Даже если ты уйдешь (СИ)

— Ты больная? — заорал на Эсми муж и она повернулась к нему и стала бить кулачками по груди, а он схватил ее за запястья и несколько раз прокричал ее имя прежде, чем она пришла в себя. — Эсми, твою мать!

— Что Эсми? Давно? Месяц? Два? Сколько?

— Успокойся, — стиснув зубы, прорычал он. — Устроила здесь концерт, дура!

— Я — дура? Ты изменяешь, а дура я? — выпалила она ему в лицо.

— Домой иди. Там поговорим, — приказал Имран.

— Ты думаешь я после этого вернусь в твой дом и буду жить с тобой?

Имран обвел взглядом зевак, которые все еще наблюдали за семейной драмой и зацепился с кем-то из толпы, рявкнув ему:

— Камеру убери. Убери!

Эти несколько секунд заминки дали возможность Эсми хотя бы немного прийти в себя. Рядом с Имраном больше не было Хабибы — видимо, убежала одеваться. Эсмигюль посмотрела на мужа и больше и поняла, что это последняя точка в череде бесконечных скандалов. Она поняла, что он ее больше не любит. Хуже всего — не уважает.

— Почему? — всхлипнула она, даже не заметив, что плачет.

Он пожал плечами и насупился.

— Потому что захотел.

— А как же я?

— А ты видела себя в зеркало? В кого ты превратилась?

Кто-то из женщин в толпе ахнул от этого заявления, посыпались проклятия на казахском и уйгурском, но он только поморщился.

Эсми не вытерпела. Подойдя ближе, она занесла руку и дала ему хлесткую пощечину в ответ на унижение. Имран сощурился, потер ладонью щеку и процедил сквозь зубы.

— Езжай домой. Поговорим там.

— Я поеду только, чтобы собрать вещи.

— Просто езжай уже, не еби мне мозг, — выплюнул Имран, развернулся и пошел в сторону своего магазина.

А Эсми осталась стоять. Слезы уже градом текли по лицу и она уже ничего перед собой не видела. Кто-то увел ее с этого места, а она поддалась незнакомке и последовала за ней. Через пять минут уже сидела окружении незнакомых женщин в бутике по продаже джинсов и пила воду из белой жестяной кружки.

— Бедняжка! Бедняжка! — жалели ее продавщицы. — А Хабибка не случайно с гонором. Ну девка.

— Надо уйти, — глухо, глядя в одну точку проговорила Эсми.

— Сейчас в себя придешь, мы тебя на такси посадим, — заявила ей полная женщина.

— Нет, я имею ввиду от него уйти…

— Ааа, — протянула она. — Ну если есть куда идти, то иди.

— Есть родители, — Эсми взмахнула влажным ресницами и посмотрела на нее так, будто ждала ее одобрения или еще одного совета.

— Дети есть?

— Да. Двойняшки. Мальчик и девочка, — всхлипнула Эсми, вспомнив о своих малышах.

— Ну вот, — вдруг улыбнулась незнакомка. — Родители есть, дети есть, здоровье есть! А все остальное, эээх, — махнула она рукой, — ерунда.

Придя в себя, Эсмигюль, попыталась сообразить, что теперь делать? Не то, чтобы она слушала первых встречных, но ее брак с Имраном себя изжил. Эсми понимала: он ее не любит. Потому что тот, кто любит никогда не унизит.

Открыв телефон, она нашла номер двоюродной сестры и позвонила ей, бормоча: “Сонечка, возьми трубку. Сонечка, возьми трубку”.

— Да-да, — нараспев произнесла Софья.

— Сонь, — голос предательски дрожал.

— Что случилось? — сестра сразу же отреагировала и Эсми снова дала слабину, расклеилась, расплакалась, рассказала обо всем.

— Гандон, — подытожила Соня, смакуя каждую букву в нехорошем слове. — Как тебе помочь?

— Я знаю, что ты на работе, но мне некого попросить. Родители на Иссык-Куле с Назимом…

— Что нужно?

— Детей из сада забрать. А дальше я что-нибудь придумаю.

На другом конце провода молчали — шел сложный мыслительный процесс, но Эсми знала: Соня в беде не бросит.

— Давай так: я отпрошусь, сгоняю на тачке за детьми и отвезу их к маме с папой.

— Да, — вздохнула она с облегчением. — Напишу воспитательнице, что ты придешь, потом соберу все, что смогу и приеду.

— Тебя забрать из этого гадюшника?

— Нет, я буду на машине. В конце концов, она тоже моя. Мы вместе покупали.

— Правильно. Но если что — я на старте.

— Я знаю, Сонечка. Спасибо большое, — поджав губу, Эсми пыталась звучать оптимистично, но играла она всегда плохо.

Доехав до такси до дома, Эсмигюль отворила калитку, во дворе было тихо. Свекровь в это время отдыхала у себя, а значит, надо было сделать все тихо. Свёкор …он все равно ничего в этой семье не решает — жена полностью подчинила его себе — такой характер. Войдя в дом, Эсми с порога окинула его богатое в понимании свекрови убранство. Массивная мебель, ковры к месту и нет, тяжелые портьеры — все это сейчас давило на нее. Невестка посмотрела на лестницу, которую драила руками позавчера, потому что Юлтуз считала, что ее надо мыть через день, бросила мимолетный взгляд на белоснежные шторы, что утюжила на выходных. Слишком много сил она отдала дому, в котором никогда не чувствовала себя своей. Лишь только она поднялась на ступеньку, как из кухни вышла мать Имрана и окликнула ее.

— Эсмигюль! Куда ты собралась? — она так быстро дошла до нее, что Эсми усмехнулась: обычно свекровь всем говорит, что у нее больные ноги и ей тяжело ходить. Юлтуз была женщиной среднего роста, полноватой и строгой. Вот и сейчас она смотрела на келин, сдвинув брови к переносице, а губы сжались в тонкую ниточку от которой стрелами отходили крохотные, но вполне видимые морщинки.

— Я пришла за вещами, апа (уйг. — мама. Так называют и родную мать, и свекровь), — ровно ответила она.

— Ты что устроила на рынке? Уятсыз! (Бессовестная). Как ты могла так опозорить мужа?! Меня опозорить?! — вскрикнула она, взмахнув рукой.

Глава 3. Я устала, я ухожу

— Ты что делаешь? — ахнула свекровь, когда Эсмигюль поймала ее руку в воздухе.

— Защищаюсь, — ровно ответила келин, хотя внутри бушевал ураган и тело дрожало от страха. Никогда Юлтуз не позволяла себе такого, а тут, похоже, из ума выжила. Женщина вырвала запястье из тисков и посмотрела на невестку со злостью.

— Позор! Какой позор! Вот ты и показала свое истинное лицо, Эсмигюль!

Эсмигюль сразу подумала, что кто-то из торговцев донес. Вряд ли Имран сам об этом рассказал. Она всегда выгораживала среднего сына, потому что любила его больше других. Даже когда он по глупости связался с другом, отдал ему все деньги на “бизнес” и попал по-крупному, Юлтуз все равно встала на сторону Имрана, обвинив во всех грехах того, кто его в это втянул. А то, что Имран взял предоплату со знакомых, которым пообещал машины из Америки и остался им должен, никого не волновало. Так он лишился двухкомнатной квартиры, которую родители подарили ему на свадьбу. Эсмигюль, как и подобает восточной келин последовала за ним с двумя детьми. Им на тот момент только исполнился год. И за эти двенадцать месяцев материнства она вымоталась настолько, что была согласна жить со свекрами — может, станет хоть чуточку легче. Не стало. В доме царили свои порядки, а Юлтуз, получив в распоряжение неработающую невестку, решила поступить с ней так, как когда-то поступила с ней ее свекровь. Готовь на всех, убирай двухэтажный дом, встречай многочисленных гостей и будь благодарна, что тебя с детьми приютили. И Эсмигюль готовила, убирала, встреча гостей и…нет-нет да просила мужа съехать на квартиру. Он сначала обещал: потерпи годик, встану снова на ноги и снимем жилье. И год растянулся еще на три года. Все переживания Эсми хранила внутри, потому что ее, как и миллион восточных девочек, так воспитали с детства: попадая в семью мужа, ты становишься ее частью, живя с его родителями, ты уважаешь и почитаешь их, делаешь то, что попросят, занимаешься хозяйством. А еще не выносишь сор из избы и не жалуешься маме с папой, потому что брак — это святое.

Только Эсми было уже тяжело молчать. Нет-нет да проскальзывали замечания свекрови, что дети слишком шумные, везде бегают, почему-то часто болеют — может, это мать за ними плохо смотрит. А как им не болеть, если они ходят в детский сад и приносят оттуда вирусы? А то, что бегают и шумят — так они просто дети. Здоровые, нормальные дети. Ко всему, Юлтуз стала попрекать Эсми тем, что она сидит дома, пока Имран работает, чтобы содержать всю семью.

“Вот я в твои годы на барахолку пошла, чтобы всех прокормить. В 90-х только благодаря ей выжили и поднялись. А ты без дела сидишь. Зачем тогда училась?”, - твердила свекровь.

Эсми бы с радостью убежала на работу, да только без опыта ее не брали, а после декрета она чувствовала себя глупой и отставшей. Но у Эсмигюль был другой дар: она прекрасно готовила и все в ее руках спорилось, всё получалось вкусным. А те, кто пробовал ее самсу, манты, лагман, всегда говорили по-уйгурски, что у нее “сладкие руки”. Эсмигюль начала делать выпечку для многочисленных уйгурских мероприятий: свадеб, поминок, “праздников колыбели”. После два магазина стали заказывать у нее самсу и каждое утро она вставала в половине пятого, чтобы успеть все приготовить и не мозолить глаза свекрови на кухне. Благо, ее выручала большая круглая чудо-печка — подарок мамы на восьмое марта.

И все равно в глазах Юлтуз Эсмигюль была не достойна ее сына. А теперь еще и опозорила.

— Откуда вы знаете? Имран сказал?

Она удивилась, что голос звучал ровно, без надрыва. Однако все просто: после эмоционального всплеска она была опустошена, разбита и сил уже не осталось.

— Нет Имрана. Мне прислали видео, как ты кричишь на глазах у толпы! Ты с ума сошла? Все, кто меня там знает, теперь смеются. Ты знаешь, что его сейчас начнут показывать друг другу. Ты опозорила себя, своего мужа, меня!

Эсми прикрыла веки и вцепилась в перила. Голова кружилась, резко затошнило. Она вспомнила, как муж крикнул кому-то убирать камеру. Это было уже после того, как она ударила его любовницу или после?

— Если вы все видели, то поняли, наверное, что Имран изменил мне. Он делал это в вашем бутике. В примерочной. С вашей продавщицей, которую вы так хвалили.

Губы свекрови задрожали и презрительно искривились. Она побледнела, но отнюдь не из-за правды (и так уже увидела вертихвостку в одном бюстгальтере), а от того, что у невестки прорезался голос, но при этом она была совершенно спокойна.

— Даже если так, — неожиданно заявила она, — кто дал тебе право так себя вести? Ругаться с мужем на глазах толпы? Где твое воспитание? Нет его, нет! — сокрушалась Юлтуз, размахивая руками.

— Вы себя сейчас слышите? — покачала головой Эсми и коснулась рукой лба. — Вы считаете, я должна была молчать после того, что увидела? А я видела их своими глазами. Слышала, как он её…

— Хватит! — заткнула свою келин Юлтуз и в это время дверь в дом открылась, а на пороге стоял злой Имран.

— Приехала все-таки, — усмехнулся и бросил ключи от машины на высокую тумбу в холле.

— Я за вещами.

— Уходишь? — спросил он, спрятав руки в карманы брюк. Он смотрел на жену снизу вверх, так как она стояла на лестнице. Они буравили друг друга взглядами, пока Эсми не подтвердила:

— Ухожу. Устала. Дети будут жить со мной, — предупредила она, понимая, что они-то ему не интересны. Он редко проводил с ними время и они уже привыкли к тому, что папа есть, но он всегда на работе.

— И куда ты с ними пойдешь?

— Куда угодно, только бы подальше от тебя. Ты пахнешь дешевыми духами своей шлюхи. Меня от тебя тошнит.

— А меня тошнит от твоего вечно недовольного лица. Поэтому — иди. Только даже если ты уйдешь, кому ты нужна с двумя детьми?

— Ну тебе, как я вижу, ни я ни родные дети больше не нужны, раз ты уже в открытую трахаешь шлюху.

— Эсмигюль! — громко ахнула свекровь. — Что за язык у тебя дурной! Не мудрая ты, не мудрая!

— Мудрость — по-вашему терпеть измены мужа? — повернув голову, она с вызовом посмотрела на свекровь. — Спасибо, но нет. И ваше отношение у меня уже вот где, — она поднесла ребро ладони к горлу.

— Ах ты…

— Апа, мы сами разберемся, — пресек мать Имран.

— Разобрались уже, — Юлтуз и не думала уходить, наоборот, ей хотелось высказаться, — Теперь весь “жут” (уйг. — община по национальному признаку)* будет говорить, какая у меня сноха невоспитанная, — притворно заплакав без слез, она схватилась за сердце. — Какой позор! Имран, ну что ты стоишь? Не видишь, мне плохо? У меня давление!

Вздохнув и метнув на жену последний красноречивый взгляд, мужчина подошел к матери, взял ее под руку и отвел на диван. Эсми все еще стояла на лестнице и слышала причитания свекрови:

— Говорила тебе, рано ты женился, рано! Надо было еще походить, погулять, посмотреть. Нет, ты же не хотел слушать, купился на ее красоту! А теперь смотри — молодость прошла, красота увяла, гонор появился — слова не скажи! Я ей одно слово — она мне десять. Я ей одно — она мне десять.

— Я вас понял, апа, — мрачно выдавил Имран.

— И проблемы у тебя все пошли, когда она появилась. Потому что ей только одно надо было: деньги, деньги, деньги, квартира! Оооой, плохо мне, плохо! Вызывай скорую! — женщина легла на диванную подушку, приложила ладонь ко лбу и закатила глаза.

Эсми лишь усмехнулась: ну вот с лица Юлтуз и слетела маска, вот она и выговорилась.

СПРАВКА: Где бы ни проживали уйгуры, они создают местную общину — жут. В каждой общине выбирают главу — старосту. Он является главным организатором всех мероприятий в общине, включая ритуальные: свадьбы, обрезание, поминки и так далее.

Глава 4. Кровь за кровь

Собрала все самое необходимое в один большой чемодан. Больше получилось детских вещей на конец лета и осень, а зимние решила забрать потом. В отдельный пакет сложила любимые игрушки детей. Весь свой скарб Эсми спустила со второго этажа сама. На кухне осталась ее чудо-печка и кое-что из утвари, которую она брала для работы. Мелькнула мысль, что надо позвонить в магазины и предупредить, что завтра-послезавтра самсы не будет. А дальше она что-нибудь придумает.

Внизу никого не было, да и скорая к свекрови не приезжала. Значит, не поднялось у нее давление. Сложив все у двери, Эсми посмотрела на тумбу, куда Имран бросил ключи, но там их не оказалось. Она посмотрела в выдвижных ящиках — пусто.

— Что ищешь?

Эсмигюль обернулась и увидела на лестнице свекровь и свекра. Она смотрела недобро, он насупившись. Эсми думала, что у них вроде хорошие отношения: внуков он любил, еду ее хвалил, был немного отшельником. В девяностых и нулевых работал дальнобойщиком, потом ездил с женой за товаром в Китай и Турцию. Юлтуз всегда кичилась тем, что без нее он бы пропал.

— Ключи от машины.

— Имран уехал на ней, — заявила свекровь. — И с чего ты взяла, что можешь ее взять?

Глаза Эсми вспыхнули, губы сжались.

— Это наша машина, мои родители дарили деньги, чтобы мы купили ее после того, как Имран всё продал.

— Она оформлена на Имрана, — Юлтуз и об этом знала. — Значит, это его машина.

Свекор махнул рукой и снова поднялся на второй этаж. Эсмигюль смотрела на Юлтуз не моргая. Удивительно, как они еще продержались три года под одной крышей. Не успела она войти в этот дом, как свекровь ей сказала, что отныне кухня и быт — ее зона ответственности. Эсми, которой с детства были привиты традиционные ценности, это понимала, но в итоге сама себя загнала. И вот итог.

— Хорошо, я позвоню брату, — ответила она сухо, отвернулась от свекрови и набрала Равиля. Для Сони он был сводным, для Эсми — двоюродным. Все они росли вместе и были близки.

— М-да, Эсмигюль, — с нажимом произнесла Юлтуз. — Ошиблись мы в тебе, ошиблись.