Японская война. 1904

Врангель усмехнулся еще злее и довольнее.

— Не хочет он! — барон треснул по плечу своего товарища. — До вечера, господин полковник.

— До вечера, — я попрощался и проводил взглядом удаляющуюся кавалькаду.

Вот и поговорили.

После общения с медиками и казаками мне нужно было подумать, и я уже при свете дня осмотрел и прошелся по нашим позициям. Вылезло несколько новых деталей. Во-первых, островов на реке оказалось не три — столько было только в лоб перед нашей позицией, а так вся Ялу словно бы состояла из заросших кусочков суши и огибающих их быстрых водных потоков. Во-вторых, на нашем левом фланге нашлась еще одна река. Айхэ впадала в Ялу, как бы прикрывая нас с этой стороны, вот только ощущение это было обманчивым. Даже я с высоты видел сразу несколько бродов, а сколько их на самом деле, где можно перевести хоть полк, хоть целую дивизию? Возможно, даже с артиллерией…

Итого линия фронта, где с корейской стороны стояла деревня Ыйджу, а с нашей — Тюренчен, составляла около 16 километров. Еще не меньше стоило бы держать под контролем вдоль Айхэ. Много на один наш корпус для того, чтобы рассчитывать всерьез остановить японцев. Впрочем, подкрепления подходили, и за месяц до начала боевых действий можно было рассчитывать набрать почти полные штаты. А главное, раскинуть нормально свои дозоры, чтобы точно знать, где и какой ждать атаки.

А то… С моей сопки было видно неглубокие окопы главных позиций и прикрытые лишь спереди батареи, стоящие к ним почти вплотную на открытой стороне холмов. А уж про какие-то посты с той стороны реки и вовсе речи не шло. Раз в несколько часов разъезд, и все… Впрочем, может, разведчики на то и разведчики, что их не так просто заметить, и на самом деле все хорошо? Мое настроение немного улучшилось, и я стал ждать вечерней инспекции даже с некоторой надеждой.

* * *

Зря!

В семь вечера я собрал своих подполковников, Врангеля, ну и Хорунженкова, так как именно вокруг его роты начинал формироваться новый батальон. Мы все вместе пошли осматривать наши передние позиции, и их просто не было!

— Почему? — не выдержал я, когда мы прошлись по полковому палаточному лагерю, осмотрели несколько линий окопов по пояс, а потом за выставленной прямо на нашем берегу линией часовых все и закончилось.

— По штату у нас не так много лопат, если вы про земляные работы, — заметил Мелехов. — Не знаю, как у Степана Сергеевича, но у нас выходило по одной лопате на пятнадцать человек.

— У нас так же, — согласился Шереметев. — Но будь их даже больше — мы же на передовой, Вячеслав Григорьевич. Как можно выматывать солдата работой, когда в любой момент, может, уже завтра, придется рисковать жизнью?

— Если вы не выматываете людей работой, то, может, вы учения каждый день проводите? — я начал злиться. — Так чем у вас солдаты занимаются? Мотают себе нервы, пьют чай да беседы ведут на завалинках?

— Да мы еще лагерь до конца не обустроили! — Шереметев покраснел, бросил быстрый взгляд на Врангеля с Хорунженковым, которые увидели это, и в итоге закипел еще больше. — Мы же командиры, кто как не мы должен думать о людях!

— Доктора мне вот рассказывали, что пришли на войну ради христианского милосердия. Вы — чтобы думать о людях! А кто воевать будет? Милосердие и думы — это хорошо, но если мы не подготовимся к будущим сражениям, то все это Чушь Петровна и не больше. Никто, умирая, не будет вам благодарен, что вы своей заботой не дали солдатам шанса выжить!

— Чушь Петровна! — Врангель хохотнул.

Хорунженков сдержался — ну да он и не барон. Мелехов, к моему удивлению, задумался, а вот Шереметев снова вспылил.

— Вы все правильно говорите, господин полковник. Вот только слова — это слова, а что делать-то нужно? До чего важного мы не сумели додуматься? — кажется, он принял все на свой личный счет.

И теперь ждал ответа, чтобы понять. Умею ли я только болтать или чего-то дельное могу предложить. А я могу! Не зря думал, не зря вспоминал, что говорили и на что обращали внимание офицеры в мое время.

— Что делать? Для начала надо нарисовать карты. Всего, что вокруг нас, — я обвел рукой окрестности. — Замерить, зарисовать все сопки с указанием высоты, все дороги, все реки и ручьи. Опросить местных, проверить, ничего ли не пропустили. Добавить броды, лесные тропы…

— Зачем столько всего? — спросил Врангель, разом забыв про смешки.

— Чтобы, когда придет время отступать или наступать, мы не гадали, не полагались на удачу или господа бога, а выбирали лучший путь. А еще… Когда у нас будет карта, мы сможем не наугад, а по науке расположить свои позиции. Чтобы доставить больше всего проблем врагу, чтобы была возможность отводить раненых и подводить подкрепления, чтобы, когда у нас появится артиллерия, мы по уму нарезали ей сектора обстрела, чтобы мы контролировали каждый сантиметр этой земли, если хотим называть ее своей.

— А лопаты? — напомнил Мелехов.

— Реквизируем у корейцев и китайцев, вместе с транспортом. Нам ведь не только ямы выкопать нужно будет, но и прикрыть их. Вы же слышали, что японцы закупили у Германии гаубицы? Так что уже сейчас можете рассчитывать, что они будут не в лоб по нам бить, а закидывать бомбы сверху.

— Прикрывать окопы — это тоже немецкая тактика, — заметил Врангель.

— Вот ей против немецких же орудий мы и воспользуемся.

Мы еще несколько минут обсуждали с Шереметевым и Мелеховым детали. С чего начнем завтра, сколько людей будем привлекать на каждое направление, как выстроим смены. В итоге договорились, что Степан Сергеевич займется картами, благо он лучше понимал, что и как для этого сделать, а Павел Анастасович — общением с местными, добычей инструмента и началом работ по фронту. Там ведь копать в любом случае придется, так что лишним не будет.

— А мы вам зачем были нужны? — спросил Хорунженков, когда оба подполковника откланялись и ушли.

— А ваша рота с усилением от Петра Николаевича, — я кивнул на Врангеля, — будет заниматься дозорами на островах и той стороне.

— На островах стоят отряды 12-го стрелкового, — заметил Врангель.

— Что ж, тогда на островах положимся на товарищей, а с той стороны будем действовать сами.

— Генерал может быть недоволен нашей самодеятельностью, — Врангель еще сомневался.

— Значит, буду с ним разговаривать, — я пожал плечами. — Кстати, а что за черная кошка пробежала между вами и генералом Мищенко? Мне казалось, ваши, наоборот, его очень уважают.

— Уважают, но… — Врангель оборвал себя и тряхнул головой, показывая, что не желает о таком распространяться. Пусть — если это касалось дела, то я все равно узнаю. Если же нет, то и черт с ним.

С этими двумя в отличие от подполковников мы говорили гораздо дольше. С Хорунженковым обсуждали способы укрытия позиций и поведение солдат на них. С Врангелем — наоборот. Способы обнаружения и поиска интересных целей для нашей сотни. На первом этапе я рассчитывал, что они оба смогут помочь друг другу. Одни прячутся, другие ищут — так и руку набьют, и интереснее будет. А что касается целей… Были у меня надежды на расспросы слишком резвых корейцев. Выманить бы их только.

Когда я вернулся к себе, лагерь уже спал. Впрочем, меня как командира все равно ждал свежий чай из гаоляна и котелок с солдатской кухни. Еще одно дело, которым нужно будет заняться. Проверю завтра, как питаются рядовые, заодно пройдусь по припасам… Читал я как-то в будущем, что японцы стреляли в разы больше наших — вот и выясним, откуда у этой сплетни ноги растут.

* * *

Петр Николаевич Врангель думал о том, как переменчива порой судьба.

Как он решился отправиться на восток, как попал под руку полковнику Макарову. Сначала хорунжий посчитал это ссылкой и даже решил продавить новенького офицера, но тот оказался хорош. Как разнес карабины Семена и Мишека, а главное, в принципе не испугался это сделать. За таким человеком казаки были готовы идти. Причем в отличие от генерала Мищенко, который тоже был хорошим командиром, полковник, как оказалось, умел придумать немного больше, чем положено.

Взять его идею с секретами. Сначала Петр Николаевич считал это глупостью — ну, какой солдат сможет спрятаться от казака! И да, первые несколько дней, как бы глубоко ни закапывались секреты Хорунженкова, как бы они ни пытались укрыться ветками, наметанный глаз легко замечал чуть пожухшие листья, следы или неосторожные движения наблюдателей. Но потом, на четвертый день, во время очередного разъезда солдат выскочил у Врангеля за спиной. И ведь будь это враг — вот и не стало бы его больше.

— Покажи, как сидите тут? — попросил хорунжий и махнул своим, чтобы тоже все осмотрели и изучили. Правильно все же сказал полковник: если хорошо поработать, то и солдаты научатся прятаться, и они искать.

Рядовой отошел в сторону, и казак осмотрел окоп, который мог дать фору укреплениям на главном направлении. Глубокий, дно выстелено ветками, а потом еще и проложено стеблями гаоляна. Сверху все тоже прикрыто — причем солдаты не просто срезали и перетащили к себе кусты, а пересадили их, чтобы желтый цвет как можно дольше не проявлялся и не выдавал их. Следы в округе тоже были заметены, а для наблюдения или для стрельбы, если появится настоящий враг, выкопаны небольшие бойницы.

— Зачем подстилка внизу? — принялся расспрашивать Врангель.

— Это приказ полковника: он же медициной занимается, сказал, что без нее тут сыро будет, ноги начнут гнить, — солдат поежился. — А кому это надо? Так что мы дно прикрыли, а так еще и спать удобнее, теплее.

— Как спите? — Врангель оценил, что в окопе была позиция на трех наблюдателей.

— Нам выдали часы, и дальше по графику, — солдат явно повторял за кем-то умные слова. — 8 часов спишь, 16 часов в паре следишь за окрестностями. Два часа следишь, два часа отдыхаешь. Из окопа выходить нельзя. Для разминки после сна растираешь лицо, потом приседания, чтобы кровь разошлась по организму. Вот…

Солдат выдохнул, а потом с некоторым облегчением показал Врангелю специальную бумагу, где все это было расписано — для тех, кто умеет читать, и сразу же зарисовано — для тех, кто еще нет.

— Что ж, поздравляю, рядовой, — кивнул хорунжий. — Сейчас вы нас обошли, в следующий раз мы постараемся вас догнать. А пока в качестве признания вашей победы — мы тут фазана по пути подстрелили, можем отдать вам половину. Семен, поделись…

Врангель ждал благодарности, но солдат только головой замотал. С огорчением, но замотал. Как оказалось, полковник запретил в дозорах жечь даже малый огонь, а без него мясо не приготовить.

— Чем питаетесь? — спросил Врангель.

— Консервы, — солдат указал на небольшой склад в углу окопа. — А еще полковник приказал вяленого мяса в китайских специях наделать. Говорит, надо каждый час съедать по кусочку, чтобы быть счастливее.

— И что, становитесь счастливее? — заинтересовался Врангель.

— Знаете, ваше благородие, — солдат еще больше засмущался. — Вроде и просто еда, но, когда ешь, как будто и вправду день легче проходит.

Врангель хотел было усмехнуться, но сдержался. Если это на самом деле полковник придумал, то, может, оно и не глупость. Вместо этого он предложил рядовым заходить к ним, когда их смена закончится, тогда уже в лагере еще раз мясом поделятся. А сейчас… Помогли снова замаскировать позицию и двинулись дальше. И ведь проехали-то всего ничего, когда спереди, почти у самой реки, раздались выстрелы.

— Вперед! — Врангель хлестанул своего коня и резко свернул вправо.

За эти дни они успели составить первые варианты карт окрестностей и теперь четко знали, где и как в случае чего можно срезать дорогу. Просека, овраг с хорошим галечным дном, они разогнали стаю каких-то мелких птиц и вылетели на сопку, с которой открывался вид на всю низину перед рекой.

Детали развернувшегося сражения быстро сложились в одну картину. Вон следы на берегу Ялу — это через Кинтеито на корейский берег переправился русский отряд. Судя по всему, ночью пограничники попытались построить новую засеку, наши захотели ее снести, но корейцы не разбежались. Наоборот, где-то достали почти два десятка тощих лошадок и теперь решительно гнали наших к реке.

— Если прижмут, могут и убить кого из солдат, — засопел Мишек.

— Если полезем, тут подходов нет — могут встретить пулями в лоб. Тогда уже у нас точно кого-то пристрелят, — возразил Семен.

Врангель думал. Сначала хотел выждать и ударить, когда враг ввяжется в бой — так их до последнего не заметят, а они спасут хоть кого-то. Но тут среди отступающих он увидел знакомый мундир — полковник! И куда он полез⁈ Хорунжий сам не заметил, как скомандовал атаку, но его опередили.

Едва отступающие скрылись за очередной сопкой, а корейцы вылетели вслед за ними на открытое место, из оврага выскочила телега с установленным на ней пулеметом. Резкий разворот по короткой дуге, и вот ствол смотрит прямо на врага.

— Что за?.. — Врангель остановился на скаку.

Корейцы тоже остановились. Не то чтобы они раньше не видели пулемет Максима, но залегший на телеге стрелок дал очередь прямо перед ними. И сразу стало понятно: или они бросят оружие, или их тут и положат в полном составе. Корейцы были готовы погибнуть в бою, но отправляться на убой не захотели. Двадцать семь пограничников спрыгнули с лошадей, и отряд полковника начал споро вязать поникших пленников.

— А ведь он давно об этом думал! — Врангель вспомнил, как генерал запретил полковнику прямо атаковать корейских пограничников.

И вот тот нашел способ, как обойти прямой приказ — после нападения на русский отряд его уже никто не осудит. Теперь полковник получит возможность хорошенько расспросить, откуда у пограничников такое рвение. А там, может, и интересная цель в глубине Кореи подвернется. Не может — точно подвернется. Будет дело! Врангель чувствовал это всеми фибрами своей души.

[1] Формально сотник — это следующая ступень после хорунжего. Но у нас недобор офицерских чинов, и, раз Врангель уже сотней командует (почти как главный герой полком), то неофициально можно и сотником назвать.

Глава 7

Я чувствовал, что чуть не сдох. Прям до самой печенки чувствовал. И ведь как глупо подставился. Началось все с моих неожиданных стрелковых талантов. Пошел в арсенал проверять, и правда, что ни возьми в руки — все как будто знакомо… А потом я заметил прихваченные еще из Харбина пулеметы, вспомнил, как местные стрелковые команды пристраивали их прямо по фронту словно пушки, и сразу родилась идея, как можно доработать их применение.

Мы ведь в чем больше всего будем уступать японцам? В маневре — и пулемет на тачанке сможет добавить мобильности и опасности моему полку. Собственно, с этими мыслями и отправились на тот берег. А там корейцы как раз засаду устроили — получилось прям сразу все наживую проверить. Капитан Клыков по моей команде начал отводить солдат, ну, а я подвинул поручика Славского на телеге и аккуратно встретил наших южных соседей. Те оценили.

И Врангель, который случился рядом, тоже. Прискакал на помощь, запыхался даже, а потом начал бросать жадные взгляды на пулемет, видимо, прикидывая, как бы его к себе в отряд урвать. Вот такой он у нас барон — порой щедрый, а порой жадный до ужаса.

— Господи полковник, а почему вы не в мундире? — тут с вопросом вылез один из первых помощников Врангеля, Семен. Кстати, фамилия у этого Семена весьма характерная оказалась. Я, как узнал, чуть не рассмеялся от абсурдности ситуации.

— А чего интересуетесь, вахмистр Буденный[1]? — ответил я вопросом на вопрос.

— Так, мы думали, вы среди рядовых, на помощь скакали, — бесхитростно выложил все Семен. И ведь на самом деле скакали, хотя могли и попасть под прямой вражеский огонь.

— Я оценил, — кивнул я. — Но, как вы меня заметили, так и враги будут замечать. Так что я планирую не выделяться. А мундир пока носит рядовой Степанов. На случай начальства. А то, пока враг не нагрянул, устав всегда побеждает здравый смысл.

Врангель хохотнул, ему нравилось мое чувство юмора. А дальше мы договорились: я пошел докладываться Засуличу, а казаки тем временем попробуют разговорить наших языков. Те уже успели поймать на себе пару хищных взглядов и явно долго отмалчиваться не собирались. Даже начали уже что-то болтать, вот только…

— А у нас кто-то корейский знает?

— Нет, конечно, — жизнерадостно ответил Буденный.

— Это и не нужно, — добавил Врангель, который уже успел побывать на передке. — Говорят тут все по-разному, но иероглифы-то у них одни. Так что пригласим капитана Шульгина, он немного по-китайски понимает, вот и будем переписываться.

— Серьезно? Буквы одни, а звуки разные? — не поверил я.

— Не буквы, иероглифы, — поправил меня Врангель. — И как вы, господин полковник, думаете, с корейцами общаются японцы? Так тоже с помощью записок!

На этом мы и расстались. Я вернулся к себе, переоделся в парадное и отправился к ставке Засулича. По пути неожиданно задумался: а не родственник ли он той самой Вере Засулич, которая в 1878 году стреляла в петербургского губернатора Трепова? Ее потом еще суд присяжных оправдал, словно в пику вечным сплетням об азиатской тирании. Кстати, если да, то у нас тут получается интересное противостояние. С нашей стороны Засулич с такой вот родней, а с другой стороны Ивао Ояма — военный министр, главнокомандующий всей японской армией и заодно брат поднявшего Сацумское восстание Сайго Такамори.

— Опять что-то просить будете? — генерал Засулич встретил меня без особого энтузиазма.

— Разрешения ударить вглубь полуострова.

— Этим уже занимаются казаки Мищенко, что вы там будете делать с пехотой? — генерал вздохнул. — Или это вас Врангель надоумил? А то ведь он даже среди своих выделялся, слишком деятельный, но не думает о последствиях.

— А какие могут быть последствия? Кореи как самостоятельной страны больше нет, европейские страны признали это, когда не стали поддерживать «Варяг» в Чемульпо, так что с этой стороны осуждения бояться нечего. Ну, а с Японией мы воюем: чем им хуже, тем нам лучше. Мы тут захватили несколько их сторонников, у них есть информация о складах, где самураи собирают припасы для будущей кампании в Маньчжурии. Сожжем их — они, конечно, не передумают, но нам полегче будет.

С добытыми сведениями я решил немного приукрасить заранее. Но ради дела же!

— Звучит на удивление здраво, — Засулич поднялся из-за стола. — Вот только, как и Врангель, думали ли вы о последствиях, Вячеслав Григорьевич?

— Старался, но, видимо, не все учел. Расскажете? — я не стал спорить.

— Расскажу, иначе вы же не отстанете, — в очередной раз вздохнул генерал, а потом коротко обрисовал мне задумку нашего высшего командования на эту войну.

И она была, эта задумка! Иногда в будущем, когда я читал об этом времени, казалось, что мы просто проигрывали сражения из-за хаоса, глупости и отсутствия хоть какого-то плана — но все было. И даже выглядело разумно. Так, назначенный главнокомандующим маньчжурской армии Куропаткин прямо рассчитывал повторить стратегию Кутузова. Мы отступаем, мы огрызаемся, мы ждем, пока враг не выдохнется, а к нам по Транссибу не прибудет достаточно подкреплений, чтобы обеспечить численное и техническое превосходство. И уже только потом, собрав все свои силы в кулак, даем бой.

Красота же? Людей бережем! Да, теряем при этом землю, но… Когда японцы будут разгромлены, все вернется: и дома, и порты, и железные дороги. Что разрушат — построим заново, благо умеем. А вот возвращать мертвых с того света еще никто не научился.

— Звучит логично, — это было все, что я смог сказать.

Вроде бы и хочется добавить, что все это не сработает. Вот только я не знаю, почему и что окажется не учтено в этом плане.

— Вы все еще хотите отправиться в свой набег? — генерал смотрел на меня немного насмешливо.

И тут я кое-что понял.

— А ведь вы тоже хотите, чтобы я сходил на ту сторону, — понял я. — Несмотря на весь этот план, все равно хотите! Я прав?

— Правы ли вы? — Засулич отошел к окну. — Конечно, правы! Кто хочет сидеть в страхе перед какими-то дикарями? И я, и наместник Алексеев хотели бы как можно скорее с ними расправиться. Вот только у нас нет никакой точной информации с той стороны. Вернее, она есть, но уж слишком невероятная.

— Сколько? — я сразу понял, о чем речь.

— Восемьдесят тысяч. Разведка считает, что против нас собирается кулак почти в восемьдесят тысяч при двух сотнях орудий, и тогда наша миссия здесь становится самоубийственной.[2]