Путешествия и новейшие наблюдения в Китае, Маниле, и Индо-Китайском архипелаге

П. В. Добель

Путешествия и новейшие наблюдения в Китае, Маниле, и Индо-Китайском архипелаге

О ПЕТРЕ ДОБЕЛЕ, ЕГО ВРЕМЕНИ И ЕГО КНИГЕ

Известный российский историк В. О. Ключевский говорил в своих лекциях, что «каждый из нас должен быть хоть немного историком, чтобы стать сознательно и добросовестно действующим гражданином»[1].

Представим себе конец XVIII — начало XIX столетия, когда не было еще Транссибирской железнодорожной магистрали, беспосадочных авиарейсов Москва—Владивосток (теперь ведь примерно за 10 часов можно из Шереметьева попасть в Нариту, что могу подтвердить своим собственным опытом), не было огромных автофур и внедорожников, да и дорог-то по сути тоже не было... А надо было снабжать все растущие российские владения в Северной Америке, на Камчатке, на Дальнем Востоке, в Восточной Сибири зерном и мукой, солью, спичками, сахаром, мясом, даже строительными материалами и топливом, лекарствами, не говоря уже о товарах промышленного производства.

Конечно, богатейшие сибирские золотопромышленники и торговцы пушниной получали из Москвы от Ивана Филиппова даже в Иркутске едва ли не горячие, особым образом укутанные, знаменитые калачи, о чем свидетельствовал известный дядя Гиляй — В. А. Гиляровский. Однако так-то накормить всю Сибирь было решительно невозможно...

Российские самодержцы, управители Сибири, министры все чаще поэтому обращали внимание на страны Восточной и Юго-Восточной Азии как на источник регулярного и относительно дешевого снабжения своих дальневосточных владений. В 1763-1770 гг., в частности, российская дипломатия внимательно и заинтересованно следила за перипетиями длительной англо-испанской тяжбы из-за так называемого «манильского долга». Испания требовала возврата контрибуции, полученной Великобританией, на короткое время захватившей в 1762-1764 гг. Манилу и часть прилегающей к ней территории на о-ве Лусон в ходе Семилетней войны.

Одновременно в России начинается более или менее систематическое изучение указанных стран и регионов, в том числе их народов и языков. Наиболее интересным было издание в 1788-1789 гг. знаменитого «Словаря всех языков и наречий, собранного десницей всевысочайшей особы» (имелась в виду покровительница наук и искусств императрица Екатерина II). Редактором-составителем его был академик Петербургской АН (с 1767 г.) Питер Симон Паллас (1741-1811), немец, естествоиспытатель и путешественник. В нем впервые в России была представлена в небольшом объеме лексика многих азиатских языков, в том числе «пампанганского, тагаланского и магинданского» Филиппинского архипелага.

В начале XIX века в России впервые разрабатываются конкретные планы установления прямых торговых контактов между российскими портами на Тихом океане и Манилой, чтобы наладить снабжение продовольствием русских поселений на Аляске, Камчатке и в других отдаленных местах. Архивные материалы свидетельствуют, что уже в 1805 г. со всей серьезностью был поставлен вопрос о целесообразности создания дипломатического представительства Российской империи в Маниле на уровне генерального консульства, в особенности в связи с намечавшимся началом торговых отношений России с Филиппинами и Явой. Николай Петрович Резанов (1764-1807), государственный деятель и писатель, инициатор и руководитель первой российской кругосветной экспедиции, будучи с посольством в Японии в 1806 г., добивался разрешения Испании на заход русских судов в манильский порт и на установление прямых связей между Россией и Филиппинами. Об этом путешествии и романтической любви Резанова к юной дочери испанского губернатора Кончите композитор А. Рыбников сочинил рок-оперу «Юнона и Авось» (по поэме Андрея Вознесенского «Авось»), которая уже несколько лет с большим успехом идет на сцене московского Ленкома (800 представлений за 20 лет — к февралю 2002 г.!), где главную роль — Николая Резанова — бессменно играет Николай Караченцев.

С понятным беспокойством Министерство иностранных дел России отнеслось в 1810 г. к имевшим место планам и попыткам Наполеона Бонапарта превратить Филиппинские острова во французскую колонию. Свидетельствующие об этом документы и по сей день аккуратно хранятся в архивах МИД РФ.

Питер Добелл, американец ирландского происхождения, торговец, предприниматель, неоднократно бывал и подолгу жил в Южном Китае, странах Индокитая, в островной Юго-Восточной Азии (ЮВА), в особенности на Филиппинах, с 1798 по 1828 год. У него был собственный дом в Кантоне и дом в Маниле.

В конце 70-х годов XVIII в. он с родителями переселился в тогдашние Северо-Американские Соединенные Штаты, окончил Филадельфийский университет (осн. в 1740 г.), воевал волонтером в Пенсильвании, одном из главных центров Войны за независимость в Северной Америке 1775-1783 гг. (в 1790-1800 гг. Филадельфия была временной столицей САСШ).

Главным делом его жизни надолго сделались морские путешествия, мореплавание, судовождение, в чем он приобрел с течением времени весьма большой опыт. В 1804 г. в Кантоне Добелл повстречался с русским адмиралом (в ту пору еще капитаном) Иваном Федоровичем Крузенштерном (1770-1846), начальником руководимой Н. П. Резановым первой российской кругосветки 1803—1806 гг. на кораблях «Надежда» и «Нева» (ему, кстати, принадлежит известный «Атлас Южного моря» в двух томах, 1823-1826 гг.).

Американский мореплаватель, как сообщается в отечественной литературе, «имел счастье оказать экспедиции Крузенштерна немаловажную услугу, за что государь император, в ознаменование своего благоволения, прислал ему в Кантон богатый бриллиантовый перстень». Через посредство Крузенштерна П. Добелл предложил свои услуги российскому правительству в качестве капитана и купца.

После блистательной победы в войне с наполеоновской Францией правительство Российской империи стало предпринимать конкретные и решительные шаги для установления официальных дипломатических отношений со странами ЮВА, в том числе с Филиппинами, что диктовалось в практическом отношении уже изложенными причинами. В 1812 г. Добелл по собственной инициативе и на свой страх и риск отправил из Манилы на Камчатку три судна с различными продуктами. С Филиппин через Петропавловский порт в Авачу он завез продовольственных и иных товаров на общую сумму в 1 млн. 200 тыс. рублей, собираясь продать все, в чем нуждалось тогда население этого отдаленного района империи, по себестоимости с учетом только провоза, практически без какой-либо прибыли. Однако, к сожалению, из-за проволочки царских бюрократов разрешение на продажу этого ценного иностранного груза пришло из Санкт-Петербурга, когда от морозов и небрежного хранения почти все пришло в полную негодность: бочки с манильским ромом лопнули, зерно сгнило...

Несмотря на первую неудачу с налаживанием торгового снабжения, в 1813-1814 гг. П. Добелл представил российскому правительству подробный план развертывания регулярного продовольственного снабжения его владений на Дальнем Востоке. При этом он имел в виду установление постоянных русско-филиппинских торговых связей с Манилой. Это предложение было рассмотрено на самом высшем уровне: генерал-губернатором Сибири И. Б. Пестелем — отцом командира Вятского пехотного полка, участника Отечественной войны 1812 г. Павла Ивановича Пестеля (1793-1826), одного из руководителей декабристов, директора Южного общества, впоследствии арестованного по доносу и повешенного 13 июля 1826 г., — министром иностранных дел России графом К. В. Нессельроде и другими, а затем одобрено в 1816 г. самим царем Александром I. В 1817 г. было принято правительственное решение о создании в Маниле Российского генерального консульства. Оно должно было стать первым дипломатическим представительством России в странах ЮВА. Генеральным консулом Российской империи на Филиппинских островах был назначен Питер Добелл.

П. Добелла пригласили в Россию, и он проехал по всей стране, опубликовал в 1815-1816 гг. в «Сыне Отечества» свои рассказы о Сибири (впоследствии на английском языке вышли его «Путешествия по Камчатке и Сибири»[2]). В 1817 г. он прибыл в Санкт-Петербург, принял российское подданство, ему был присвоен гражданский чин 6-го класса — коллежский советник. Его стали именовать в России Петр Васильевич Добель.

Согласование вопроса об открытии генконсульства по дипломатическим каналам отняло немало времени. Оно потребовало интенсивной переписки через посредство российского посла в Мадриде Д. П. Татищева. (Многие из официальных бумаг того времени сохранились в Архиве МИД РФ). Несмотря на дружественные отношения монархов Александра I и Фердинанда VII, испанская сторона отказала в официальном признании российского дипломатического представительства на Филиппинах. Но в виде компромисса П. В. Добелю было позволено действовать в Маниле в качестве неофициального представителя российского правительства на Филиппинских островах.

В 1819 г. П. В. Добель через Сибирь вновь выехал на Камчатку. К сожалению, он уже не застал там фрегата «Камчатка» капитана В. С. Головнина, которому было предписано доставить в Манилу императорского генерального консула России на Филиппинских островах. Примечательно, что в долгом пути из Санкт-Петербурга Петр Васильевич успел жениться на сибирячке. Ему пришлось на собственные средства снарядить 250-тонный бриг, на котором с молодой женой и грудной дочерью с помощью семи случайно подобранных матросов он самостоятельно отправился к назначенному месту службы — в Манилу. В этом трудном и опасном рейсе он также побывал на Сандвичевых островах.

В марте 1820 г. П. В. Добель начал свою неофициальную деятельность в хорошо знакомой ему Маниле. Помимо Манилы он побывал в тогдашних ее пригородах Пандакане, Сан-Педро, Макати, Сан-Николасе и др. (ныне все они вошли в состав Большой Манилы). Он посетил водопады Пагсанхана, знаменитую пещеру Сан-Матео (только с начала XX века ставшие местами массового паломничества филиппинских и зарубежных туристов). Он прогуливался по Люнете, любовался восхитительными закатами на берегу Манильского залива. Продолжил изучение тагальского языка, обычаев и нравов филиппинцев, особо отмечая в своих записках исключительное гостеприимство манильцев.

К сожалению, его консульская деятельность прервалась самым неожиданным образом. Он сделался жертвой известного «холерного бунта» в Маниле, разразившегося 9 и 10 октября того же, 1820 г. «Холерная эпидемия, — записал он, — проявилась в населеннейших приходах Тондо и Бинондо с невероятною силой». По некоторым сведениям, холера была завезена в Манилу из Индии. Однако решивший выслужиться перед мадридским начальством исполнявший обязанности губернатора Филиппин в 1816-1822 гг. Мариано Фернандес де Фольгерас решил свалить все на иностранцев (неиспанцев), главным образом европейцев, все больше и активнее действовавших в стране, и направил на них гнев манильцев, распространив вкупе с церковниками слух, что они «отравляют народ». Кстати, и Добель осторожно замечает, что «убиение иностранцев 9 и 10 октября 1820 г. было, кажется, поощряемо местным начальством» (с. 208 в части II в гл. XX настоящего издания).

Действительно, колониальная администрация Филиппин сознательно направила народное возмущение на европейцев и китайцев. В результате разнузданного разгула страстей пострадал и дом российского генерального консула. В особенности он сожалел об обширной библиотеке, которую собирал долгие годы и которая по тем временам оценивалась им в 60 тыс. рублей. Из-за «холерного бунта» Добель не смог исполнить данного ему поручения и отправить из Манилы на Камчатку груз закупленной муки и соли. К тому же он вдруг тяжело заболел (боялись, что холера!). Однако, выбравшись на своем бриге из Манилы, охваченной послехолерными беспорядками, он все-таки приобрел необходимые продукты в Макао (Аомене) и доставил их в 1821 г. на Камчатку в тот самый момент, когда запасы соли там совершенно истощились. Печально, что на этой торговой «операции» из-за бюрократических препон он также потерял 180 тыс. рублей.

После «холерного бунта» внутриполитическая обстановка на филиппинских островах значительно изменилась. Испанцы в Маниле и метрополии настороженно относились к представителям прочих держав. Развитие российско-филиппинских дипломатических контактов прервалось. Планы организации регулярных торговых рейсов судов из Манилы на русский Дальний Восток остались неосуществленными. Консульский опыт Петра Добеля надолго стал достоянием истории. В 1826 г. Российское генеральное консульство на Филиппинских островах было упразднено официально.

Впрочем, в начале 30-х годов XIX века вопрос о российско-филиппинской торговле вновь сделался предметом испанско-русской дипломатической переписки. На этот раз по инициативе испанской стороны. Но ввиду ухудшения отношений между Мадридом и Петербургом, а затем и разрыва дипотношений в 1834 г. (они были восстановлены лишь в 1856 г., когда Добеля уже не было в живых) он больше не поднимался до самого конца столетия. Российское дипломатическое представительство на Филиппинских островах на уровне вице-консульства было вновь учреждено только в последнем десятилетии XIX века, накануне национально-освободительной революции на Филиппинах, положившей конец испанскому колониальному господству. Но осуществлялось оно не российскими дипломатами, а так называемыми «нештатными консулами», в качестве которых выступали иностранные, по преимуществу французские, коммерсанты. В таком шатком состоянии эти дипотношения сохранялись вплоть до конца 1917 г. Советско-филиппинские дипломатические отношения на уровне посольств были установлены лишь в 1976 г., то есть более чем через полвека Примечательно, что в 2000 г. филиппинская сторона назначила в Санкт-Петербург своего «почетного консула». Ныне им является гендиректор Регионального фонда научно-технического развития Санкт-Петербурга доктор физико-математических наук А А. Фурсенко.

П. В. Добелю, к великому сожалению, не удалось вывезти на свою новую родину многое из той коллекции, что была им собрана на Филиппинских островах. Книги, предметы народного быта, ремесленные изделия, местные украшения, образцы табачного производства и многое другое — все погибло во время «холерного бунта». Но он привез составленный им словарь тагальского языка, рукопись которого, о чем он пишет в своей книге, преподнес с почтением графу Николаю Петровичу Румянцеву (1754-1826), министру иностранных дел России в 1807-1814 гг. (в 1810-1812 гг. председателю Государственного совета), известному библиофилу, коллекция которого стала основой Российской государственной библиотеки (РГБ — бывшей Ленинки). Обнаружить эту рукопись пока, несмотря на определенные усилия, не удалось.

Возвратившись в последний раз в 1828 г. в Санкт-Петербург, окончательно разорившийся Петр Добель по совету друзей, среди которых были братья Брюлловы, А. Джунковский, Н. И. Греч, известный журналист, писатель, филолог и издатель, И. Ф. Крузенштерн и другие, засел за книги о своих путешествиях и приключениях. Определенную помощь ему оказал адмирал граф Николай Семенович Мордвинов (1754-1845), знаменитый государственный деятель, сын адмирала С. М. Мордвинова (1701-1777) из «гнезда Петрова», учившийся в Англии, с 1802 г. — морской министр, соратник Сперанского, член комитета министров при Николае I, с 1823 г. — президент Вольного экономического общества.

Изведавший несправедливость, чиновничье пренебрежение, разорение, поскольку ему не удалось даже получить положенное «консульское содержание», которое подпало под запрещение «по казенному иску», П. В. Добель с усердием взялся за перо. Он написал «Russia as it is, and not as it has been represented» (опубликованную в Лондоне в 1833 г.) и «Sept annees en Chine» (в рус. пер. Е. Голицына «Семь лет в Китае», СПб., 1838). Но главной его книгой стали «Путешествия и новейшие наблюдения в Китае, Маниле и Индо-Китайском архипелаге», опубликованные в 2-х частях в 1833 г. в Санкт-Петербурге в типографии Н. Греча (Николай Иванович Греч, 1787-1867, — чл.-кор. Петербургской АН, редактор «Сына Отечества», газеты «Северная пчела»). На титуле также значится, что книгу «составил и с английского перевел, с высочайшего соизволения, А. Дж.» — А. Джунковский, по нашему разысканию и предположению, хотя в четырехтомном «Словаре псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей» (1956-1960) И. Ф. Масанова такая аббревиатура не зафиксирована. И еще отметим надпись на книге «Печатать дозволяется», под которой 18 июня 1832 г. поставил свою властную подпись небезызвестный «ценсор О. Сенковский», писатель и журналист, известный также под псевдонимом Барон Брамбеус, кстати, один из зачинателей российского востоковедения. Примечательно, что лондонское англоязычное издание этой книги значительно меньше русского.

Архитектор и живописец Александр Брюллов (1798-1877), старший брат всемирно известного художника и рисовальщика Карла Брюллова, снабдил эту книгу интересными цветными иллюстрациями «Манилец» и «Манильская женщина» на контртитулах каждой части, выполненными растительными красками и литографированными В. Лангером.

Книга П. В. Добеля давно уже сделалась библиографической редкостью, и ее иллюстрированный экземпляр хранится в Музее книги РГБ. В конце 50-х годов XX века мне посчастливилось приобрести аналогичный экземпляр в букинистическом магазине в проезде Художественного театра (ныне вновь Камергерский переулок). Он отличается от имеющегося в РГБ только одним — дарственной надписью на второй стороне обложки, на форзаце, где каллиграфическим почерком выведено: «Его Высокопревосходительству Николаю Семеновичу Мордвинову в знак глубочайшего уважения подносит издатель-переводчик».

Еще несколько слов об адмирале графе Н. С. Мордвинове. На флоте с 20 лет. Воевал с турками. Обостренное чувство справедливости и, очевидно, довольно неуживчивый характер приводили к размолвкам с князем Потемкиным, известным Дерибасом, при Александре I — с его любимчиком и ставленником адмиралом Чичаговым, хотя Павел I его отличал и пожаловал имение в Малороссии с 1000 душ крепостных за смелость, независимость суждений и бескомпромиссность в борьбе с казнокрадством. При Сперанском вновь был возвышен и призван к власти в качестве члена Госсовета, управлял департаментом экономики. Его роль и значение в особенности усилились в связи с подготовкой проекта реформ Сперанского, но с отставкой последнего снова ушел в тень, путешествовал за границей. С началом царствования Николая I снова член комитета министров. С 1823 г. (по 1840 г.) президент Вольного экономического общества. Недюжинный ум и литературное дарование в нем причудливо сочетались с дремучим российским крепостничеством — адмирал был решительно против освобождения крестьян. И ныне трудно поверить в его либерализм и европеизм, почерпнутые в годы обучения в Англии в 60-е годы XVIII века, знакомство с Адамом Смитом еще до опубликования его знаменитой книги «О природе и причинах богатства народов» (1776), приверженность И. Бентаму и его «Деонтологии, или Науке о морали» (1834). Тем не менее Мордвинов был близок со многими будущими декабристами (некоторых из них, например Павла Пестеля, знал и П. В. Добель), Н. И. Тургеневым, К. Ф. Рылеевым, который даже воспел его в своих стихах. Они его очень уважали как старшего, более опытного и непримиримого, более того — прочили в «управители» наряду с рядом других, правда без его согласия и даже уведомления[3].

С легкой руки и по рекомендации М. М. Сперанского адмирал Мордвинов был включен Николаем I одним из судей в состав суда над декабристами, и один-единственный из членов Верховного уголовного суда отказался подписать смертный приговор пятерым руководителям декабристов — первоначально «четвертование», «смягченный» затем милостиво до повешения... Естественно, что он снова — в который уже раз — был «отставлен» и на этот раз навсегда, хотя (!)... через 8 лет после казни был жалован графским титулом, занимался, как бы мы сказали, общественной работой, даже вместе с Добелем принимал посильное участие в основанном в 1845 г. И. Ф. Крузенштерном и другими Императорском Русском Географическом обществе.

В своей книге П. В. Добель приводит интересные, подчас уникальные сведения о природе и хозяйстве Филиппинских островов, особенно Лусона, того времени, демонстрируя разносторонность своего большого жизненного опыта, удивительную наблюдательность, доброжелательность, поистине любовное отношение к азиатам, с которыми ему привелось общаться, особенно к китайцам и филиппинцам. Чувствуется, что филиппинцы делились с ним своими бедами и горестями, ибо автор пишет, что филиппинцы «...недовольны и ненавидят испанцев» (с 198). Это согласуется и с другими наблюдениями: «Тагалиец ненавидит испанца и, встретясь с ним, бежит от него, как от человека, одержимого чумою» (с 219). На с. 198—199 читаем: «филиппинские острова, хотя находятся в недальнем один от другого расстоянии, но имеют различные произведения и жители говорят разными языками; один из употребительнейших есть так называемый тагалийский... Тагалийский язык происходит от малайского и есть собственно наречие оного... Тагалийцы умны, храбры и веселого нрава». И в следующей, XX главе: «...обитатели Луконии весьма добры и из всех азиатских народов самые веселые. Они любят музыку и искусно играют на гитаре, на скрипке и на фортепиано, и вообще весьма понятливы» (с. 211).

Отмечая иберийское влияние в ЮВА, Добель утверждает, что «жители Манилы отличаются большой набожностью и в селениях образованных тагалийцев во внутренности острова, где все старейшины и даже священники происходят от сего племени, господствуют чистота и порядок» (с. 218).

Привлекают внимание его заметки экономического и политического свойства. «Лусон, Миндоро и Бабуанские (очевидно, Себуанские или Бисайские. — В. М) острова состоят во владении испанцев, за исключением большего из Филиппин, Минданао» (с. 198). «На филиппинские острова испанское правительство никогда не обращало должного внимания, считая оные второстепенною колониею, зависевшею от другой колонии (Южной Америки)...» (с 206).

В «Прибавлениях» к книге содержатся интересные материалы «О Маниле», «О переселении китайцев», важные социально-экономические выкладки, статистические сведения и проч.

Заметил российский генеральный консул, что на Филиппинах «женщины несравненно стройнее, красивее и в обращении приятнее и развязнее. Вид имели они скромный и нежный» (с. 199). Понравились ему и «петушиные бои».

Разумеется, книга П. В. Добеля особенно интересна китаистам и филиппинистам различных специальностей, но ее, без сомнения, с увлечением прочтут и все, интересующиеся Востоком, особенно ЮЮВА. Когда я рассказал о ней выдающемуся филиппинскому историку и писателю, ныне покойному Теодоро Агонсильо, он загорелся мыслью о переиздании в Маниле ее англоязычного варианта и посоветовал переиздать ее русскую версию.

Переводчик выполнил свою часть работы по созданию этой книги с большим знанием дела и немалым старанием. Он привлек значительный дополнительный материал, снабдил книгу обстоятельными комментариями и примечаниями, тем более что сам немного учился китайскому языку и слушал лекции по востоковедению в Париже. Но он был человеком своего времени, носителем присущих ему взглядов и знаний, получив образование в начале XIX столетия. К тому же, вероятно, французский язык он знал несколько лучше английского, что было типично для интеллигенции его круга. Поэтому в переводе применяется соответствующая лексика и терминология, используются специфические реалии, топонимы, географические названия и т. п.

Читателю поэтому следует иметь в виду, что в книге встречается немало старых названий, особенно этнографических и географических, имевших хождение в то время, как-то: Индо-Китайский архипелаг, Индо-Китайские острова вместо Малайского архипелага, островной ЮВА (иногда в книге они обозначаются и как Восточный архипелаг), Южное или Китайское море вместо Южно-Китайского моря, Новая Голландия или Нидерландская (Восточная) Индия вместо нынешней Индонезии, Целебес вм. Сулавеси, Борнео вм. Калимантан и проч. Батавия («Королева Востока»), восстановленная уже в колониальный период и заново отстроенная в 1799 г., ныне именуется Джакартой, Формоза — Тайванем, Макао — Аомэнем (с 1999 г. снова в составе Китая — КНР), Гонконг — Сянганем (с 1997 г. снова в составе Китая — КНР) и т. п. Вслед за испанцами автор именует филиппинцев «индийцами», а по-испански и тех и других называют indio...

В основном текст перевода книги П. Добеля здесь дается в современной орфографии и пунктуации и сопровождается необходимыми редакторскими примечаниями: краткими пояснениями в скобках в тексте, более пространными — постраничными подстрочными. Сделаны также некоторые исправления явных погрешностей, ошибок и опечаток, вкравшихся в текст 1833 года.

Некоторые из читавших эту книгу говорили мне, что в ней есть несколько «темных мест». Честно говоря, я специально искал их, но не нашел. Глубокая, умная, объективная и честная книга, хотя местами в ней и проглядывают субъективные взгляды и оценки автора. П. Добель несколько десятилетий провел в Южном Китае: в нынешних пров. Гуанси, Гуандун, Юньнань, посещал о-ва Хайнань и Тайвань, города Гуанчжоу, Сямэнь, Аомэнь, Сянган и другие, постоянно живал в Кантоне. Даже для профессионального китаиста и теперь, двести лет спустя, его наблюдения и обобщения, сравнения и противопоставления обрядов, обычаев, нравов, языка северных и южных китайцев не лишены определенного интереса.

Петр Васильевич Добель (Peter Dobell) умер в Санкт-Петербурге в 1852 г. в бедности и забвении. Ему посвящена небольшая заметка в Энциклопедическом словаре Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона (СПб., 1893. Том Ха/20. С 814).

Хочется обратить внимание на русский язык перевода — язык эпохи зрелого Пушкина.

В. Макаренко,

доц. ИСАА при МГУ, член Союза писателей России, действительный член Русского Географического общества, иностранный член Филиппинского библиографического и лингвистического обществ

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Цель моя, при составлении и издании книги сей, состояла в том, чтоб познакомить соотечественников моих с странами, в России мало известными; и хотя есть на русском языке несколько творений о Китае, но в большей части оных описывают Пекин и северную часть сего обширного государства; о южной же части мы мало имеем сведений; о Маниле и Индо-Китайском архипелаге вовсе ничего, или, по крайней мере, я не мог отыскать никаких о сем сведений. Книга, перевод коей представляю снисходительности читателей, была отчасти издана в конце 1830 года в Лондоне, на английском языке, в двух томах: в первом из них описаны странствования автора по Сибири, от Камчатки до Перми, а большая часть второго тома посвящена описанию нравов и обычаев китайцев в Кантоне и прибрежных областях. Поелику Сибирь, благодаря стараниям многих наших путешественников, несравненно более известна публике, нежели Китай, то я и решился издать только то, что почтенный автор сообщил нам о сем последнем. Между тем, по благосклонности ко мне самого сочинителя, я имел случай рассматривать веденные им на английском языке, во время пребывания его в отдаленных странах Востока, рукописные его дневники: они заключают в себе много весьма занимательных и любопытных обстоятельств, и я, с дозволения его, выбрал из них то, что мне показалось приличным для представления нашей публике. Почерпнутые из сего нового источника сведения наполнили другую часть труда моего и заменили описание путешествия по Сибири, которое я выпустил, предоставляя себе перевести оное впоследствии, если почтенная публика примет благосклонно настоящий труд мой, или уступить более искусному переводчику. Выбранные мною из частных дневников автора статьи составили семь глав, а именно: XIII, XIV, XV, XVII, XVIII, XIX и XX, объемлющих известия о Маниле и Индо-Китайском архипелаге, с дополнительными примечаниями о Китае. Кроме сего, к XV главе приобщил я беглый взгляд на Сандвичевы острова, где автор провел несколько времени, и все сие пополнил пояснениями и примечаниями, выбранными из разных авторов. В конце я приложил список употребленных в сем сочинении китайских слов с их пекинским произношением, которое одному почтенному и ученому ориенталисту угодно было мне сообщить.

Автор в начале предисловия своего объявляет, что он не ищет литературной славы, а только желает ясно изложить свои наблюдения и факты, как оные действительно случились или как ему представились. После такого объявления со стороны самого автора переводчик не может и не имеет права искать для себя славы блистательным слогом перевода и должен предварить благосклонных читателей, что, посвящая труду сему время отдыха, свободное от обязанностей по службе, и желая скорее сообщить публике заключающиеся в сочинении сем сведения, он не мог обратить, как бы желал, всего должного внимания на изящную часть оного, а ограничился единственно ясностью изложения и близостью к подлиннику. Да простят взыскательные!..

Сочинение сие на английском языке получило лестные одобрения европейской публики, и все периодические издания в Англии, Франции и Германии, разбиравшие оное, отозвались о нем с отличною похвалою, особливо же о той части, в которой описан Китай. Один английский журналист, отдавая совершенную справедливость достоинству книги, присовокупляет, что английская публика благодарит автора за то, что он первый ввел ее во внутренность китайской семейной жизни, познакомив с житьем-бытьем китайцев.

Нередко случается, что при чтении сочинения многие любопытствуют узнать автора. Посему я, с дозволения самого г-на Добеля, извлек, как из дневников, так и из слов его, краткую его биографию, могущую послужить некоторым образом объяснением сей книги.

Г-н Добель был три раза в Китае и во второе посещение свое оставался там более семи лет; следовательно, имел время делать свои наблюдения, тем более что, зная медицину, он нередко подавал безвозмездную помощь страждущим китайцам и имел случай близко ознакомиться с ними и пользоваться входом во внутренность их домов. Европейцам доступ сей был не только весьма труден, но почти невозможен; посему они не имели тех же случаев наблюдать образ жизни китайцев. То же самое можно сказать в отношении к прочим странам, кои посещал автор в продолжение тридцати лет, с 1798 по 1828 год.

Петр Васильевич Добель родился в Ирландии, в графстве Корк, где и получил начальное воспитание; потом родители его переселились в Северо-Американские Штаты и, дав ему средства усовершенствовать свое воспитание в Филадельфийском университете, скоро окончили земную жизнь свою. После сего он вступил в армию волонтером и был в нескольких походах в западной части Пенсильвании и в областях индейцев; кроме сего, он много путешествовал по Америке, и вскоре потом мореплавание, по избранию его, сделалось главным поприщем его жизни, в продолжение коей он объехал многие страны земного шара. Во время пребывания своего в Кантоне, наслышавшись о прекрасном характере и добродетелях блаженной памяти императора Александра I, он решился вступить в российскую службу. В непродолжительном времени судьба доставила ему неожиданно счастливый случай удостоиться внимания его Величества. По прибытии первой российской морской экспедиции в Кантон, под командой известного капитана Крузенштерна, ныне вице-адмирала и почтенного директора Морского кадетского корпуса, г-н Добель имел счастие оказать оной немаловажную услугу, за что государь император, в ознаменование своего благоволения, прислал ему в Кантон богатый бриллиантовый перстень. Таковая неожиданная милость царская усугубила желание его посвятить жизнь свою на службу российскому монарху. Между тем, получив уверения, что он может оказать существенную услугу и пользу России, снабдив Камчатскую область необходимыми припасами, он снарядил и вооружил на свой счет два судна и в августе 1812 года прибыл, через Манилу, в Авачу[4] с грузом разных предметов, в коих крайне нуждалась в то время сия отдаленная страна, ценою на 1 200 000 рублей, не считая цены самих судов. Товары, по выгрузке, поручены были двум приказчикам, коих он привез с собою с тем, чтоб они продавали по той цене, в которую оные обошлись ему самому с провозом, а отнюдь не выше; ибо он не искал своей прибыли, а желал оказать услугу бедным жителям сего недостаточного края. К несчастию его, для начатия продажи требовалось получить из С.-Петербурга дозволение, которое, хотя и получено впоследствии, но между тем прошло так много времени, что большая часть груза пришла в негодность от недостатка хороших магазинов, от жестокости морозов и от жадности крыс, коих в Камчатке водится бесчисленное множество. Из представленных ему счетов оказалось, что одного рому потеряно 3000 галлонов[5], потому что либо крысы прогрызли бочки, или оные лопнули от жестоких морозов. Остаток сей важной собственности едва мог быть продан за 35 000 рублей, из которых еще должно было вычесть разные издержки.

По прибытии в Россию в 1817 году давнее желание г-на Добеля исполнилось, и он принят был в российскую службу с чином надворного советника и с назначением его императорским генеральным консулом на Филиппинских островах. Вскоре потом, учинив присягу на подданство России, он отправился через Сибирь в Камчатку, куда прибыл осенью 1819 года; но, к несчастью, не застал уже там фрегата «Камчатка» под командою капитана Головнина, коему приказано было отвезти г-на Добеля в Манилу. Посему он нашелся принужденным исправить и вооружить, как мог, свой собственный бриг в 250 тонн, остававшийся в Петропавловской гавани и уже трижды ссужаемый правительству для перевозки муки и соли из Охотска в Камчатку. С великим трудом и беспокойством успел он собрать там 7 или 8 человек матросов, половина коих были жители Сандвичевых островов, и двух штурманов и с сим недостаточным экипажем, приняв сам команду над своим бригом, отправился к Сандвичевым островам. Прибыв туда, он успел, как то читатель увидит в XV главе сей книги, приобресть к себе и вообще к русским благорасположение короля и жителей, кои во время его прибытия не слишком нас любили по причине некоторых недоразумений с Российско-Американской компанией, так что приставший вскоре после г-на Добеля к сим островам российского флота капитан Васильев принят был ими весьма хорошо, в чем он в 1821 году, лично удостоверял автора. Здесь г-н Добель принужден был расстаться с главным штурманом своим, который неумеренно предавался пьянству, и вместо его взять неопытного молодого человека, да и того едва мог отыскать. Это заставило его самого содержать двойные вахты во все время плавания до Манилы и сделало переезд сей чрезвычайно для него трудным и утомительным, но зато ему удалось нанять пятнадцать добрых и здоровых английских матросов, кои помогли починить судно и доехать до Манилы. Я должен бы был наперед уведомить читателей, что автор, на проезде своем, женился в Сибири на русской и имел теперь с собою жену и девятимесячную дочь.

Хотя он прибыл к Сандвичевым островам в декабре, но починка и исправление судна задержали его там два месяца, так что вместо попутного пассатного ветра он встретил только слабые ветры и шквалы и едва в марте достиг до острова Тиниана, из Марианской группы, где бросил якорь, чтоб снабдить себя водою, говядиною, свиньями, птицами, овощами и плодами.

На другой день по оставлении Тиниана подул бурный ветер с S. W., продолжавшийся с великою зыбью до вечера другого дня; вдруг сделался штиль, и бедный бриг начал качаться и крениться ужасным образом. Через четверть часа замечен был прямо перед носом корабля густой туман, рассекаемый вьющейся, подобно змеям, молниею, которая ударялась в море, и вместе с тем казалось, будто легкий ветер веял оттуда, как бывает при начале бури после продолжительной тишины. Он в то же мгновение взял грот на гитовы и, коль скоро судно поворотилось через фордевинд, старался взять и фоксель на гитовы и отдать марса-фалы, с тем чтоб взять по два рифа. Но уж было поздно. Весь экипаж работал около одной веревки и не мог ни в чем успеть: уже марса гитовы лопнули и паруса мигом разнесены были на части. Он даже не мог привести корабль к ветру, опасаясь потерять мачты: посему оставалось ему только править судно поперек огромных, горам подобных валов, происшедших от бывшей бури, кои, разбиваясь на деке, чуть не снесли всех в пучину морскую. Большое количество воды набралось через трап в каюту, в коей г-жа Добель была принуждена стоять по колени в воде, а мебель, чемоданы и сундуки падением своим едва ее не задавили. Наконец, она успела выскочить. Удивительно, что ребенок их лежал во все время сего ужасного урагана в койке, привешенной к потолку, и спал спокойно, не просыпаясь.

При первом ударе урагана г-н Добель, полагая, что бриг непременно зальет валами, разбивавшимися на деке, приказал экипажу привязаться для безопасности к снастям, за которые и сам держался с штурманом, сказавшим ему: «Прощай, хозяин! Следующий вал отправит нас всех в царство рыб, к Нептуну[6] в гости». Но, к счастью, вал сей разбился, не дойдя до носа, и бриг опять поднялся. Через несколько минут море сделалось гладко, и судно летело по оному, как морская чайка, а пена, силою урагана поднятая, носилась в воздухе, подобно снегу.

Между тем настала ночь и усугубила ужасное положение автора. Сила ветра была такова, что едва четыре человека могли удерживать руль в должном положении. На палубе только заглушаемый волнами голос г-на Добеля: «Прямо руля!» — раздавался беспрерывно, вторясь, подобно эху, ответом матросов. Грот-марса-рея изломалась близ борх-стропа, и вместо паруса оставался только род бахромы в аршин длиною, которая развевалась на снастях. Г-н Добель старался всеми наружными знаками бодрости скрыть от жены своей опасность их положения.

Пять матросов предложили пойти на снасти и закрепить ноки марса-реи к вантам; но он на сие не согласился, зная, что веревки крепки и новы, и заставил их только притянуть борх-стропы так, чтоб реи, качаясь, не могли перетереть веревок.

Сей ужасный и необыкновенный ураган продолжался два часа; наконец, он перестал, и судно было приведено к ветру. На следующий день погода переменилась и сделалась прекрасною с попутным ветром; но бриг столько потерпел от урагана в снастях, что г-н Добель едва в 12 дней мог прибыть в Манилу.

Забота, труды, опасение и усталость сего переезда так расстроили здоровье автора, что он начал чувствовать припадки недуга, заставившего его скоро отправиться в Макао, чтоб там хирург британской фактории мог сделать ему операцию; а между тем холера открылась в Маниле, за коею последовал ужасный бунт, описанный в сем творении.

Еще будучи в Камчатке, он получил, по званию генерального консула, через начальство свое, повеление блаженной памяти императора Александра I, коим предлагалось ему снабдить сей полуостров мукою и солью; он никак не мог исполнить сего в Маниле (по причине холеры и бунтов), почему решился, записавшись в Макао, поднять на бриге своем португальский флаг. Потом, закупив там груз муки и соли и, чтоб быть в состоянии доставить оные жителям Камчатки по той цене, по коей они куплены, без всяких процентов за провоз, взяв еще некоторые товары, необходимые для той страны и могущие прибылью от продажи оных вознаградить ему издержки морского путешествия, он сам принял команду над бригом и в конце мая 1821 года вышел из Макао в море.

В Китайском море он тщетно употреблял все усилия, чтоб обогнуть Луконию: противные ветры в том ему препятствовали. Он был слишком далеко на севере и увидел себя принужденным спуститься к Формозе. Там застигнут он был сначала одним ужасным шифоном[7], а потом другим на высоте Ботил-Тобаго-Ксима[8]; за сим, правя вдоль берегов Японии и опознавши южный остров, он привел к ветру и послал на берег шлюпку, чтобы пригласить жителей приехать к кораблю. Штурман, отправившийся в шлюпке, начал говорить по-голландски с одним из жителей и с трудом уговорил его принять от него несколько чаю и сахару в промен за овощи; но тот стал советовать штурману удалиться, объявив ему, что им строго воспрещено иметь сношения с иностранцами. Итак, продолжая плавание, П. В. Добель прибыл в Камчатку, в порт Св. Петра и Павла, в июле, во время рыбной ловли, когда там почти вовсе не было соли. Жители сему до крайности обрадовались и благословляли попечительного монарха, повелевшего снабдить их сею необходимою жизненною потребностью, без коей они не могли б солить рыбы и долженствовали бы жестоко потерпеть зимою, будучи принуждены питаться все время, подобно камчадалам, одною юколою[9]. Это заставляет нас сказать здесь несколько слов о сем крае.

Недостатку здоровой пищи должно преимущественно приписать постепенное уменьшение народонаселения сего полуострова. Хлебопашество, от малочисленности жителей, несмотря на все старания благодетельного правительства, мало распространяется. Единственным средством к соделанию Камчатки богатою и полезною для России областью было бы, по мнению П. В. Добеля, учреждение там поселений, а именно из выходцев китайских, кои, по известному их трудолюбию, мирному характеру и способностям к земледелию и мануфактурам, скоро привели б страну сию в самое цветущее состояние; ибо собственно климат и почва нисколько сему не препятствуют. От сих поселений и восточная часть самой Сибири много приобрела б пользы. Г-н Добель полагал и теперь полагает, что он мог бы, без больших затруднений, привести в исполнение сию, по-видимому, столь удобную меру[10].

Между тем судьба не переставала преследовать почтенного автора и уничтожать все его старания быть полезным Камчатке. Там, около сего времени, узнали об изданном постановлении, воспрещавшем всякую иностранную с Камчаткою торговлю, и, несмотря на то что он был русский подданный, чиновник и генеральный консул и имел в предмете пользу самой области, тамошнее местное начальство, не считая себя вправе разрешить продажу груза и товаров его, наложило на оные запрещение и послало донесение о том к главному начальству, полагая, что статья сия подходит под новоизданный указ. По прошествии слишком года получено разрешение о продаже груза и вещей с платою 35 процентов пошлины; но между тем, как и в первый раз, многие товары сделались негодными, и г-н Добель опять потерял не менее 180 000 рублей, чем крайне расстроил свое состояние. Мало есть примеров таких несчастий, постигающих людей, кои ищут не своих выгод, а общей пользы. Таким образом, злополучный автор наш, совершив опасный, беспокойный и трудный морской путь, от непредвидимых и совершенно независящих от него обстоятельств лишился всего, и даже права требовать от кого-либо вознаграждения за потерю прежнего своего независимого состояния. К довершению несчастия, по прибытии в С.-Петербург в 1828 году, узнал он, что все имение особы, получавшей за него для хранения, во время его бытности консулом в Маниле, годовое его содержание, подпало запрещению по казенному иску, и он лишился и сего последнего пособия. Представляю самим читателям судить о горестном положении достопочтенного автора!..

Приятнейшею обязанностью поставляю изъявить здесь перед всеми искреннюю признательность мою тем из почтенных приятелей моих, кои добрыми советами своими помогли мне и исправили вкравшиеся в сочинение сие ошибки, и в то же время приношу чувствительную благодарность гг. любителям-художникам, кои удостоили, по приязни своей к автору и ко мне, украсить сей труд произведениями своего прекрасного искусства.

В заключение нужным считаю присовокупить, что за правильность орфографии и произношения китайских слов, весьма часто встречаемых в сей книге, я не могу, по незнанию китайского языка[11], брать на себя ответственности: впрочем, я старался сколь возможно ближе передавать произношение, употребляемое в Кантоне англичанами и китайцами. Если же кто из читателей, знающих китайский язык, найдет в произношении сем ошибки, то я прошу извинения в моем незнании и с признательностью приму его замечания. Впрочем, кантонское произношение весьма разнится от употребляемого в Пекине, и, следовательно, те, кои знают китайский язык по пекинскому наречию, необходимо найдут в приводимых мною словах великое несходство с известными им словами.

А. Дж.

ЧАСТЬ I

ГЛАВА I

Вид земель к востоку от Макао. — Компрадор и свита. — Странное наречие английского языка, китайцами употребляемое. — Должность компрадора. — Лодки и люди хоппу. — Взятки мандаринов. — Рейд и остров Макао. — Боко-Тигрис. — Таможенные чиновники. — Тигров остров. — Рейд Вампоа. — Лодки, называемые сампан, женщинами управляемые. — Самчу, вредное питье. — Сношение женщин с Вампоа с европейскими кораблями

Когда в первый раз посетил я Китай, другие части Азии еще были мне совершенно незнакомы. В августе 1798 года корабль наш увидел землю немного на восток от Макао, близ известного утеса Педра-Бранка (Белой скалы). Множество новых и занимательных предметов поразило мои чувства: острова, холмы, каналы и реки, украшенные приятною зеленью и тесно заселенные, попеременно представлялись взорам моим в богатой перспективе. Целые флоты бесчисленного множества лодок различного вида и величины двигались во всех направлениях, а лучи южного солнца освещали сию прелестную картину. Все сие не могло не произвести на чужестранца самых приятных впечатлений. Растения, деревья и, одним словом, общий вид страны сей были совершенно различны от встречаемых в других частях света.

Вскоре явился рыбак на корабле нашем и предлагал услуги свои, чтоб провести судно наше на рейд Макао, предуведомив, однако же, нас, что далее он вести не осмелится, опасаясь, чтоб мандарин, поймав его, не отколотил палками за то, что служит лоцманом, не имея на то чопа, или дозволения. Одежда и поступки посетивших нас, столь различные от европейских, немало удивляли нас. Вскоре явилось другое лицо, назвавшееся компрадором. Читатель тотчас узнает его занятие. Он и многие сопровождавшие его слуги, имевшие желание наняться, были одеты в длинные шелковые халаты, а частию в белые и синие нанковые, но вид их был столь женоподобен, что я невольно вообразил себя посреди женщин. Устроение лодок их, паруса из циновок и связанные из разных частей весла их возбудили наше любопытство; гребцы же гребли не все вдруг, а один за другим. Они говорили с нами хотя по-английски, но таким странным наречием, коего образование и произношение столь удивительно и трудно, что англичанин только через год или два по приезде в Кантон привыкнет говорить сим ломаным языком. Для него истинно удивительно слышать свой природный язык так испорченным и переделанным китайцами, что едва ли их разуметь можно, и быть обязанным учиться сему наречию, чтоб его могли понимать. Ни один китаец не поймет, если говорить ему чистым английским языком.

Компрадор, предлагая услуги свои, вытащил из-под своей юбки преогромный бумажник, наполненный аттестатами от тех, у коих он прежде служил. Капитан корабля нашего нанял его корабельным компрадором, а одного из товарищей его компрадором при конторе. Они и слуги их представили целые связки аттестатов и рекомендаций. Теперь постараемся объяснить читателям, что такое компрадоры и в чем состоят их обязанности, также почему европейцы должны употреблять их во все время пребывания в Китае.

Название сие ясно показывает свое португальское происхождение и значит покупщик, употребляется же всеми нациями без различия. Есть два рода компрадоров: одни снабжают провизиею корабли, стоящие в гавани Вампоа, а другие доставляют припасы факториям в Кантоне. Они вообще состоят в тесном между собою сношении; одни живут в городе Вампоа близ кораблей, а другие в Кантоне. Те из них, кои имеют участников в Вампоа, предпочитаются прочим, потому что снабжают европейцев лучшею говядиною. Мясо, продаваемое в Кантоне, есть буйволовое, которое несравненно хуже бычачьего, почему сие последнее европейцами всегда предпочитается. Буйвол, будучи рабочею скотиною, только тогда продается мясникам, когда уже в работу неспособен, отчего мясо его весьма твердо и невкусно. Поля сарацинского пшена в Китае, находясь полгода под водою, вспахиваются сими полезными животными, коих можно назвать почти земноводными: ибо они большую часть жизни проводят в воде и весьма любят водяные травы, кои достают, опустив голову на значительную глубину.

Компрадоры получают от хоппу, сборщика податей в кантонской гавани, свои чопы[12], или дозволения снабжать иностранцев всякого рода припасами и потребностями. Люди сии никакого жалованья не получают, хотя они и обязаны платить мандарину за дозволение порядочную подать; впрочем, они не пропускают случая вознаградить себя на счет иностранца. Они подвержены непрестанно поборам и неприятностям от мелких мандаринов, но обогащаются, несмотря на все трудности и опасности, их окружающие. Шкипера, офицеры и матросы большею частью покупают через компрадоров, а как они имеют свои лавки в Вампоа и Кантоне, то и производят значительную торговлю. Лодки их посещают корабли и привозят всякого рода припасы в восьмом часу утра; им дозволено оставаться близ кораблей до солнечного захождения. Досмотрщик должен свидетельствовать лодки сии при отходе их из Вампоа. Он обыкновенно действует заодно с компрадором, на жалованье коего состоит, и ему выгодно смотреть сквозь пальцы на значительный торг запрещенными товарами. Таковое поведение досмотрщиков весьма важно для компрадора, ибо он сим способом смело торгует контрабандою и получает значительную прибыль.

Там заведены особые лодки, называемые хоппу; две из них непрестанно прикреплены к корме каждого корабля. В них находятся два таможенных служителя для предупреждения запрещенного торга, но бдительность их также весьма легко усыпляется, и они спокойно проводят время свое в курении, сне и картежной игре. Если что-либо особенное случится, они защищают компрадора против мелких мандаринов других кораблей, если бы те вздумали вмешаться. Ничто не может превосходить той наглости, с коею контрабанда производится среди белого дня в Вампоа. В лодках хоппу находятся также лавочки, где продаются разные мелочи, плоды, зелень и проч.; а если худой присмотр за матросами, то оттоль продают им некоторый пьяный напиток самчу, до крайности вредный и убийственный для здоровья и жизни тех, кои оный употребляют.

Говорят, что теперь издержки пребывания в Вампоа так увеличились от непомерных требований мандаринов, что ни один компрадор уже не соглашается служить кораблю без платы 200 и даже 250 испанских пиастров. Малые суда, приходящие в Вампоа, принуждены употреблять таможенных служителей хоппу вместо компрадоров для избежания сей платы; и если сии служители не подкупят мандарина, то способ сей делается весьма опасным, ибо тогда запрещается всякий подвоз припасов на то судно. В Китае все до последней малости продается на вес, который определяется особым, часто неверным безменом, называемым тичин. Китайцы весьма искусно обманывают иностранцев, несмотря на всю их бдительность. Съестные припасы доставляются в корзинах, в коих оные и взвешиваются, не вычитая ничего за вес корзины; мне не раз случалось открывать плутни китайцев, кои клали на дно сих корзин камни, чтоб увеличить вес. Я счел нужным удалиться от повествования моего, чтоб описать должность компрадора, потому что сведения сии могут быть полезны тем, кои посещают Китай.

Ветер сделался свежим и попутным, и мы скоро прибыли на рейд Макао и бросили якорь в шести или семи милях от города[13]. По обыкновению, мы отправили одного из офицеров наших с изъявлением почтения португальскому губернатору и с тем, чтобы он выпросил от мандарина лоцмана для провода судна нашего вверх по реке в Вампоа. Рыбак же, проведший нас между Ладронскими (Разбойничьими) островами, потребовав заслуженную плату, спешил убраться поскорее, боясь попасться мандарину, который бы его порядочно отколотил.

Макао есть небольшой остров близ берега и называется по-китайски Омун; сие место уже столько раз описывали, что я не буду докучать своим читателям повторением, а скажу только, что сюда удаляются все иностранцы на лето, если не имеют особых дел в Кантоне, от коего он отстоит на 90 английских миль (135 верст) к юго-западу и всегда достаточно снабжен бывает рыбою, живностью, зеленью и плодами. Одно из самых живописных мест в свете: на высоком берегу внутренней гавани в Макао есть так называемая Каза де хорта, известная в Европе по пещере, в коей Камоэнс, португальский поэт, написал свою «Лузиаду» («Лузиады», 1572. — В. М). Сад много одолжен своим украшением двум английским резидентам, Друммонду и Робертсу, кои прилагали о нем особенное старание. Твердый характер и гостеприимство Друммонда долго останутся в памяти китайцев, кои с похвалою вспоминали о нем в 1820 году, когда я опять был там; а могила несчастного Робертса находится на месте, которое он украсил.

После 6-часового ожидания получили мы дозволение взять лоцмана и идти в Вампоа. Я после узнал, что судно наше оттого скоро получило дозволение, что было с грузом, а не с балластом, кои обыкновенно задерживаются несравненно долее. Лоцман наш, прежде принятия управления судном, старательно расспрашивал, нет ли у нас на судне европейских женщин: ибо по китайским законам им строжайше запрещено ездить далее Боко-Тигриса, т. е. устья реки Тигриса. Но я слышал, что, когда первые голландцы прибыли в Кантон, им дозволялось привозить и жен своих; но по случаю происшедшей за них ссоры китайцы никогда с тех пор европейским женщинам не дозволяли ездить далее Макао; хотя иногда дамы из Макао и ездят до так называемой второй отмели, в европейских ботах, навстречу возвращающимся из Кантона в Европу кораблям, ибо пассажирам и неудобно и опасно плыть навстречу кораблям, когда те на всех парусах выходят из рейда Макао.

При свежем ветре мы, подняв якорь, шли по проливу, образуемому группами островов с востока и запада, из коих все, исключая соседние с Макао[14], украшены тучною зеленью; ближайшие же к Макао состоят из красноватой почвы без произрастений, представляя вид дикий и бесплодный.

Вскоре прибыли мы в Боко-Тигрис, небольшой залив при входе в реку, по обе стороны коей устроены четыре славные китайские крепости, если сии лилипутские укрепления заслуживают такое название. Китайцы считают их самыми ужасными и непреодолимыми на земном шаре и могущими разбить в прах всякий корабль или корабли, кои бы отважились пройти мимо них без дозволения императорского мандарина в Макао[15]. Здесь мы принуждены были бросить якорь, пока лоцман наш не предъявил своего чопа, или дозволения, и не получил нового на проезд в Вампоа.

После двухчасового отсутствия лоцман возвратился, а с ним вместе прибыли два служителя хоппу (таможенные) и, привязав свои лодки к корме корабля, расхаживали с важностию по палубе. Хотя наружная одежда их была и шелковая, шапки украшены красными шелковыми кистями, а голубые кушаки с красивыми пряжками опоясывали их, однако ж исподнее платье их было так нечисто, как только вообразить можно. Заметя, что они хотят расположиться в нашей каюте, и зная, что нет обыкновения дозволять им сие, по удовлетворении их сухарями, мясом и ромом я уговорил капитана отослать их в лодки. Они обыкновенно весьма бесстыдны и худо знают различие между meum и tuum[16]. Не раз замечали, как они тихонько клали в карман попадающиеся им под руки дорогие вещи, часы и проч.

Проехав ужасные китайские крепости и остров Тигров, по сходству с сим животным так именуемый, мы перешли реку и плыли по восточному берегу оной почти до самого Вампоа. Оба берега хотя и плоски, но не менее того замечательны, состоя большею частью из полей, засеянных сарацинским пшеном и огражденных плотинами от наводнений, что тотчас дает зрителю понятие об удивительной неутомимости жителей. Яркая зелень, покрывая все пространство полей, пересекалась темного цвета плотинами, кои усажены персиковыми и платановыми деревьями, украшенными множеством плодов. В реке есть две отмели, при коих большие суда, тяжело нагруженные, должны ожидать большого прилива, чтоб перейти оные; но меньшие суда и при обыкновенных приливах проходят. Здесь лоцманы обыкновенно обманывают капитанов, стараясь уверить, что необходимо иметь более надлежащее число лодок для указания пути и для буксира. Хотя плата лоцманская составляет 60 испанских пиастров, но макаоский мандарин и главный лоцман, раздающий чопы, берут из сей суммы себе столько, что настоящему лоцману остается самая безделица. Лишась таким образом плода своих честных трудов, он принужден обманывать иностранцев, чтоб добыть себе пропитание. Лоцманы обыкновенно из рыбаков, совершенно знающих управление кораблем, названия всех снастей и все слова команды корабельной на английском языке. Худо одетый, питаясь грубыми припасами, он отправляет трудные обязанности своего звания, в то время как начальник его разгуливает в шелковой одежде и живет как барин.

Перешедши через отмели, мы скоро очутились на рейде в Вампоа и остановились безопасно между датским и французским островами на западе и островом Вампоа к востоку. Едва успели мы прибыть, как бесчисленное множество малых лодок, сампанами называемых и управляемых женщинами, нас окружили и неотвязно и громко требовали черного белья матросов и пассажиров, предлагая оное вымыть. Матросы обыкновенно употребляют сих женщин для мытья своего белья, платя один пиастр за все время своего пребывания, продолжающегося не менее двух, а часто и до четырех месяцев; но при сем случае матросы отдают все свои остатки сухарей, мяса и проч. За сими прачками должно строго надзирать, ибо они не только подучают матросов красть, но также доставляют им вредный напиток самчу, о коем я прежде упоминал. Кровавые поносы и перемежающиеся лихорадки, столь трудно в сих климатах излечиваемые, бывают следствием питья самчу и неумеренного употребления плодов. Во время юго-западных монсунов (муссонов. — В. М) долгое пребывание на открытом воздухе, особливо на солнце и когда роса падает, часто причиняет болезни и смерть европейцам; посему все суда должны запастись парусинными покровами, а матросам надлежит давать добрую порцию водки и не дозволять даже в самые жары спать на палубе. Прежде сего все водки, перегоняемые в Кантоне, были весьма вредны, но хороший ром можно покупать там у одного китайца, жившего долго в Пинанге[17] и по возвращении оттоль учредившего винокурню.

Прежде сего из женщин только одним прачкам дозволялось посещать корабли, но ныне всем дозволено, и беспрепятственное сообщение в Вампоа так же свободно, как в Лондоне или Портсмуте. Помянутые лодки, имея дозволение от мандарина, приближаются к кораблям, коль скоро смеркнется, женщинами нагруженные в полном смысле сего слова. Многие из них, как равно и прачки, говорят по-английски, по-индостански и по-португальски; большая часть из них суть бедные девки, родители коих по крайней нищете продают их на известное число лет, и они делаются на то время совершенными рабами. Вся заработка их принадлежит хозяину, который располагает ими по произволению, часто бьет их, а кормит и одевает весьма худо. Обычай покупать и продавать детей на некоторое число лет весьма обыкновенен и есть один только род рабства, в Китае дозволяемый. Многие из женщин в лодках, как в Кантоне, так и в Вампоа и Макао, хоть и не красавицы, но станом красивы и прямы, с приятным лицом, всегда веселого нрава и не имеют тех отвратительных малых ног, коими отличается в Китае высший класс женщин.

ГЛАВА II

Вампоа. — Прелестный вид окрестностей. — Китайские постановления, соблюдаемые при сообщении с иностранными судами. — Продажная совесть китайских чиновников. — Сребролюбие и скупость — главные страсти китайцев. — Обширность контрабанды. — Важная торговля запрещенным опием. — Безопасная перевозка товаров контрабандными судами. — Как избегать грубостей китайских чиновников. — Поведение, которое соблюдать должно при сношениях с китайцами. — Река Ионка. — Соленая река. — Эпо-Тси, адмирал морских разбойников. — Торговля Китая. — Кораблеплавание. — Китайские колонии. — Построение и управление ионок (джонок. — В. М.). — Многочисленность судов в окрестностях Кантона. — Голландские укрепления. — Прибытие в Кантон. — Как поступать торгующим иностранцам. — Купцы Хонг. — Замечания на торговые сношения Китая. — Торг чаем

По прибытии в Вампоа иностранец не может не удивляться приятному разнообразию предметов, представляющихся со всех сторон. Живописные острова, искусно возделанные и приятно зеленеющие тучные поля сарацинского пшена и сахарной трости, деревья и храмы, бесчисленное множество лодок и огромный флот кораблей со всех сторон света, плавая на поверхности величественной реки, составляют такую картину, коей разнообразнее и разительнее самое пылкое воображение едва ли может изобрести.

Мы нашли необходимым продолжать путь наш в Кантон. В государстве, где правительство так подозрительно и самовольно, всякое исключительное право, даруемое иностранцам, составляет предмет удивления; но, когда мы узнали неограниченное корыстолюбие и лихоимство местных начальств и выгоды, пожинаемые ими от таковых послаблений, — удивление наше о снисходительности их совершенно исчезло. С давнего времени, по словам китайцев, капитаны кораблей пользуются правом разъезжать между Вампоа и Кантоном на собственных своих катерах, не подвергаясь осмотру или привязкам от раздавателей чопов (дозволений) или от таможенных брандвахт, с тем условием, чтобы флаг той нации, к коей судно принадлежит, был выставлен для означения, что сам капитан находится на катере. Служитель хоппу, находящийся на каждом корабле, дает ему вид, в коем объяснено число экипажа катера и пр., с тем чтобы представить оный по прибытии в Кантон морскому мандарину, осматривающему там катера. Кроме сего предписано, чтобы в катерах не возить ничего, кроме необходимых для особы капитана вещей, как то: платья и провизии; все же прочие товары, пошлиною обложенные, строжайше запрещено возить в них. Ныне же лодки и катера беспрерывно разъезжают туда и сюда, и никто не спрашивает, там ли капитан, только бы развевался флаг. Распоряжение сие доставляет значительный доход мандаринам, служа в то же время большою удобностию и облегчением для иностранцев, кои, избавляясь таким образом от поборов и насилия у всякой будки, должны только заплатить двум мандаринам, одному служителю хоппу на корабле, а другому в Кантоне. Все, имевшие неприятность проезжать сие расстояние в китайских лодках, могут свидетельствовать о множестве остановок и требований, коим подвергаются у каждой будки, и если перевозчик не подкупит мандарина, то его обижают и задерживают вдвое долее, нежели как бы следовало. Почему несчастный перевозчик, если имеет только способ, подкупает, надеясь получить за все сие вознаграждение от проезжающего, с коего уже и требует сообразной платы. Особливо в последние годы злоупотребление сие весьма увеличилось, и как прежде за поездку в Вампоа платили не более испанского пиастра, теперь за путешествие, составляющее не более 12 миль (18 российских верст), берут не менее трех и даже до пяти пиастров за каждый раз.

В каждой будке находятся мелкие мандарины для предупреждения контрабанды; но, напротив того, сии достойные служители ободряют торг запрещенными товарами и собирают доходы в свой карман, а не в богдыханское казначейство. Читатель ясно видит, что все поборы сии так искусно производятся, что вся тяжесть оных падает на приезжающих. Я не сомневаюсь, что введение запрещенного в Кантоне торга увеличило, в чем и сами китайцы сознаются, их лихоимство. Но искусство, с коим он производится, доказывает, что торг сей с давнего времени известен в Китае; хотя туземцы и уверяют, что все видимые теперь в Китае злоупотребления начались только со времени покорения Китая татарами. Время сие слишком отдаленно, чтобы нам спорить о нем; судя же по нравственности, образу жизни и характеру настоящего века, мы должны увериться в противном. Таможенные мандарины в Кантоне весьма превосходят в плутовстве собратий своих в Вампоа. Европейским катерам дозволяется возить в Кантон, для употребления своих коммерческих контор, платье, мебель, серебро, посуду глиняную и стеклянную и вина; все в известном количестве, равно как и жизненные потребности, но не товары. Иностранные товары обложены большою пошлиною, которая составляет важный государственный доход; посему несравненно строже осматривают те катера, кои идут от кораблей в Кантон. Поелику же предполагается, что катера сии возвращаются из Кантона в Вампоа порожними, то их и не так строго осматривают, а европейцы, пользуясь сим, подкупают таможенных мандаринов и провозят золото, серебро, цинк и все негромоздкие товары.

Таковому лихоимству чиновников виною само правительство: ибо множество запрещений и огромные пошлины искушают главную страсть китайцев — сребролюбие, так что великое число жителей промышляет контрабандою; торговля сия есть самая выгодная. Ныне злоупотребления сии, будучи приведены в систему, под покровительством самих мандаринов, производятся с удивительным успехом.

Весь торг опием, за исключением десяти ящиков, коих ввоз дозволен в Макао для лекарственных употреблений, производится контрабандою. Несмотря на ежегодно возобновляемый указ богдыхана, угрожающий смертною казнию за провоз опия, огромное количество оного, четыре тысячи ящиков, провозится ежегодно в Кантон, а частию в Макао. Если объяснить читателям, что каждый ящик опия весит один пекуль[18] (почти 4 пуда) и что каждый ящик продается от 1200 до 1500, а иногда и 2000 испанских пиастров, то они могут получить понятие об обширности и ценности запрещенного торга в Китае[19]. В сей торговле все мелкие мандарины и многие из высших покровителей их участвуют до того, что опий носят по макаоским улицам открыто, среди белого дня. Прежде сего торгующие опием в Вампоа вывозили оный ночью, но в последнее время моего пребывания я видел, что купцы с таможенным чиновником приходили на корабль и днем выносили оттуда опий. Мандарин берет по 60 пиастров с каждого ящика опия за дозволение продавать оный в Макао; а по прибытии в Кантон там еще столько же берут с ящика. Большие вооруженные, называемые опийными, суда с 30 до 40 человек экипажа перевозят товары из Макао в Кантон с дозволения таможенных чиновников, разумеется, за небольшой подарок.

Мне известно, что многие посылают с сими судами важные суммы монетою в Макао за небольшую плату, и деньги всегда в целости доставляются на корабли. В последнюю поездку мою из Кантона я не мог найти ни одного европейского судна, отъезжающего в то время, и потому прибегнул к контрабандистам. Богатый контрабандист явился в контору, взял все мои вещи и, дав мне расписку, просил меня, чтобы я был на другой день в два часа в Вампоа и ожидал его на известном, означенном им, месте, в европейском катере. Я явился в назначенное место и нашел там прекрасное вооруженное судно с 26 гребцами, кои спокойно доставили меня и вещи мои в Макао в течение 11 часов. Более всего удивило меня по приезде в Макао, что он тотчас пошел на брандвахту и, пробыв там с пять минут, объявил мне, что я могу выгружаться, и все вещи мои были спокойно, без затруднений перенесены его людьми в дом мой. За поездку сию я заплатил 40 пиастров (около 200 рублей), — конечно, весьма немного за скорую и спокойную перевозку вещей: одна пошлина за оные стоила бы мне по крайней мере 2000 рублей.

Все металлы из Китая вывозить запрещено, исключая цинка, количество коего, к вывозу дозволяемое, определяется ежегодно старшим хоппу, т. е. таможенным начальником. Несмотря на сие, огромнейшее количество оного тайно вывозится на ост-индских кораблях.

Случалось, однако ж, что новоопределенный строгий кантонский фу-юн (гражданский губернатор) беспощадно преследовал торгующих опием, истребляя их магазины и конфискуя имение; самих же виновных редко поймать можно, ибо они всегда готовы и при первой тревоге поспешно убираются.

Строгость сия однако же продолжается не долее одного или двух месяцев, ибо добродетель фу-юна редко оказывается неумолимою перед обворожительным золотом. Впрочем, во время моего пребывания назначен был в Кантон фу-юн, коего никак подкупить было невозможно, и он почти совершенно истребил контрабанду, а вместе с сим и доходы своих товарищей, кои, наконец, вышед из терпения и все соединившись, своими интригами у двора успели посадить его на другое, хотя и гораздо высшее место. А ему того-то и надобно было; будучи человеком с умом и дарованиями, он скоро опять был повышен чином и наконец прибыл в Кантон в звании Цан-Тука, или вице-роя (наместника). Контрабандисты и торговцы опием были крайне встревожены сим назначением, заперли свои лавки и скрылись на время, кто где мог. Но следствие показало, что страх их был неоснователен. Сей хитрый вельможа преследовал их прежде единственно для достижения высшего звания, теперь же сделался снисходительным до крайности. Достигнув повышения и стараясь о дальнейшем, он употребил все средства к обогащению себя, дабы тем споспешествовать своему властолюбию. Посему он был мягкосерд к сослуживцам и учтив к европейцам, а пронырствами и снисходительным характером удалось ему собрать такое огромное состояние, что подобного никто не приобретал на месте кантонского наместника.

После сего ему дали место в Верховном совете богдыхана в Пекине, имя его было Пак-Тей-Иен, по прозванию Пи-Тей-Чжин; он наконец достиг до верховной в государстве должности калоа, но скоро был уволен. Я имел честь обедать с сим вельможею у господина Друммонда, который давал ему обед на одном английском ост-индском корабле. Это единственный кантонский вицерой, удостоивший посещением своим европейский пир.

Хитрости и интриги действуют в Китае более, нежели где-либо на земном шаре, причиною сему образ правления, нравы и обычаи жителей.

Выше объяснил я, что по прибытии в Вампоа капитану только стоит взять от таможенного чиновника на корабль вид, выкинуть на своем катере флаг и так отправиться в Кантон. Но учтивость требует при первой поездке сделать визит мандарину на брандвахте; сим можно приобрести его доброе расположение, которое при случае будет полезно. В стране, где все, даже самая учтивость продажны, благородное и честное поведение считается ни во что и только дает повод злым обманывать добрых. Посему честный человек должен быть крайне осторожен, и если он не может унизиться до подкупов, то по крайней мере должен смотреть сквозь пальцы на то, что перед ним происходит, и стараться не оскорбить гордости тех, кои могут повредить ему.

На дороге от Вампоа в Кантон самый город Вампоа и два храма останавливают внимание путешественника; несколько многолюдных деревень, огромные поля сарацинского пшена, сахарного тростника и всюду хорошо возделанные земли представляют весьма интересную картину народного трудолюбия и промышленности. Есть еще особый путь водою по другой стороне Вампоа вверх по реке Ионке, или Джонке, вход в которую находится ниже рейда, и сюда-то входят все ионки (джонки. — В. М) большого размера, отправляясь в Кантон. Прибыв в верховья сей реки, они переплывают на западную сторону и входят в так называемую Соленую реку, где все китайские суда, нагруженные солью, обязаны останавливаться у Соляных приказов, там сбирают пошлину в пользу правительства. Большая часть соли, привозимой в Кантон, добывается у западных берегов на острове Хайнань. Торг солью и иностранная торговля находятся в руках компаний монополистов, коих европейцы называют купцами Хонг. Соляная компания важнее и богаче, состоя из людей с огромными капиталами, имеющими почетное звание мандаринов. Будучи источником великого для казны дохода, торговля сия находится под строгим надзором компании, несмотря на то мелкие мандарины часто обманывают. Все продающие соль должны быть снабжены дозволением, под опасением строго взыскания.