Помоги проекту - поделись книгой:
В результате старшие возрасты были демобилизованы, что очень высоко оценило общество. Маннергейм также ввел для фронтовиков режим отпусков от нескольких суток до трех месяцев.
Вторая задача заключалась в преодолении кризиса в наземном транспорте, вызванного нехваткой персонала и прекращением морских перевозок в связи с замерзанием портов на Ботническом заливе. Финляндия обратилась к Германии с просьбой о поставках грузовиков и подвижного состава для железных дорог. Поставить грузовики оказалось проще, чем паровозы и вагоны, адаптированные для финской колеи, аналогичной советской, то есть более широкой, чем в остальной Европе (Испания не в счет). В конце концов и здесь появились подвижки.
Но главное – война продолжалась; приказ был удерживать Восточную Карелию и на строго определенных условиях взаимодействовать с германской армией. А та боролась в России и на Украине как с противником, так и с климатом, который доставлял ей огромные проблемы.
С ноября я на своем стокгольмском наблюдательном пункте услышал слухи о русской зиме, а заодно мне рассказали о проезжающих транзитом через Швецию эшелонах, битком набитых немецкими солдатами, отморозившими себе руки и ноги, потому что у них не было подходящей одежды: меховых сапог, перчаток и шапок. Разумеется, пострадали не только тела, но и боевой дух.
В то же самое время мне передали содержание разговоров, которые вели в Хельсинки призванные из резерва молодые офицеры немецкого флота, уже уставшие от войны; в них звучали нотки отчаяния и сильной ненависти к режиму.
Обо всем этом в Хельсинки знали, и это побуждало к осторожности в отношениях с «партнерами».
Но финская армия вела войну и должна была оставаться в состоянии готовности, несмотря на то что на фронте в целом наблюдалось затишье.
Поэтому в ноябре 1941 года были разработаны два генеральных плана, один для Карельского перешейка, другой для Олонецкого (Аунусского); два оборонительных плана для двух этих ворот в Финляндию.
Согласно первому создавалась линия ВТ[43] от Финского залива до Тайпале, другая линия проходила по Свири. В начале 1942 года было внесено дополнение с тем, чтобы обеспечить дополнительную защиту Маасельскому перешейку. Под защитой этих укреплений Миккели смог приступить к частичной демобилизации, о которой писалось выше.
С учетом данных изменений, структура финских вооруженных сил стала следующей: группа Карельского перешейка (генерал Охквист);
Карельская армия, разделенная на Южную, или Аунусскую, группу (генерал Эш) и Северную, или Маасельскую, группу (генерал Лаатикайнен).
Оккупированные районы Восточной Карелии были объединены в один округ, управляемый военной администрацией, разместившейся в Петрозаводске. Таким образом, военная и управленческая функции были разделены. С финской точки зрения, все было упорядочено. Но финны были не одни, и вермахт толкал их на авантюру.
Тем временем советские войска проявили активность, впрочем ограниченную, на Маасельском перешейке.
У финнов сложилось впечатление, что они усиливаются севернее Медвежьегорска. Генерал Хейнрикс, назначенный начальником Генерального штаба, отправился в Германию узнать о тамошних веяниях и изложить идеи Миккели. Его поразило, как на германское командование подействовали поражение и потери под Москвой; тем не менее не могло быть и речи об отказе от продолжения борьбы.
Маршал Маннергейм, со своей стороны, посетил в Рованиеми штаб генерала Дитля в связи с планами наступления на линии Мурманска, в которых он, как мы видели, отказался участвовать; он сообщил, что его ахиллесова пята – это Свирь и что в первую очередь он хотел бы оборонять берега Онежского озера.
Как мы видим, финское командование, не пытаясь выйти из игры, все же пыталось сохранить независимость в отношениях с немцами.
Зима близилась к концу; началась оттепель, и советские войска предприняли атаки на Свири и в районе Кестинки. Последний находился под немецким командованием. Атаки были отбиты, и фронт вновь стабилизировался.
Скоро должен был открыться еще один фронт – морской.
Маршал Маннергейм не скрывал своей заинтересованности в возвращении островов Финского залива, оккупированных СССР, и его усилия были направлены на достижение этой цели.
Основная операция была подготовлена 9 марта против Суурсаари из Котки, ближайшей к этому острову базы. У немцев сил было недостаточно, и дело поручили финнам. Атаку назначили на 26 марта. Несмотря на затруднения, вызванные неровным льдом, три батальона в сильную снежную бурю атаковали остров в ночь на 27-е и, сломив ожесточенное сопротивление советских войск, овладели им 28-го. 1 апреля перед финскими и германскими частями капитулировал остров Тютерс (Тютерсари). Красные, чьи контратаки завершились безрезультатно, удерживались только на Лавансаари.
Глава 4
Позиционная война
Немцы, испытывая величайшее уважение к финскому солдату, тревожились из-за сдержанности по отношению к ним маршала Маннергейма и оценивали степень сложности вовлечения его в свою игру. Они осыпали его знаками внимания, но этот аристократ по рождению умел сохранять голову холодной.
Самое поразительное из событий этого ряда произошло в связи с его 75-летием, 4 июня 1942 года: Гитлер лично прибыл его поздравить в местечко, расположенное рядом с озером Саймаа, где он находился. В своих мемуарах маршал изложил речи своего гостя; тот, разумеется, говорил о войне и Финляндии. По его словам, боевые действия показали неготовность вермахта и танков к войне в зимнее время и поэтому они не смогли показать себя в полной мере, как было летом. Для Маннергейма здесь не было ничего нового, он сам в этом давно убедился. Также Гитлер жаловался на Италию, которая висела на нем тяжелым балластом. Затем вернулся к Финляндии и напомнил, что в ноябре 1940 года Молотов заявил в Берлине, что Советский Союз не может терпеть постоянную психологическую угрозу, которую представляет собой Финляндия, – об этом Маннергейм догадывался. Наконец, Гитлер изложил аргументы в пользу своей политики в отношении СССР и закончил, с большой горечью признавшись, что никогда не догадывался, какой огромный военный потенциал у СССР.
Маршал Маннергейм посетил Гитлера с ответным визитом 27 июня. Разговор шел только о войне. Гитлер проявлял особый интерес к военным возможностям Финляндии. Видимо желая соблазнить своего гостя блестящими перспективами, он нарисовал ему оптимистическую картину ситуации в Ливии, где действовал Роммель, и объявил о скором двойном наступлении: на Ленинград и на Кавказ.
Эти визиты наделали много шуму, их комментировали в разных столицах. США, в частности, полагали, что Гитлер оказывал на Маннергейма сильное давление, чтобы Финляндия отказалась от своей относительно независимой позиции и безоговорочно примкнула к Германии, чтобы перекрыть маршруты для союзных конвоев, проходившие по Крайнему Северу. Опасения США оказались напрасными, и Финляндия не изменила свою политику.
Возможно, на американцев произвели впечатление некоторые меры, принятые на севере немцами, например, прокладка железной дороги от Хюрюнсалми до Тайвалкоски и особенно реорганизация их фронта в Финляндии в начале лета 1942 года:
– расширение базы в Ивало;
– разделение войск на три участка:
Лоухи (Горный корпус),
Кандалакша (163-я и 169-я пехотные дивизии),
Мурманск (2-я и 6-я горные дивизии).
Выбор трех городов – Лоухи, Кандалакша и Мурманск – в качестве названий участков был символичен, поскольку они находятся на железной дороге, идущей из Ленинграда, и их имена заставляли разыграться воображение, по меньшей мере, у штабистов.
Финские участки начинались южнее трех вышеперечисленных, первым из них был Ухтинский участок. Но для генерала Дитля реорганизация означала возможность действовать, и он задумал новую операцию: при поддержке финнов выйти к Белому морю; после обсуждения вопроса о руководстве данной операцией вопрос был снят, и проект не получил продолжения.
После Сталинградской битвы и высадки союзников в Северной Африке немцы стали куда менее уверены в себе. Похоже, командиров, действовавших на Крайнем Севере, преследовал страх перед еще одной высадкой: между Нарвиком и Тронхеймом, в сочетании с советским наступлением на Лапландию и усилением партизанских действий, очень чувствительных с лета. Все это вынуждало их проявлять большую осторожность в течение зимы 1942/43 года.
Со стороны финнов, несмотря на стабилизацию фронта и внешнее затишье позиционной войны, начало проявляться беспокойство. Каждый знает, что такая форма войны не приводит к решительному результату и является попросту паузой между двумя периодами маневренных действий. Поэтому маршал Маннергейм, знавший историю, с величайшим вниманием следил за развитием событий.
Воздушный налет на Хельсинки в ноябре 1943 года показал степень слабости противовоздушной обороны столицы, и он обратился к немцам с просьбой обеспечить эффективную защиту от вражеских самолетов. Для него не осталось незамеченным то, что этот налет, за которым последовали многие другие, в ходе которых было повреждено здание посольства Франции (в 1943 г.), возможно, являются предвестником активизации действий советской стороны. Кстати, неспокойно было и в районе Ладоги. Что там готовилось? Трудно угадать, а попытка финнов произвести разведку боем ничего не дала. А в начале 1943 года советские войска взломали оборону немцев под Шлиссельбургом и прорвали блокаду Ленинграда. Основываясь на этих признаках, маршал Маннергейм предположил, что скоро фронт на Карельском перешейке приобретет такую же важность, какую он имел в ходе Зимней войны.
Финны испытывали нервозность; после капитуляции Паулюса в Сталинграде многие офицеры уже не верили в немецкую победу и с тревогой спрашивали себя, что будущее приготовило их армии. После Сталинграда тон советской радиопропаганды изменился, стал агрессивнее, и это тоже внушало беспокойство.
В общем, союзники перехватывали инициативу, немецкие «партнеры» оказались вынуждены думать в первую очередь о себе. Финляндия чувствовала, что оказывается в пугающей изоляции, и подсчитывала свои потери. К осени 1942 года 32 000 убитых, 32 000 раненых, 4000 пропавших без вести (цифры генерала Эрфурта). Маршал Маннергейм переживал за своих солдат. Но что же делать? Усилить медицинскую службу? Еще раз подумать, лучше ли бригадная организация армии, чем дивизионная? Это мало что меняло.
Надо было искать другой выход.
Теперь перед хельсинкскими правителями встала эта проблема.
Глава 5
Выйти из войны
1943 год. Никакого решения не предвидится, в долгосрочной перспективе победа Германии кажется проблематичной. Мы намеренно делаем акцент на этом пункте, поскольку он стал ключевым в финской политике. В поисках решения 3 февраля в Миккели, в Ставке маршала Маннергейма, было собрано совещание, на котором присутствовали Рюти, Таннер и Вальден. На повестке дня один вопрос: общая оценка положения. Вывод: в мировой войне наступает переломный момент, и Финляндия, которая ничего больше не может получить, должна воспользоваться первым же представившимся случаем, чтобы из нее выйти. По этому вопросу отмечено полное единодушие.
Но как? Это трудно, потому что Германия еще сильна и ее реакция в случае выхода Финляндии непредсказуема и, вероятно, будет силовой.
На этом и остановились, но мнение уже было сформировано, и каждый в душе проголосовал за мир. Теперь нужно было как-то подготовить общественность и начать с народных представителей.
9 февраля, то есть всего через неделю после совещания в Миккели, состоялось закрытое заседание парламента. Выступал полковник Паасонен, которого мы уже встречали во время Зимней войны. Он был военным атташе в Париже, а теперь возглавлял разведывательное управление Генерального штаба. Он превосходно знал ситуацию и обладал редким талантом говорить ясно и убедительно. Он намеревался тронуть умы слушателей аргументами, способными поразить массы и использоваться для широкой публики. Он не стал рассказывать депутатам о положении на Финском фронте, а делал упор на возможной участи Германии: потери вермахта огромны, рано или поздно на Западе будет открыт второй фронт; должна ли Финляндия связать свою судьбу с судьбой Германии? Вывод: надо искать пути к заключению мира.
Первый шаг сделан. Второй будет сделан несколько дней спустя, 15 февраля: Рюти переизбран президентом республики и сформировано новое правительство, решившее завершить войну; в него вошли Рамсей, получивший министерство иностранных дел, и генерал Вальден, сохранивший портфель министра обороны.
Тенденции, выраженные в Миккели и в палате депутатов и разделяемые членами правительства, не остались незамеченными правительствами других стран. Они явно стали причиной, по которой 20 марта посольство США дало знать, что Госдепартамент готов предложить свои добрые услуги, чтобы помочь Финляндии заключить мир.
Имея в своем активе эту поддержку, Рамсей отправился в Берлин изложить положение Финляндии своему германскому коллеге Риббентропу. Задним числом этот демарш оценивали с ироничной снисходительностью. Действительно, Рамсей, человек прямой, явно не созданный для уловок и хитростей Вильгельмштрассе[44], рассчитывал найти в Риббентропе щедрый душевный порыв, который позволил бы достичь соглашения. Поэтому он сразу попросил Германию вывести свои войска из Финляндии, чтобы развязать своему северному партнеру руки. Ответ был таким, какого и следовало ожидать: Германия требует от Финляндии дать обязательство не вступать в переговоры с Советским Союзом без ее согласия. Иными словами: никакого сепаратного мира – формулировка, которой Хельсинки всегда старался избегать и которая узаконивала бы германское владычество. Но это не всё: Риббентроп непременно хотел, чтобы президент Рюти прибыл в Берлин изложить мотивы своей просьбы. Этот отработанный до совершенства прием – замена национально ориентированных деятелей на тех, кто были преданы Германии, – гитлеровский режим уже успешно применил в случаях с Австрией, Чехословакией, Венгрией.
Началось большое объяснение между «партнерами»: Финляндией и Германией.
Невозможно было что-либо ответить Риббентропу, не узнав мнения маршала Маннергейма, который уехал в Швейцарию отдохнуть и поправить здоровье, подорванное тяготами последних лет. Он проезжал через Берлин и встретился с послом Финляндии Кивимяки, весьма пессимистично настроенным после визита Рамсея и ожидавшего резкой реакции, если поведение Финляндии вызовет недовольство. Маршал продолжил путь в нейтральную страну, где встретился со многими лицами, рассказавшими ему о ходе войны и новых веяниях. 9 мая он вернулся в Хельсинки, проникнувшись общим мнением о том, что шансы Германии слабы, как никогда. Тем временем персонал посольства США покинул Финляндию 22 апреля. Возможно, это событие произвело большое впечатление на членов правительства, споривших после возвращения Рамсея, стоит ли подчиняться требованиям Риббентропа. Первая реакция была сказать «нет», но, поразмыслив, кабинет склонился к тому, чтобы их принять, о чем Вальден рассказал своему другу Маннергейму, когда тот вернулся в Финляндию. Маршал не согласился. Опираясь на свой авторитет и информацию, полученную в Швейцарии, он изложил основания, по которым не следовало ни в коем случае связывать себя с Германией, и в конце концов его послушались. Таким образом, Риббентроп не получил ответа.
Он не услышал ни «да», ни «нет», но немцы не заблуждались насчет Финляндии и приняли в отношении нее «отталкивающее» поведение, по выражению маршала Маннергейма, в том смысле, что прекратили поставки ей продовольствия и сократили поставки горючего и масла.
Проявление досады, продлившееся, кстати, всего лишь месяц. Но гармония была разрушена.
Несмотря на отъезд персонала посольства США из Хельсинки, дипломатические отношения с Вашингтоном могли продолжаться. Так, возможности заключения мира были обсуждены сотрудниками посольства Соединенных Штатов и финской делегацией в Лиссабоне. Финны взяли на себя обязательство огромной важности: не сражаться против американских войск, если те высадятся в Норвегии и оттуда придут в Финляндию, что было равносильно выходу из войны, потому что американцы действовали бы в связке с Советами.
Совсем рядом, в Стокгольме, тоже проходили встречи. В июле 1943 года госпожа Коллонтай попросила бельгийского посла принца де Крои стать посредником и передать финнам, что СССР готов рассмотреть условия перемирия и мира, если Финляндия возьмет инициативу на себя. Первый призыв не мог долго оставаться без ответа. Возможно, Советы желали замириться с финнами, чтобы сосредоточить все свои силы против немцев, мощь которых все еще оставалась грозной. Наконец, демарш был сделан.
Летом красные перешли в наступление и начали продвигаться на запад; западные союзники высадились в Италии. Правительство Муссолини теперь контролировало только север страны, и весь германский блок трещал по швам. Финляндии предстояло пережить все последствия ударов, начинавших сотрясать Берлин.
10 октября 1943 года Гитлер потребовал от Финляндии признать возглавляемое Муссолини правительство Северной Италии. Отрицательный ответ, должно быть, вызвал раздражение фюрера. Он и так уже сильно жаловался на «партнеров», и его дурное настроение прорвалось наружу в деле с эстонскими беженцами.
Это были молодые люди, которые с весны 1943 года бежали по морю из Эстонии в Финляндию, спасаясь от немцев, оккупировавших балтийские республики и превративших их в Рейхскомиссариат Остланд. Финляндия посчитала, что не может отказать в приеме представителям братского народа. Но оставить их у себя означало бы бросить вызов немцам. В конце концов их взяли в армию и зачислили в особую часть.
Этот инцидент испортил отношения между Германией и Финляндией, из чего немцы приостановили действия по укреплению ПВО Хельсинки, чего так хотел Маннергейм, и не оказали финнам помощи поставками горючего.
Наконец Германия поняла, что грубостью и резкостью, в частности в дипломатических и политических акциях, она ничего не добьется, только обозлит финнов; она решила сменить тактику и попробовать более мирный метод.
В том же октябре генерал Йодль прибыл в Финляндию с миссией убеждения. Он судил объективно, как друг, желающий своему партнеру добра и изучающий вместе с ним открывающиеся возможности. Первым делом он попытался успокоить его относительно положения Германии: в Северной Италии создана линия обороны, о которую разобьются атаки союзников; на Западе бояться нечего; десант, если его и высадят, будет сброшен в море, и он даже пойдет на пользу, потому что после его разгрома высвободятся войска, которые можно будет перебросить на Восточный фронт.
Разумеется, на Балтике после неудач под Ленинградом и общего отступления к Риге ситуация сложная; но никаким планам, способным вызвать неудовольствие Финляндии, не был дан ход[45]. Ах, эта дорогая Финляндия! Йодль думает только о ее счастье! Он знает о контактах ее представителей с целью заключения перемирия и мира и прекрасно понимает чувства, которыми руководствуются финские руководители. Но куда их это заведет? Ведь страна знает, какая участь постигла в 1940 году балтийские государства: советизация, сопровождавшаяся депортациями!
Казалось, еще немного, и он воскликнет: «Ну же, будьте благоразумны!» Тем не менее он не стал завершать встречу на минорной ноте. Он искал решение. Например, можно принять то, что Финляндия перейдет на сторону западных союзников, что позволит ей впоследствии продолжать борьбу против Советского Союза, когда Запад и СССР столкнутся между собой. У нее также имеются возможности перейти в военном отношении на советскую сторону и, вероятно, извлечь из этого выгоды. Но он, Йодль, сомневается, что финский народ примет такое решение, противное чести и счастью. Что же тогда делать, кроме как оставаться боевым товарищем Германии? И с этими добрыми словами генерал уехал.
Однако следующие одна за другой победы Красной армии к концу 1943 года вызвали сильные нехорошие предчувствия в Финляндии, где никто не хотел слышать вой сирен, звучавший все чаще и чаще. А потому не следует удивляться, что в ответ на предложение, сделанное в июле госпожой Коллонтай, Финляндия в середине ноября проинформировала выполнявшую классические функции посредника Швецию о своем желании заключить мир. Госпоже Коллонтай, предложившей финскому представителю отправиться в Москву, Хельсинки вновь выразил готовность начать переговоры на основе возвращения к границам 1939 года с некоторыми исправлениями.
Дело было серьезным и несколько рискованным, потому что следовало думать о возможных последствиях для продовольственного снабжения, в значительной степени зависевшего от Германии. Поэтому следовало заручиться содействием Швеции в том, чтобы заменить Германию в случае прекращения поставок оттуда.
Риббентроп, пронюхавший о стокгольмских беседах, пришел в ярость. Он вновь поднял остававшийся в подвешенном состоянии вопрос о признании правительства Муссолини и в меморандуме, язвительно критикующем попытки зондирования возможности заключения мира, потребовал прекращения ведущихся переговоров и обещания не заключать сепаратного мира, о чем уже шла речь ранее.
Дипломатическое будущее было мрачным, военное не меньше. На первый план вышло укрепление линии Карельского фронта. В ноябре было принято решение создать оборонительную линию ВКТ[46], от Виипури до Тайпале, совпадающую с третьей линией обороны перешейка, а также линию, названную У, восточнее Сортавалы, вдоль реки Ууксу на Олонецком (Аунусском) перешейке. Был подготовлен план эвакуации долины Вуокси. В Верховном командовании генерала Талвелу, отвечавшего за связь с немцами, заменили генералом Эстерманом и отозвали в Ставку; очень скоро он примет важный пост командующего войсками на перешейке. Но немцы увидели в данной перестановке признак новой ориентации финской политики.
1943 год заканчивался в тревогах, полных мрачных предчувствий.
Глава 6
Переговоры и бои
В начале февраля 1944 года советские войска форсировали по льду озеро Пейпус[47], вступили в Эстонию, достигли южного берега Финского залива и сняли блокаду с Ленинграда. Угроза Карельскому перешейку вырисовывалась отчетливее, и, чтобы ее парировать, маршал Маннергейм начал передислокацию крупных сил: снятые с Петрозаводского и Ухтинского участков танковая и 3-я пехотная дивизии были направлены на перешеек, где уже размещенные войска проводили работы по созданию линии обороны.
Еще не закончилась зима с ее затишьем в боевых операциях; генерал Дитль, в зону ответственности которого теперь входила Ухтуа, генерал Эш, стоявший за Свирью и державший свой штаб в Кандалакше, генерал Талвела на перешейке наблюдали и ждали. На данный момент ничего нового.
Совсем иной была картина на дипломатическом фронте, и мы с вами увидим, как финны на протяжении полугода вели параллельно переговоры с Советами с одной стороны и с немцами с другой.
В последних числах января 1944 года США настоятельно потребовали от Финляндии продолжить беседы, начатые при посредничестве Швеции, и первой сделать шаг в этом направлении. Президент Рюти собрал специальное совещание, чтобы выработать решение. Обсуждение пришло к выводу, что Германия проиграла войну и что советские войска могут со дня на день прорвать фронт. Следовательно, необходимо договариваться, и быстро. Был задан вопрос, подчинятся ли офицеры любому полученному приказу, даже если речь пойдет о боевых действиях против немцев; ответ утвердительный. Значит, рассмотрены были все варианты.
В таких условиях Паасикиви отправился в Стокгольм на встречу с госпожой Коллонтай. Можно себе представить, с каким чувством они предстали друг перед другом. Госпожа Коллонтай была слишком умным и искушенным политиком, чтобы не понимать поведение Финляндии в ходе второй войны, а Паасикиви слишком хорошо знал Советы, чтобы не сомневаться, что дуэль будет жесткой: оба были превосходными фехтовальщиками, ничего общего с каким-нибудь Риббентропом; и я уверен, что втайне они испытывали странное притяжение друг к другу.
Нет смысла добавлять, что о поездке Паасикиви стало известно немцам, которые с этого момента уже не строили иллюзий относительно дальнейшего поведения финнов.
Итак, Паасикиви спросил госпожу Коллонтай, каковы условия мира, выдвигаемые ее правительством, и узнал, что это как минимум границы 1940 года, установленные Московским договором, и интернирование немецких войск в Лапландии. Ответ требовалось дать 18 марта.
В момент беседы, очевидно с целью продемонстрировать твердость намерений советской стороны, Хельсинки был подвергнут массированной бомбардировке.
23 февраля совет в Хельсинки рассмотрел оба требования: границы и интернирование. Если на первое, в крайнем случае, можно было согласиться, то подчиниться второму было немыслимо до того момента, когда будет достигнута договоренность о прекращении огня, потому что Финляндия не могла одновременно воевать на востоке против Советов и в Лапландии против немцев, располагавших значительными ресурсами в живой силе и технике.
За этот случай уцепился парламент, и в конце концов условия были отвергнуты, о чем проинформировали Швецию. Тем не менее ее король Густав надеялся на то, что в конце концов переговоры завершатся успехом. У него была единственная мечта: мир во всем мире, и он в весьма дружеской, неформальной форме высказал ее, когда я явился к нему с прощальным визитом в связи с тем, что покидал свой пост. «Когда же это все закончится?» – сказал он мне. Увы, ему приходилось подождать еще.
Соединенные Штаты подталкивали в том же направлении, что и Швеция, то есть к немедленному началу переговоров, и Финляндия решилась запросить уточнения по второму требованию, тому, что касалось немецких войск в Лапландии. В ответ она 20 марта просто получила приглашение отправить своего представителя в Москву; Паасикиви и Карл Энкель выехали 25-го. С Паасикиви мы уже знакомы. Энкель был дипломатом, бывшим послом в Париже, бывшим министром иностранных дел; он возглавлял финскую делегацию на мирных переговорах 1919 года и занимался заключением перемирия в 1940-м. Таким образом, оба представителя были хорошо подготовлены к предстоявшей им работе.
В Хельсинки потянулись дни тревожного ожидания и страхов. Высказывались предложения эвакуировать мирное население с перешейка и из городов, которые могли подвергнуться атаке. И все ждали. Делегация вернулась 1 апреля.
Предварительные условия для любых дальнейших переговоров:
– граница 1940 года (Московский договор) в качестве основы;
– интернирование или изгнание из Финляндии немецких войск до конца апреля;
– репарация в 600 миллионов долларов, выплачиваемая товарами в течение пяти лет.
Два последних условия в глазах финнов были неосуществимы, и переговоры застыли на мертвой точке.
Изоляция Финляндии усилилась, потому что ухудшились отношения с немцами.
Генерал Хейнрикс поехал в Зальбург, в немецкий штаб, чтобы узнать о намерениях вермахта. Ему было сказано, что Германия продолжит помогать Финляндии и снабжать ее оружием, если получит твердые заверения в том, что это оружие никогда не попадет в руки Советов. Генерала также попросили повлиять на финскую прессу, чтобы она прекратила свои нападки на Германию.
Пока что никакой злости и досады, как в разговорах относительно флотилии торпедных катеров и крейсера «Принц Ойген» на Аландских островах. Шли «деловые беседы» между военными.
Но политика теперь играла главную роль. Все наблюдатели отметили, какое место в Финляндии занимает внутренняя политика; смена кабинета, особенно в военное время, приобретает значение, которое ни от кого не может ускользнуть.
Весной 1944 года царила растерянность; намечалась общая перетряска в верхах. Рюти был готов уйти, освободив место маршалу Маннергейму, который стал бы президентом республики или, в крайнем случае, премьер-министром. Маннергейм отказался от обоих постов: он слишком занят на фронте, где началось крупное наступление красных.
В этой обстановке неуверенности и колебаний случился театральный эффект: 22 июня в Хельсинки прибыл Риббентроп. Обходительный тон, бывший в ходу среди военных, оставлен. Гитлеровский министр потребовал, чтобы Финляндия обязалась не заключать сепаратного мира.
На следующий день, 23 июня, Хельсинки узнал, что Кремль требует капитуляции финской армии, теснимой на всех участках фронта.
Встала проблема. Если отвергнуть требование Риббентропа, это означает конец поставкам оружия, боеприпасов и продовольствия, это неотвратимая капитуляция. После долгих обсуждений маршал Маннергейм предложил, чтобы обязательство взял на себя лично президент республики, не связывая правительство. Еще возможны крупные поставки снаряжения, благодаря чему удастся стабилизировать фронт, чтобы получить более выгодные позиции на неизбежных переговорах о мире, – таким козырем пренебрегать нельзя.
Перед дилеммой: договор с Риббентропом или капитуляция на советских условиях, Маннергейм рекомендовал правительству договор, чтобы перед новыми переговорами с СССР стабилизировать трещавший фронт. Он надеялся, что взамен на это соглашение Германия окажет масштабную помощь: несколько эскадрилий «Штук»[48], десять пехотных дивизий, оружие, противотанковые орудия и т. д. Это необходимо было срочно, очень срочно, чтобы подольше выстоять на полях сражений.
Итак, подчиняясь необходимости, договорившись внутри правительства, что только президент будет связан подписью, Рюти поставил ее 26 июня, согласившись с тем, что Финляндия не подпишет мира, не одобренного Германией.
«Пакт Риббентропа» подвергся критике, что нормально. Президент заключил его, думая о стабилизации фронта. Как сказал президент Кекконен на похоронах Рюти в 1956 году, характеризуя этот его поступок: «Что бы он ни сделал, он сделал это ради блага страны».
Столь ожидаемая военная помощь оказалась весьма незначительной: одна пехотная дивизия, бригада самоходной артиллерии, кое-какое противотанковое вооружение и боеприпасы. Однако и она была полезна.
Отношения с Германией оставались запутанными. Немецкий посол в Хельсинки фон Блюхер рассказывает, что в июле Берлин тайно задал ему вопрос: способны ли тысяча решительных человек взять власть в Финляндии и установить в ней преданное Германии правительство вроде квислинговского[49]. Блюхер ответил отрицательно, ссылаясь на финский менталитет, враждебный диктатуре любого толка; это стало бы политическим крахом, заявил он. Тогда Риббентроп напрямую обвинил его в том, что за девять лет пребывания в Финляндии он не сумел навербовать эту тысячу человек!
Поделиться книгой: