Помоги проекту - поделись книгой:
— То, в чем ты сейчас меня упрекаешь… — он поглядел на Элю с удивленным презрением. Его смели в чем-то упрекать — это было странно и ни с чем не сообразно.
Эля тут же трусливо заторопилась:
— Я тебя не упрекаю…
— Если с моей матерью что-то случится, за ней станет ухаживать моя жена, — с полным сознанием своего морального превосходства объявил отец.
Элю передернуло. Ему даже в голову не приходит сказать, что он будет ухаживать сам.
— Мы собираемся жить так, как удобно нам. С «общим котлом» пора заканчивать, вы с Ярославом тоже можете в дальнейшем жить как вам угодно…
Это что — одолжение?
— Если бабушка захочет быть с нами, то я… готов ее содержать. Наш семейный кошелек я, конечно, в ее руках не оставлю, и темперамент свой проявлять не позволю… У моей матери есть лишь одно стремление — стремление к власти, — словно в порыве откровенности объявил он Элине и тяжко вздохнул, — Мне, конечно, придется ее ОБУЗДАТЬ, — он самодовольно и предвкушающе улыбнулся. — А с тобой я готов заключить соглашение. Если ты не будешь вмешиваться в мои отношения с твоей бабушкой и прекратишь всю эту историю с продажей квартиры, я готов написать завещание. Нет, не в твою пользу, не рассчитывай. В пользу Ярослава.
Элина поглядела на отца долгим изумленным взглядом. Она просто не поняла. Что значит — не вмешиваться? Какое завещание? На что она не должна рассчитывать? Что за бред он несет?
— Если же ты будешь настаивать на продаже квартиры — пожалуйста. Разъедемся, и можешь быть уверена, я навсегда забуду как о тебе, так и о твоем сыне.
Кто б сомневался?
— Но учти… У меня много работы, — отец снова поглядел на компьютер со статьей и прячущейся под ней игрой, — Тебе придется самой искать покупателей, оформлять и оплачивать документы, нотариусов, залоги за обе квартиры. А главное, ты должна будешь найти квартиру, которая меня устроит. Не рассчитывай, что я соглашусь на первую попавшуюся. Обязательно сталинка, с высокими потолками, не меньше, чем три комнаты, в центре. Безусловно, с полным ремонтом. Сразу скажу тебе, квартира, которая меня устроит, по сегодняшним ценам будет стоить не менее шестидесяти-семидесяти тысяч долларов…
— Ты больше не пытаешься купить мою двухкомнатную за две тысячи. Теперь ты хочешь, чтобы я купила тебе квартиру на десять тысяч дороже, чем твоя нынешняя. — глухо сказала Эля.
Отец резко поднялся из кресла, давая понять, что аудиенция окончена.
— Если бы вы с бабушкой с самого начала меньше думали о деньгах, все могло сложиться по-другому, — сухо обронил отец, — Будь любезна, в ближайшее время сообщи мне, что ты выбираешь.
— Я сообщу, — Эля вышла из кабинета.
Из темной бабушкиной спальни слышалось шумное старческое дыхание. Бабушка уже спала и еще не догадывалась, что прямо с утра ее начнут обуздывать. За другой дверью, в бывшей ее, Элиной, комнате, нетерпеливо переминалась достойная супруга, ожидая, пока Эля уйдет, чтобы спокойно, без помех обсудить меры против его подлой дочери и не менее подлой матери. Что ж, Эля не будет им мешать.
…Стремительно несущиеся рваные тучи расчертили сверкающую монету луны. Ветер истошно свистал в узких бойницах древнего замка, и как злой пес, трепал зубчатые флаги на башнях. Ловчие псы на псарне протяжно выли, запрокидывая острые морды к равнодушным ночным небесам, и глухо бряцали цепями фамильные призраки в мрачных сводчатых подвалах, когда жуткий багровый блик полыхнул из-под черепичной кровли замка. Зловещая горбатая тень мачехи-ведьмы проступила на темном, как преисподняя, стрельчатом окне, длинный крючковатый нос нависал над страшным, бурлящим котлом, и черный ворон бил крылами, следя, как поспевает колдовское варево, что должно погубить падчерицу-принцессу.
Но ведьма опоздала, опоздала, опоздала! Потому что король-отец уже сам изгнал дочь из своего сердца и своего замка, не сойдясь с ней по вопросу имущественных прав на замковые подземелья и наличествующего в них инвентаря, а именно: топора, дыбы, палача по 1-й штуке каждого, а также узников в неучтенном количестве.
И теперь Его Величество во всем величии указует дочери перстом на дверь, попутно подсчитывая, не удастся ли возместить затраты на ее королевское воспитание. Ну скажем, если в апартаменты принцессы пустить постояльцев, а обращенных в лебедей двенадцать братьев откормить и под Рождество продать на вес?..
А ветер-злодей все швыряет изгнаннице в лицо выбившиеся из-под короны пряди, и рвет шитый золотом подол, и гнусно скрипит за спиной замковый подъемный мост, навсегда отрезая дорогу обратно.
Эля поддернула чересчур широкие домашние джинсы. Воображение, однако. В сочетании с литературной традицией.
Она распахнула дверь отцовской квартиры, чтобы тут же очутится в своей.
И не так уж она и плоха, ее квартирка, чтоб всего две тысячи предлагать! Семь лет назад они были просто счастливы, комната за комнатой откупая нынешнюю Элину квартиру у наследников умершего старичка-соседа! Теперь вся гигантская бывшая коммуналка принадлежала им, одной семье! Эля выйдет замуж за Виктора, молодые въедут в свое, собственное жилье — отделенное от квартиры Элиных родителей всего лишь стенкой. Мечта любой девушки — и замужем, и дома! Мешать молодым никто не станет, и в то же время Эля сможет ухаживать… Не за мамой, нет. Мама уже тогда болела, но ничто еще не предвещало, что она сляжет и вскоре умрет. И не за дедом с бабушкой — теоретически Эля понимала, что те уже не молоды, но энергии у них пока хватало на целый полк бабушек-дедушек. Ухаживать она должна была за отцом. Маме тяжело, бабушка не вечна, а его нельзя оставлять одного. Он так занят: кто-то должен гладить ему рубашки и жарить оладушки!
Мамы уже нет, деда тоже, и Виктора нет. А отца на самом деле никогда и не было. Просто они с бабушкой раньше этого не замечали.
Эля тихонько скользнула в комнату. Наклонилась над кроваткой. Яська спал, одеяло ровно поднималось и опускалось. Сопит: нежный, уютный, в пижамке с мишками сам как плюшевый мишка. Совершенно беспомощный и беззащитный. Дуры все Белоснежки и Золушки: им не из-за чего было переживать, они ни за кого не отвечали, кроме самих себя. А что такое отвечать лишь за себя? Проще простого!
В носу у Эли защипало, в глазах стало горячо. Эля быстро вытерла со щеки тяжелую слезищу — еще на Яську капнет, разбудит. Медленно села на палас у Яськиного дивана, бездумно не отрывая глаз от зеленой елочной лапы с болтающейся на ней конфетой. Всхлипывая, стянула конфету с елки, и давясь слезами, запихала в рот. Поглядела на часы — стрелки стояли на двенадцати.
— С Рождеством, — прошептала она. — С Рождеством нового века нас всех!
Глава 3
— Слушай, — после долгого молчания сказала Эля, катая по тарелке маринованный огурец, — Я тебе перед Новым годом зарплату отдавала — от нее что-нибудь осталось?
Бабушкина спина дрогнула, она минуту еще стояла, следя, как коричневая кофейная накипь медленно поднимается в турке. Выключила газ, обернулась и поглядела на Элю настороженно. Раньше Эля никогда не видела у своей самоуверенной бабушки этого затравленного выражения. Она попыталась сообразить, когда же это новое выражение сменило давно привычную и обычно такую раздражающую бабушкину властность.
— Почти все осталось, мы эти дни новогодние остатки доедали, — бабушка сморщилась, вспоминая тягостный Новый год — сморщилась так похоже на своего сына, что Эле стало неприятно. — Если твой отец соблаговолит наконец отдать свою долю, я через пару дней схожу на рынок за мясом.
— Не соблаговолит.
Замялась: рассказывать — не рассказывать? Жалко бабку…
— Они сказали, что теперь будут вести свое хозяйство.
— Они вообще рассудок потеряли, — сухо поджав губы, фыркнула бабушка, — Ничего, я приведу твоего отца в чувство! Ребенок должен голодать, чтобы его стерва себе очередную шубу покупала.
— По-моему, ребенок не за его счет живет. — скрипучим от злобы голосом сказала Эля. Никакой жалости больше не было, внутри стало горячо от обиды. — По-моему, это я пашу на трех работах, чтобы у Яськи все было.
— Да! И я видеть не могу, как ты мучаешься! У тебя нормальных брюк нет, задницу прикрыть! Я ему сто раз говорила, он обязан…
— Ты бы меньше говорила! Меньше бы ты лезла! — Эля сорвалась на крик, — Может тогда твой сыночек не вытирал бы об меня ноги, в полной уверенности, что он меня всю жизнь содержит!
— Перестань орать! Что у тебя за отвратительная манера появилась, по любому случаю глотку драть! Содержал он тебя, как же! Ты родилась, когда им с твоей мамой, земля ей пухом, было по 19 лет! А прилично зарабатывать он начал, дай бог, чтоб три года назад… От его женитьбы на маме до его докторской диссертации, не говоря уж о маминой болезни — я перла на своем горбу! И даже эта проклятая квартира, из-за которой он воду варит…
— Квартира полностью принадлежит ему, — перебила ее Эля.
— Квартиру я унаследовала еще от своих родителей…
Эля поглядела на нее устало. Это тяжело — бабушкина абсолютная убежденность, что все в мире обстоит именно так, как она считает удобным и правильным.
— Ты унаследовала нашу предыдущую квартиру. А вот эту… — для наглядности Эля потыкала пальцем в стенку своей кухни, за которой и находилась квартира отца. Наивная бабушка все еще считала ее своей. — Мы получили взамен, когда наш старый дом та фирма откупила.
— Не надо пересказывать всем известные вещи! Даже если ему теперь принадлежит половина, пятьдесят процентов все равно мои, я на свою долю ему дарственную не делала.
— Дарственную делала фирма, — вздохнула Эля. — Помнишь, они тогда сказали, что им проще передать нам новую квартиры по дарственной и еще спросили: на чье имя оформлять? А ты сразу, не задумываясь выпалила: на сына!
— Ну и что? — все с тем же безмятежным детским спокойствием переспросила бабушка, наливая себе кофе, — Если дарственная на него — я больше и прав никаких не имею? — и она усмехнулась, поглядывая на Элю с ироническим превосходством.
— Боже мой! — Эле захотелось запустить в бабушку кофеваркой, лишь бы как-то развеять ее непробиваемую самоуверенность, — Ничего ты не имеешь! Это дарственная, понимаешь! Дар-ствен-на-я! Все, что он получил по дарственной, принадлежит только ему! И плевать на то, что предыдущая квартира была твоя! А эта — его! Раз ты согласилась тогда оформить по дарственной. Бегала тут и твердила, как это замечательно: когда ты помрешь, мальчику не придется возиться с оформлением документов. А мальчик не собирается ждать, пока ты помрешь! — Эля чувствовала, что остановиться она уже не может, ее охватило злобное, мстительное чувство. Пусть эта дура старая наконец осознает, что представляет собой ее драгоценный сыночек, которому она сама всю жизнь под ноги стелилась и всех подкладывала: и деда, и маму, и Элю, и Элину семейную жизнь, и даже Яську, — Мама умерла, ухаживать за ней больше не нужно. Готовить ему новая жена может, так что ты свободна, ясно? На свою долю квартиры можешь не рассчитывать, жить с ним он тебе разрешает, только он тебя «обуздает»…
— Что он сделает? — странным голосом сказала бабка.
Эля быстро глянула ей в лицо. Она никогда не видела избитых собак, но была уверена: именно такая покорная боль стоит в их глазах, когда они жмутся к земле, испуганно косясь на хозяйскую палку. Злоба схлынула, сменяясь невыносимым стыдом — господи, ну зачем же она… Надо было что-то придумать…
— Обуздает… — пробормотала она, отводя глаза. — К этому с самого начала шло. — глуша стыд, она снова позволила злости овладеть собой, — На что ты рассчитывала?
— Я рассчитывала, что вырастила человека! — захлебываясь слезами, прокричала бабушка.
— Чтоб вырастить человека, надо растить его как человека, а ты поклоняться ему, как боженьке, и всех заставляла!
Эля осеклась. В общем коридоре гулко хлопнула дверь и послышался уверенный, хозяйский топот двух пар ног. Хрипловатый голос немолодой женщины весело сказал что-то неразборчивое. Отец ответил….
Эля вдруг поняла, что сидит, сжавшись в комок и втянув шею в ворот махрового халата. Она заставила себя расправить плечи и быстро покосилась на бабушку. Та сидела с очень прямой спиной, и пристально глядела в проем кухонной двери, туда, где за поворотом коридора находились отец и его жена. И от ее взгляда стены вполне могли завалиться и погрести их под собой.
«Не самый плохой вариант», — отстраненно подумала Эля.
— Саша не мог до такого додуматься. Это его стерва затеяла — обуздывать она меня собралась, — процедила бабка и стремительно вскочив, кинулась к дверям.
В последнюю секунду Эля успела повиснуть у нее на локте.
— Не позорься, — пропыхтела Эля. Она представила, как бабушка сейчас на всех порах вырвется в коридор, волоча ее за собой. Брезгливый взгляд отца, а на физиономии его жены выражение оскорбленной невинности, сквозь которое так и брызжет неудержимое торжество. Эля изо всех сил уперлась пятками в щелястый кухонный пол.
— Отпусти меня, — прохрипела бабушка.
Слава богу, дыхание у нее перехватило, Эля ужасно боялась, что бабка начнет орать.
Щелкнул замок, общая для двух квартир входная дверь хлопнула.
Бабушка дернула локтем, едва не опрокинув Элю на пол, выскочила в коридор, схватилась за замок… Удержать ее казалось невозможным.
— Давай-давай, — бросила Эля ей в спину, — Поори на лестнице, повесели соседей.
Бабушкины пальцы с опухшими суставами замерли на собачке замка. Она молча постояла у двери, потом ткнулась лбом в холодный металл засова. В коридоре стояла тишина, лишь полные бабушкины плечи тяжело вздрагивали.
— Перестань, — сухо бросила Эля. В этот момент она ненавидела всех. Отца и его жену. Саму бабку, которая своей бездумной любовью сдала отцу их всех. Себя, за свою беспомощность. Мама, ну зачем ты?… Что за дурацкая манера умирать! И почему как только тебя не стало, вся эта вроде бы семья мгновенно превратилась даже не в гадюшник — в дерьмовник какой-то!
— Хватит уже, — она хотела прикоснуться к бабкиному плечу и не смогла, — Ты же не одна. Будешь с нами жить, я, конечно, не такая крутая, как он, но ведь зарабатываю.
Не дожидаясь ответа, она повернулась и ушла в комнату. Яська дрых, совсем по-младенчески посапывая, влажный под слишком теплым одеялом. Он не хотел вылезать из постели, куксился и досыпал на ходу, пока Эля как оловянного солдатика переставляла его из туалета в ванную, а из ванной обратно в комнату — паковать в штанишки и свитера. Все это время бабушка с мертвым, окаменевшим лицом неподвижно сидела у стола. Эля тихо радовалась, что Яська с утра слишком сонный, чтобы начать со всегдашней настырностью выяснять, почему бабушка такая странная.
Торопливо поглядывая на часы, Эля помогла Яське застегнуть ботинки, зашнуровала шапку и почти бегом выволокла его на лестницу. Это бабушка у нас может уйти в переживания, как в штопор, а ей не положено! Ей о работе думать надо — обо всех ее работах сразу. Сейчас она ни одной потерять не может, ни в коем случае! Она теперь отвечает не только за Яську, но и за бабульку тоже, и никуда от этой ответственности не денешься.
Волоча Яську сквозь темное утро, скользя на покрытом смерзшимся снегом тротуару, Эля крутила в голове вчерашний разговор. Ей вдруг неожиданно стало весело — так что сквозь стиснутые зубы время от времени прорывался истерический злой смешок. Она ведь сразу и не поняла — а папаня-то ей взятку предложил. Правда, не слишком обременительную — с отсроченным действием. Надо же, завещание он составит. Неужели так хочется бабку «куращать и низводить», Карлсон ты наш? Не-ет, бабку надо изымать, пока и ее закапывать не пришлось.
Сонный Ясь поскользнулся на льду и удержался, только повиснув у Эли на руке. Эля посмотрела на него и сильно, до боли прикусила губу. Она собирается послать отца с его завещанием на фиг и навсегда лишить Яську даже надежды стать обладателем громадной четырехкомнатной квартиры в центре города. Ради бабушки, которая по большому счету сама виновата в своей нынешней беде. Нет, бабушка не заслужила того, что сейчас делал с ней отец, но именно она вбила ему в голову, что он суть вечная ценность, великий ученый, что все во имя его и для блага его. Она отдала ему все, что было у семьи, и если бы не почти случайность, что им тогда удалось выкупить после умершего соседа его смежную двухкомнатную… Эля чуть не застонала от ужаса…
Вот тогда был бы форменный кошмар. Они все — в квартире, бабушкиной дуростью полностью принадлежащей отцу. В его власти, под угрозой в любую секунду вместе с Яськой отправиться на все четыре стороны, в коробку под мостом.
Если она согласится сохранить нынешнее положение вещей, он будет держать их всех на коротком поводке, угрожая в любую минуту отменить завещание — и так долгие, долгие годы. И в конце концов отменит! Так его супруга и позволит, чтоб квартира уплыла у нее из рук.
И впрямь заняться покупкой квартиры для него? Эля представила, как отец объявляет, когда он может осмотреть очередную квартиру, в последнюю минуту все отменяет, назначает снова, и в конце концов с брезгливой миной объясняет, что в подобном сарае жить не станет. И так раз за разом. Да чтоб купить ему такую квартиру, как он хочет, ей придется из своей доли половину отдать — и какой тогда смысл продавать все вместе! Но ведь продать Элину территорию отдельно совершенно нереально — кто согласиться купить проходную квартиру, через которую постоянно, утром и вечером, курсируют соседи?
— Мама, у меня голова застряла! — глухо, будто в кувшин, пробубнил Ясь.
Эля вздрогнула и изумленно опустила глаза. Она стояла, держась за снятые рукава вывернутого наизнанку Яськиного свитера. Тугой ворот плотно охватывал голову ребенка. Ясь был практически раздет — ни зимней куртки, ни сапог. Эля коротко подавилась воздухом:
— Господи, что я делаю!
— Свитер с меня снимаешь! Тяни, мама! — сквозь плотную вязку прогудел Яська и задергался, пытаясь выбраться из воротника.
Эля потерянно огляделась по сторонам. Тусклая электрическая лампочка освещала ряды узеньких шкафчиков с полустертыми картинками на разболтанных дверцах. Яськина куртка аккуратно висела на крючке. Эля с силой дернула, высвобождая Яську из плена свитера. Поглядела на стоящие под шкафчиком Яськины зимние сапожки.
— Ясь, а ты что, сам разделся? — Эля мучительно пыталась вспомнить, как и когда они успели добраться до детского садика.
— Мам, — склонив голову к плечу, Ясь поглядел на Элю как на умственно отсталую, — Ты меня раздела!
— Да? — растерянно переспросила Эля, механически складывая теплый свитер, — Ладно, иди в группу. Завтракать без капризов, пожалуйста! Если кто-то из детей будет чихать или кашлять — ты от него подальше. Не хватало только сейчас заболеть.
Если Яська опять занавесится соплями и придется сидеть с ним дома, она не вытянет. Эля стремительно сбежала по лестнице. Надо было торопиться, может, она и втиснется в троллейбус, а то даже с тремя работами постоянных переездов маршруткой их бюджет не выдержит.
Глава 4
Оскальзываясь на слежавшемся снеговом насте, Эля скатилась к проспекту и действительно успела отчаянным усилием ввинтиться в набитый троллейбус. Даже удалось забиться в уголок возле двери, где Элю почти не толкали. Троллейбус тронулся, плавно покачиваясь. Если проскочит раньше утренней пробки, Эля еще до занятий закончит и распечатает шефов регламент. Тогда шеф отпустит ее пораньше, она заберет Яся из садика и успеет перекусить до занятий с учениками. А, черт, она же еще с бухгалтером договорилась пересечься… Тем более надо торопиться. Эля снова нетерпеливо покосилась на часы.
— Куда вы лезете, дайте выйти! — послышался визгливый женский голос.
Эля тут же успокоилась — значит, точно успевает. Поперек людского потока в троллейбуса тяжело заскакивал Старый Пони. Как всегда, минута в минут, и как всегда, ничего не видя вокруг себя, профессор Понин утвердился на ступеньке у раздвижных дверей.
Троллейбус подкатил к следующей остановке. Старый Пони вытянул складчатую ящериную шею, высунул голову из дверей троллейбуса и придирчиво оглядел остановку. Отрицательно помотал желто-прозрачными, нетопыриными ушами — не подходит! — и по черепашьи втянул голову обратно.
— Во придурок! — охнул кто-то.
Растолкав толпу, за спиной у старика нарисовалась юная девица со смутно знакомым личиком.
— Извините, профессор. До университета еще три остановки. Я скажу, когда выходить!
Эля усмехнулась с равнодушным сочувствием — наивное доброе дитя, первый курс, наверное.
— Профессор, вы слышите? — настырная барышня потеребила неподвижного Понина за плечо.
Голова на тощей шее развернулась и шуршащий, будто на заезженной пластинке голос прошелестел:
— Контрольные — лаборанту, отработки — к ассистенту, пересдачи — с разрешения декана, опоздавших в аудиторию не допускаю, — Пронин так же замедленно развернулся обратно и снова высунулся в дверь — обзирать следующую остановку.
Троллейбус подкатил к высокому стеклянному зданию университета. Эля подождала за спиной у Понина, пока тот опознает остановку и тяжело сползет со ступеньки, обогнула профессора по широкой дуге — не дай бог, привяжется с разговорами, тогда она точно ничего не успеет. Нырнула в стеклянную дверь. Привычно порадовавшись, что работает на пятом, а не на двенадцатом этаже, затопала наверх мимо как всегда выключенных лифтов.
— Элина Александровна!
Эля внутренне вздохнула. Встреча с деканом в начале рабочего дня — не к добру. Впрочем, в середине и в конце — тоже.
— Как праздники провели? — улыбаясь сладковатой, как запах подгнившей мертвечины, улыбкой, поинтересовался декан.
Поделиться книгой: