Витражи. Лучшие писатели Хорватии в одной книге

Если муравей – это недосягаемая вершина феноменологии мелкого, то дождевой червь – это ее подземелье. Давайте в данной точке развития нашей системы феноменологии мелкого полностью сосредоточимся на мысли об этих созданиях, которые после дождя появляются из этого подземелья и расползаются по тропинкам и даже по асфальту. Многим дамам покажется малоприятной встреча с этой миниатюрной змеей. Однако покрытое слизью создание нисколько не опасно и высокомерно равнодушно ко всякому, кто бы ни наступил на него. Дождевой червяк ни в коей мере не ставит под угрозу «я» брезгливой дамы. Более того, он с философским спокойствием заранее отказывается от своего «я». Рассеченный на две части, дождевой червяк являет нам образ шизофреника.

При расчленении на четыре или более частей он напоминает о постоянстве в процессе изменения – еще один пример из множества других такого же рода, демонстрируемых нам удивительным миром мелкого. Протоколы нескольких независимо проведенных экспериментов подтверждают, что муравей, подвергнутый декапитации, может прожить несколько часов без этой самой своей головы, в которой он вообще-то нуждается. Аналогичный эксперимент с Марией Антуанеттой оказался неудачным, так же как неудачными были и другие неоднократно повторявшиеся попытки такого рода. Правда, определенная часть этих попыток проводилась вдали от глаз мировой общественности. У ящерицы на месте отвалившегося хвоста вырастает новый, но, скажем, законами шариата серьезно не предусматривается, что нечто подобное могло бы иметь место в других случаях. Совершенно иначе обстоит дело с дождевым червем. Он легко расстается с головой, а потом получает себя самого в стольких экземплярах, сколько сам пожелает. Метафора человека, который вместо того, чтобы плодить людей, плодит стадо? Ни в коем случае. В феноменологии все восстает против такого извращенного сравнения. Почему метафора? Данная феноменология в соответствии с духом нашего времени и требованиями постмодернизма отличается полным отсутствием иерархичности, и если из нее и можно извлечь какую-то квинтэссенцию, то это будет не что иное, как утверждение, что человек вовсе не мера всех вещей. Итак, повторим еще раз: если речь идет о метафоре, то Нью-Йорк – это метафора муравейника, но не наоборот. Так что не следует искать метафору там, где мы имеем дело просто-напросто с аналогией. Если в данной феноменологии (конкретно, например, при анализе блохи) приходится время от времени упоминать и человека, как это было при сравнении муравьиных войн с войнами в Европе

или даже с мировыми войнами, то это лишь доказывает, что редукция все еще не получила такой размах, какой бы нам хотелось. Если, скажем, при описании улитки довольно неожиданно появится, как об этом можно прочитать в некоторых пакостных критических заметках, сам Отец Нации, феноменолог обязан в таком случае снять с себя всякую ответственность за этот факт и, разумеется, вести линию улитки, более того, его долг состоит в том, чтобы указать, что Отец Нации приходит и уходит, а улитка просто есть, причем именно там, где и должна быть, то есть в винограднике.

В монографии Вондрачека о дождевых червях «Дождевой червь», работе, соответствующей всем канонам жанра и имеющей 712 страниц, описаны все близкие и дальние родственники этого существа, его склонности и способности, как скрытые, так и явные. Какова роль дождевых червей в мировой истории, Вондрачеку, несомненно, должно было бы быть хорошо известно. Но, учитывая, что в его монографии на это нет ни малейшего намека, уместным будет вывод, что дождевой червь в истории не участвовал, во всяком случае видимым образом.

Определенные сомнения, правда, вызывает тот факт, который Вондрачек не мог бы обойти своим вниманием, да, собственно, он его и не обошел. 1851 год был исключительно богат всевозможными осадками, в том числе и дождями, так что многие источники, в том числе и сам Вондрачек, отмечают настоящее нашествие дождевых червей не только на грунтовых, но и на шоссейных дорогах, связывавших отдельные княжества Германии.

Вондрачек, однако, как это ни удивительно, обходит полным молчанием тот факт, что всего лишь три года спустя, то есть в 1854 году, Роберт Шуман бросился в Рейн. Рейн, как известно, это та река… и так далее.

Моль

В Ежегоднике Британского королевского общества по исследованию сущности сэр Уильям Баттлби пишет: «Беспристрастный исследователь, изучающий заключительные главы “Феноменологии мелкого”, то есть конец тома XXIV, может прийти к мысли, что книга эта все-таки необъективна. Действительно, складывается впечатление, что автор не вполне свободен от предрассудков по отношению к мелким явлениям, иными словами, что для него все мелкое уже по самой своей сути безобразно или даже вредно. Господин Шнайдер видит безобразное и мелкое там, где речь идет, возможно, всего лишь о мелком, между тем в мире мелкого, конечно, вполне возможно найти и что-то хорошее. Даже если на мгновение согласиться, что безобразное и красота, польза и вред измеряются соотнесением с человеком, а человек в свою очередь измеряется соотнесением с британским лордом, осмелимся спросить: “Моль? Но почему моль, а не шелкопряд, например?”»

Сэр Баттлби, чей вклад в науку мы оцениваем очень высоко, найдет ответ на свой вопрос в разделе «Переходные и заключительные статьи» настоящей «Феноменологии мелкого», где одновременно рассматриваются и другие, не столь уж малочисленные замечания, а также дружеские предложения. Касательно последних ожидания составителя оказались оправданными, что подтверждает правильность всего подхода. Тот, кто занимается мелким, рискует обречь себя на одиночество ввиду того, что лишь редкие люди, такие, например, как сэр Баттлби, член Британского королевского общества по исследованию сущности, правда, наряду со своими главными научными интересами, которыми были и остаются именно исследования сущности, обращают внимание на мелкие явления. Создается впечатление, что от научного интереса к мелкому удерживает страх, что незначительность размеров предмета исследования может передаться самому исследователю. Нередки же случаи, когда тот, кто занимается бациллами или бактериями, вдруг просто исчезает, хотя еще миг назад сидел над своим микроскопом, так что, видимо, такого рода опасения небезосновательны. Открытость нашего подхода, разумеется, обязывает нас принять во внимание самые мелочные замечания и даже придирки, при условии, однако, что они касаются мелкого. Многие же, имея в виду нечто мелкое, выражаются довольно крупно. Мы, однако, стоим на той точке зрения, что в малом, равно как и в большом, следует придерживаться темы.

Моль, как действительно точно подмечено, представляет собой своеобразного антагониста шелкопряду. По сути она бабочка, и это лишний раз доказывает, что природа часто награждает высшими признаками более низкие существа. Так, бабочка, сама нежность, сама мимолетная красота, в обличии моли прогрызает дыры в нашей одежде. Особой привередливостью она не отличается, но больше всего любит шерсть. Может питаться и всяким тряпьем, единственное, с чем у нее будут проблемы, так это с новым платьем короля, и в такой ситуации гораздо лучше смогла бы сориентироваться блоха. Наблюдения подтверждают, что цвет моли меняется в зависимости от цвета одежды, которой она в данный момент питается, поэтому мнение, что одежда определяет человека, несомненно, следует расширить, распространив его и на того, кто эту одежду ест. Моль не переносит некоторые запахи, в то время как к цвету она совершенно безразлична. Первое обстоятельство широко используется против нее, второе же ей, так сказать, на руку. Полиглотская ориентация моли доказывается тем фактом, что она с равным успехом может съесть платье и из французского, и из хорватского гардероба. Не важно, каким словом будет называться помещение для одежды, главное – регулярно его проветривать.

Разновидность «книжной моли» умеет питаться и непроверенными идеями, она даже может окраситься в их цвет, если этого требует дух времени. Таким образом, моль может быть олицетворением постоянства, которое проявляется не в сопротивлении, а в исключительной приспособляемости. При этом ясно, что моль при всех изменениях, на которые ей приходится идти в соответствии с тем, чем она в данный момент питается, остается молью. Есть среди моли и такие экземпляры, которые видят в этом какой-то высший смысл. В конце концов, разве все те, кто становился носителем не только цвета, знаков различия, но и самой сути исторических этапов, громыхавших у них над головами, в минуты катастрофических переломов истории не утверждали, что под цветом, знаками различия и в отрыве от сути времен они остались такими, какими и были? То есть, говоря без экивоков, обычными людьми? Правда, исчезло шесть миллионов точно таких же, обычных людей, такой же моли, которая оказалась слишком чувствительна ко всяким газам, но об этом написано в другой книге, которую съела другая моль.

В будущем, в течение грядущего столетия, моль сожрет бумагу, на которой она увековечена, а черви источат полки, на которых стоят тома «Феноменологии мелкого». Задолго до этого черви съедят ее прилежного составителя, и есть опасение, что такая же судьба ждет и его снисходительного критика сэра Баттлби. Что ж пользы в том мелкому, которое увековечено таким образом?

Скажем здесь упрямое «И ВСЕ-ТАКИ!», потому что на этом месте даже Гегель не нашел бы других слов.

Мате Матишич

Поклонница

(первая часть драматической трилогии «люди из воска»)

Действующие лица:

ВИКТОР, драматург, сценарист, в прошлом рок-гитарист и поп-рок-звезда бывшей Югославии

АНА, его жена

ЕВРЕСА, поклонница

МАРЬЯН, бывший рок-ударник, в настоящее время адвокат

НЕКИЙ ГОСПОДИН, сотрудник сербского посольства

НЕМАНЯ, внебрачный сын Евреем

Гостиная в квартире драматурга и сценариста Виктора. В комнате никого нет. На стене рядом с книжным стеллажом три золотые грампластинки, какие можно увидеть в квартирах поп- и рок-звезд. В правом углу застекленный шкаф с бокалами и фарфоровым сервизом. Тишину прерывает звонок входной двери. Комната по-прежнему пуста. Снова звонок. Из соседней комнаты выходит Ана, проходит через всю сцену, направляясь к входной двери. В гостиной снова никого. Спустя мгновение Ана возвращается. С ней женщина в черном пальто, на плече у нее большая женская сумка.

АНА. Проходите… Он у себя в комнате… Сейчас позову…

ЖЕНЩИНА (проходя в комнату). Спасибо…

Ана выходит. Женщина провожает ее взглядом, а потом в тишине начинает рассматривать комнату. Идет к стене, на которой висят золотые грампластинки. Подходит поближе к пластинкам, рассматривает их. Ана возвращается в комнату.

АНА. Придет, когда закончит… Может быть, я могу вам помочь, пока его нет?..

ЕВРЕСА. Спасибо большое… Мне нужен именно он… Извиняюсь, я не представилась… (Протягивает руку.) Евреса Тодорович…

АНА (пожимают друг другу руки). Очень приятно… Ана… Может быть, вы хотите кофе или сок?..

ЕВРЕСА. Спасибо, не стоит… От кофе у меня подскакивает давление, да и не хочу вас обременять. Но, чтобы согреться, не отказалась бы от рюмочки ракии.

АНА. Да, конечно…

ЕВРЕСА. Я извиняюсь… Никогда не видела золотых пластинок… Это настоящее золото, или как?..

АНА (Улыбается, открывая шкаф с рюмками и фарфором, где стоят и бутылки). Если бы… Нет, это просто золотая краска… Вы не из Загреба?

ЕВРЕСА. Нет, нет… Я в первый раз в Загребе. Я из Сербии, из Белграда… Родом я из Пирота, но живу в Белграде уже больше тридцати лет…

АНА (берет одну из бутылок). Вот есть и ракия, наша, местная… Надеюсь, вам понравится…

ЕВРЕСА. Да не проблема… (Словно извиняется, что захотела выпить.) Мне совсем чуть-чуть, для циркуляции… У меня, знаете, не все в порядке с сердцем, а я весь день в дороге…

АНА (ставит на столик бутылку с ракией и рюмку). Пожалуйста… (Наливает ракию.)

ЕВРЕСА. Спасибо… Будем здоровы… (Одним духом выпивает ракию.) Ух… хороша… Обжигает, но греет…

АНА. Еще?

ЕВРЕСА. Нет, спасибо… Не хочу, чтобы вы подумали, что я какая-нибудь алкоголичка…

АНА. Я оставлю на столе. Захотите еще, наливайте сами…

ЕВРЕСА. Извините, можно я сяду… у меня ноги отекают, когда стою, ну и…

АНА. Да, разумеется. Прошу…

ЕВРЕСА. Ох, спасибо… (Садится, отдувается, как будто освободилась от тяжелого груза.) А господин музыкант опять над чем-то работает… ну я имею в виду искусство?

АНА. Думаю, да. Он не любит говорить о таких вещах, и его всегда раздражает, когда я про это спрашиваю… Он что-то обещал режиссеру, а теперь нервничает из-за того, что не успевает.

ЕВРЕСА. Понимаю, понимаю… Мой покойный муж тоже не любил опаздывать, а работа у него была такая, что опаздывал всегда. Это его и убило.

АНА. А кем он работал?

ЕВРЕСА. Он был машинистом. А если работаешь на сербской железной дороге, ты не можешь не опаздывать. У нас ведь как? Если написано, что поезд отправляется в девять, тебе сразу должно быть ясно, что на самом деле это не раньше половины одиннадцатого. И чем дальше ты едешь, тем больше опоздаешь. Я ему говорила, что, ты же не виноват, что рельсы такие старые, что быстрее тридцати ехать невозможно… Он как-то подсчитал, что каждый наш поезд на сто километров пути набирает от тридцати до пятидесяти минут опоздания. Он постоянно нервничал, от этого получил рак желудка и умер. Каждый третий сербский машинист умирает от рака желудка. А потом я где-то прочитала, что в Японии еще хуже. У нас заболевают раком, а у них из-за опоздания совершают самоубийства. Там было написано, что один машинист покончил с собой из-за того, что его поезд опоздал на одну минуту. Если бы японцы жили в Сербии, они теряли бы каждый день по пятьдесят машинистов. И скоро некому было бы водить поезда…

Входит Виктор.

ВИКТОР. Добрый день…

ЕВРЕСА (резко встает). Добрый день. (Не отрываясь, смотрит на Виктора, она очень взволнована из-за того, что его видит. Протягивает ему руку). Евреса Тодорович…

ВИКТОР (пожимают друг другу руки). Простите, что вам пришлось долго ждать. Жена сказала, что я вам зачем-то нужен. Что-то случилось?

ЕВРЕСА. Мне не хочется, чтобы ваша супруга рассердилась, но… Лучше бы с глазу на глаз…

Ана и Виктор обмениваются взглядами.

Речь идет об очень личном, и… (Ане.) Не сердитесь…

АНА. Разумеется… (Евреев.) Всего доброго.

ВИКТОР (Ане.). Подожди… (Евресе.) Простите, не знаю, в чем дело, но у меня от жены нет тайн.

АНА. Не важно. Кроме того, у меня полно дел.

ВИКТОР. Ана, прошу тебя…

ЕВРЕСА. Мне правда неприятно, но, по-моему, вам же будет лучше, если мы это дело решим сами. Вы потом, если захотите, можете ей рассказать, о чем я говорила.

ВИКТОР. А что мы должны решать?

ЕВРЕСА. Ну то… то, что я должна вам рассказать.

ВИКТОР. Так рассказывайте.

ЕВРЕСА. Как хотите… Только потом не говорите, что я вас не предупреждала.

Ана остается в комнате, заинтригованная этой странной женщиной.

Так вы меня, значит, не помните?

ВИКТОР (бросает на Евресу быстрый взгляд). Нет. Извините, но я каждый день знакомлюсь со столькими людьми и…

ЕВРЕСА. Я Мала, вы хоть имя мое запомнили. Кроме меня и моей покойной бабушки, я больше не знаю ни одной Евресы… (Роется в сумке.) Что поделаешь. Годы никого не щадят. (Извлекает из сумки фотографию.) Это я в те времена, когда мы познакомились.

ВИКТОР (удивленно). Это вы?

ЕВРЕСА. Да. Я и сама удивляюсь, когда себя такой вижу. Вы меня называли Брижит Бардо.

ВИКТОР. Брижит Бардо?

ЕВРЕСА. Да, в шутку…

Виктор показывает фотографию Ане.

Из-за моих волос. У меня были длинные светлые волосы.

ВИКТОР. А когда мы с вами познакомились?

ЕВРЕСА. Помню точно, двадцать седьмого августа тысяча девятьсот восемьдесят второго года.

ВИКТОР. Тысяча девятьсот восемьдесят второго?

ЕВРЕСА. Да. Я была вашей поклонницей, ну той группы, в которой вы играли. Но из вас четверых вы мне нравились больше всех. Вот, у меня и билет на тот концерт сохранился. Концерт в парке Ташмайдан. Вы мне на нем написали: «Дорогой Евресе на долгую память».

ВИКТОР (до него наконец-то дошло). Ага… Очень приятно… Но хоть я и написал на долгую память, я не могу помнить всех поклонниц, которым раздавал автографы…

ЕВРЕСА. А вот я – наоборот. Помню все, как будто это вчера было… И концерт, и какие песни вы играли. Вы стояли слева от солиста. И номер комнаты помню… и зеленые шторы в комнате, и ванную… все помню…

Виктор смотрит на нее, онемев, он явно не ожидал, что разговор примет такой оборот.

АНА (заинтересованно). Какой комнаты?

ЕВРЕСА. Комната номер двести шесть, в отеле «Унион», там в восьмидесятые годы останавливались все рокеры, которые приезжали играть в Белграде: «Белая пуговица», «Атомное бомбоубежище», «Отпетые»… (Извиняясь перед Аной.) Я поэтому и собиралась один на один поговорить… Не хотела, чтобы вам было неприятно.

ВИКТОР. А о чем, собственно, вы собирались поговорить?

ЕВРЕСА. О Немане.

ВИКТОР. Немане? Каком Немане?