно по воскресным дням, когда они с Янкой на мессу в божницу хаживали. Там-то народу хватало, а среди взрослых и дети попадалися в немалом достатке. И вот только лишь смех детский где-нибудь раздастся, или даже ребячий плач, как у бедной Марты от этих звуков ажно сердце в груди сжималося, и терзалася в тоске-печали её душа.
Женщиной она была уже немолодою, хотя и старухой назвать её было б неправильно, ибо разменяла она пару лет назад пятый только десяток. В таком же возрасте не молодом и не старом большинство женщин дитё родить уже и не мечтали.
И вот как-то раз, в месяце осеннем сентябре, когда погода стояла на удивление светлая и чудесная, отправился Янка из дому по делам, а когда вернулся, то привёл он с собою некую странную бабушку. Вёл он её по тропке к их домику, за плечики согбенные бережно спутницу поддерживая, а когда довёл-таки её до крыльца, то вышедшей жонке вот что порассказал:
— Слушай-ка, Марта, надо нам эту вот бабку до утра у себя приютить. Как видишь, это нищенка. Сунулась она было за подаянием к Мартыньшу, да только этот негодяй прицыкнул на неё собак. Гляди — всё платье псы ей порвали! Если бы я палкой свору не отогнал, то пришлось бы старой плоховато.
— Хорошего дня, хозяюшка! — заулыбалась старушка Марте и даже ей закланялась, — Ох, и добрый же у тебя муж! Дай ему боженька всего наилучшего!
«Хм, тоже мне, добрый, — усмехнулась про себя женщина усталая. — Простоват он, это правда, а доброту ведь на хлеб не намажешь, да на рынке её не продашь».
Глянула она на старушку повнимательнее, и почему-то на сердце у неё тепло стало. Та-то маленькая такая была, совсем-совсем седая, а одета она оказалась хоть и в старое, но слишком уж яркое для нищенки платье. Юбка у бабули сей весёлой действительно оказалась порванной и требовала посему немедленного ремонта, ибо расхаживать в этаком отрепье старому человеку было негоже.
Особливо милостыньку выспрашивать у людишек-то божьих.
А надобно вам сказать, что правили Марземляндией тогда чёрные злые бароны, и весь местный народ притесняли они чисто безбожно. Местный, к примеру, барон, коего звали Францем, угнетал своих крепостных прямо невероятно. Можно даже сказать так, что он, собака этакая, просто-напросто лютовал, и шкуру с крестьян своих драл со всем мясом. По всему поэтому, злата-серебра с каменьями драгоценными да всяческих прочих богатств у Франца было аж навалом, а народишко его частенько и до скотского не дотягивал состояния. Немудрено, что от таковского гнёта да невзгод частым гостем в домишках ветхих был голод, и чтобы не протянуть ноги, бродили и стар и млад по окрестным дорогам с побиральною сумою.
— Ладно, веди, Янка, старую в дом, — сказала, наконец, Марта, над нищенкой бедной сжалившись, — Так и быть — юбку я ей заштопаю.
Заулыбалась бабуля ещё радостнее, речи сии приветливые услыхавши. И то — не особо ведь часто нищих в домах привечали. И слишком уж ругать за то людишек было нельзя: у самих бывало не находилось даже куска, и брюхо к хребту с голодухи аж приставало. Тут уж, как говорится, не до подачек с подаяниями — детишек лишь бы прокормить кое-как да себя в придачу пропитать бы.
Дом же у рыбака Яниса мало чем от прочих халуп отличался: был он низким, приземистым, в длину довольно вытянутым и деревянным. В одном конце проживали сами хозяева, а в противоположном конце находился кут, где обитала лошадка, коза, три курицы и красный петух-забияка… Крышей их дому солома служила уложенная, а на южную сторону выходило единственное махонькое оконце. У других же частенько в домах и вовсе окон никаких не бывало, потому что за каждое такое «роскошество» баронской власти побор особый выплачивать полагалось. Как, впрочем, и за трубу, и за пол дощатый. Поэтому большинство домиков марземляндских топились по-чёрному, а о деревянных полах никто даже и не мечтал: землю просто-напросто до каменного состояния они утаптывали, и в буквальном смысле этого слова на земелюшке проживали.
Вот так-то!
Привёл Янка бабку понравившуюся в дом и посадил её на лавчонку. И чует вдруг Марта — как-то странно от незнакомки попахивает. От многих нищих запашок тянул неприятный, ибо в их положении незавидном гигиену-то разводить не особенно и пристало. А тут принюхалась Марта носом своим вздёрнутым — а он у неё обонял здорово, — и удивилась она прямо очень. Ведь старушка не пахла даже, а чисто благоухала, ага! Вроде как жасмином от неё тянуло, черёмухой, мёдом, и всякоразными пахучими цветами…
Впрочем, запах сей был несильным, так что, к примеру, Янка как будто ничего особенного и не ощущал. Или значения не придавал чепухе этой на его взгляд маловажной.
Расселася старушенция возле плиты, довольно захихикала и песенку весёлую стала напевать. Попросила её Марта юбчонку с себя снять, чтобы заштопать её как надо, а Янку во двор она прогнала: давай, говорит, отсюда ступай — иди вон сетки свои починяй!
А у этих марземляндцев верховенство жён над мужьями было не в диковинку. Иной раз смотришь: детина без малого в сажень ростом — а местный народ всегда отличался своей высотою, — но жонка им вовсю-то командует, а иногда и ест его даже поедом… И что удивительно — редко кто из мужиков всерьёз-то огрызался. Хмыкнет, бывало, верзила обиженный этак невозмутимо, плечами слегка пожмёт, да и скажет беспечно: «Чего уж тут поделаешь!.. Делать-то вроде нечего. А-а! — махнёт он рукою, — дурная баба она и есть дурная, что с неё взять-то!»
После чего пойдёт да как баба ему велела, так всё и сделает в точности.
Вот и с Янисом было также. Марту свою он уважал, и характера её крутого чуток побаивался. Поэтому вышел он во двор тотчас и принялся кое-чего налаживать по хозяйству.
А где-то через полчасика сама уже хозяюшка из дому по воду выходит и говорит мужу почему-то шёпотом:
— Ты кого это, вахлак-недотёпа, в дом наш привёл? Старушонка-то умом явно тронутая! Говорит ну совсем же несвязно! Опасаюсь я с сумасшедшей бабкой под одной крышей спать.
Потопал Янка в дом, смотрит — точно! — старушка эта в юбчонке заштопанной по комнате кружится в странном танце, колодочку дубовую набере́мок она взяла, в платок Мартин её обмотала, и вроде как ребёночка заместо деревяги на руках своих представляет.
Ещё и напевает голосочком забавным, словно бы баюкая дитятю качаемую:
— Вот видишь, — вошедшая с ведром Марта мужу в спину тычет, — бабка-то с явным прибабахом! Гляди — колодку нашу словно сынка укачивает!
— Э-кхым! — громко прокашлялся Янка, внимание гостьи странной к себе привлекая, а потом её и спрашивает:- А что это, бабушка, у тебя на руках — никак ребёночек, а?
— Да-да! — отвечает та возбуждённо. — Это, дорогой Янис, мой сыночек! Видишь — на ручках моих он заснул. Люлечку бы ему… Нету у тебя случаем какой-нибудь люльки?
«И впрямь-то старуха рёхнулась, — почесал затылок Янка, — Ну и дела! Совсем ведь умишком она плохая…»
А сам бабуле не отвечает, а лишь головою отрицательно качает: нету, дескать, у меня люльки никакой, и где её взять, не ведаю я нисколько.
Заплакала тогда старушка безумная, да этак-то горько. Эх, запричитала она жалобно: негде моему сыночку приклонить головушку — один он во всём мире, одинёшенек!..
И до того слезливо она там причитала, что всколыхнула своим плачем горестные Мартины переживания. Вспомнила она вдруг сынка своего, кроху Зиедониса, умершего смертью безвременной во младенчестве, и обильными слезами аж залилася. И вот плачут две женщины эти разные, каждая о своём убивается, и от вида этих терзаний даже у сурового Яниса сердце в груди размочалилось.
— Послушай-ка, муженёк, — обратилась, всхлипывая, к супругу Марта, — а разве люлька от Зиедониса у тебя не осталася? Ты ж ведь, помнится, на чердак её отнёс, когда малютка наш помер — мы же хотели и второго родить ребёнка. А если она и сейчас ещё там, а? Давай-ка сходи, глянь, а если найдёшь, то неси её сюда. Авось бабка и успокоится тогда…
Делать нечего, что ж. Покряхтел мужик недовольно, но женину волю сполнил. Взял он лестницу, к стене её приставил, залез на чердак, глядь — ёлки-палки! — и впрямь ведь люлька берёзовая в уголке завалялася.
Взял он да в дом её и принёс, и без лишних слов к потолку подвесил.
Враз к бабуленции вернулось её веселье! Попросила она Марту наложить в люльку чего-нибудь помягче, потом уложила туда колоду и стала её укачивать.
Да ещё и звуки баюкальные забормотала в придачу.
— А скажи-ка, бабушка, — вздумалось вопросить тут Янке, — а разве у деревяшки этой дубовой имеется душа, а?
— Душа?.. — переспросила старая, а потом аж с лица она спала, — Ах ты ж, боженька, как же я об этом не подумала! Душа, душа… — и она принялась с безумным видом глазами окрест шарить, а потом как крикнет радостно: А, вот, нашла!!!
Да подскакивает прытко к оконцу их махонькому.
— Вот где душа сыночка моего летает! — воскликнула душевнобольная совершенно невменяемо. — И до чего же хорошая душа-то!..
Поглядел Янис на то оконце, а на нём слепень огромный в стёклышко бьётся. Видать, залетел днём в двери, а выхода из дому не нашёл. А бабуля эта слепня цоп — рукою его поймала и, в кулаке зажав, к уху своему поднесла.
— Да, добрая душа, — подтвердила она убеждённо, — Добрая и неуёмная. Как раз для моего сыночка и надобна ведь такая!
Отпустила бабка слепня на окно обратно и сызнова люльку качать принялась. Так почитай весь вечер от колыбельки с колодкой и не отошла она никуда. Правда, когда Марта к столу её позвала, то старушенция повечерять не отказалася. Покормили хозяева бабулю, чем бог послал, и стали они на ночлег укладываться.
— Давай-ка гостью на кровать положим, — предложила мужу Марта, — а сами на полу ляжем!
Что ж, тот оказался не против, а за. На то, говорит, мы и хозяева, чтобы гостей-то уваживать.
А как они легли, лучины в стенах позадував, то Янка бабулю опять, значит, спрашивает:
— Бабушка, а откуда ты родом и как тебя звать да величать? А то как-то неудобно получается: ты вон уже сколь долго у нас находишься, а о таковских важных вещах я спросить и не догадался.
— Я, сынок, местная, — отвечает ему бабка голоском ласковым. — Я тут жила всегда. А звать-то меня запоминаемо — Лаймою.
— Хорошее имечко, — улыбается в ответ хозяин, — как у богини счастья.
А потом сызнова старушку он пытает:
— А детушки у тебя, бабушка Лайма, имеются или нет?
— Как же! — говорит бедная больная. — А вон же сынишка мой Дундур в люлечке почивает!
— А ещё есть?
— Ага, — отвечает она, зевая, — на этой земле все мои детки, сыночек. За каждого из них сердце моё болит…
Не нашёлся Янка чего более-то спросить. Видит он — толку от этих разговоров чистый ноль. Прекратился разговор тогда сам собою, и накрыла головы людские липкая дремота.
А проснулись Янка с Мартою оттого, что петух за стенкою радостно этак закукарекал. И тут слышат они — да неужели? — никак младенец поблизости залился смехом? Прислушались хозяева — точно ребёнок смеётся! Именно смеётся, а не плачет…
Что, думают, ещё за чудеса?
Первою проворная Марта умом опомнилась. Подскочила она на ноги — да к люльке бегом. Наклонилася над колыбелькой, туда глянула и орёт прямо заполошенно:
— Гляди, муженёк — в люльке же ребёнок! Да красивый-то какой! Вай, боженьки!
Тут уж и неповоротливый Янис с пола подхватывается. Глянул и он в детинец, глазищи повыпучив — а там и впрямь мальчонка лежит упитанный! Лежит, значит, и смеётся.
Был он примерно в том же возрасте, в котором Зиедонис бедный помер: месячным где-то. Тело у него было толстое, соразмерное, голова круглая и щекастая, волосики светлые да кудрявые, а глаза голубые-голубые, словно небесная синь.
— А бабушка куда делась? — хватилась, наконец, Марта нищенки. — Дверь изнутри закрыта, а она будто сгинула! Вот же воистину чудеса!
Зыркнули они по сторонам — нигде старушки загадочной не видать. Постель, на которой она спала, аккуратно оказалась заправлена, а от самой странной гости не осталось и следа.
— И колодка тоже пропала! — восклицает недоумённо Янка.
— Смотри! — подскочила Марта к окошку. — А слепень-то сдох!
Переглянулись они в великом изумлении, и каждый из них, где стоял, там и сел: Марта на лавку возле окна, а Янка на кровать.
— А ведь это и в самом деле настоящая Лайма была! — произнесла после паузы Марта догадливо. — Она, Янка, — она самая!
И поняли они тут окончательно, что удостоила их своим посещением сама богиня Счастья!
Такое диво, поговаривают, редко, но в Марземляндии случалось.
Мудрые люди учили, что являлась эта земля ранее владением Лаймы, но истекли часы Вселенского Дня, настали часы Вселенской Ночи, поэтому уступила светлая Лайма бразды правления своей тёмной сестре — богине Мрака Маре. Нынче тут правит унылая и безрадостная Мара, поэтому и страну называют не Лаймоземией, как когда-то встарь, а Марземляндией.
Не любит богиня Мрака солнечного живого света, не по нраву ей лад и веселье. Чуть прояснеет небо над Марземляндией, засияет преярко солнышко наше красное, а старики опытные уже прорицают: завтра будет пасмурно, ибо Маре сделалось жарко, и она уже тучи сюда нагоняет.
И очень часто так оно, к сожалению, и случается.
А поскольку всё здесь пропитано мрачным духом богини Мары, то и народ в Марземляндии отравления им не избежал. Не кучно и дружно живёт здешний люд, а порознь, отдельными хуторами. Сила злой Мары их друг от дружки отталкивает и не позволяет меж собою им договариваться.
Да только не вечно правление богини Смерти! Не за горами уже, поговаривают, и Вселенский новый рассвет! Опять на земле этой властвовать будет Лайма. Передаст ей тогда сестрица уставшая вожжи земного правления, и переименуется Марземляндия сызнова в Лаймоземию!
…А сейчас вернёмся опять к Янке да Марте, которые нежданно-негаданно получили подарок бесценный от самой богини Счастья: долгожданного маленького сынка. Первым делом Марта козу побежала доить и напоила дитятю чудесного жирным молочком козочки Велты. Потом бросилась она в клеть: дай, думает, поскребу по сусекам, авось да мучицы чуток добуду для выпечки хлебушка. Приходит, смотрит — вай, боженьки! — полон ларь их большой аж доверху мукою! Живо замесила она тесто, пироги печь готовится, да радуется. «Спасибо тебе, милая Лайма! — мысленно богиню Добра она славит, — Век тебе буду я благодарна!»
А в это время и Янка с озера возвращается да тащит оттуда рыбы полную тачку. А рыбёшка-то не мелюзга какая-нибудь: тут тебе и лещи широкие, и плотва отборная, и увесистые щуки, а ещё судачищи колючие да окунищи пузатые.
— Гляди-ка, жена, — не может сдержать рыбак ликования, — каков уловец у меня знатный! Не иначе это сама Лайма в сеть их нагнала!
И пошли с тех пор дела у них в гору.
Янка на озере день-деньской пропадает, рыбку лавливает да продаёт её в городе, а Марта сынка Дундура пестует да поднимает его на ноги. Янка даже пить на радостях бросил, а то раньше хмельной этой отравой аж до самых бровей он наливался.
О том же, каким образом сынишка им достался, они никому вообще не сказывали, даже родным и друзьям. И то — кто же поверит в такие бредни про колодку их дубовую, ставшую вдруг младенцем, или про нищенкой представшую богиню Счастья, или про душу оконного слепня, в человеческом теле вдруг оказавшуюся? Они и сами порой в сиё диво почти не верили, а про чужих-то и говорить было нечего — полная ведь это ахинея!
Придумали они для прочих такую историю, что выкупили, дескать, этого мальчонку у горемыки некоего из дальних краёв. Тот, мол, концы не сводил с концами и порешил лишний один рот продать, поскольку ребят у него народилась аж целая прорва, и прокормить всех он просто не мог.
Такая торговля случалась тогда нередко, и все родичи и соседи сей версии враз поверили.
Так минул год, другой, третий, пятый…
Поделиться книгой: