Зимние расследования

– Ты не прав, – терпеливо и смиренно ответила Нина. – Папа вообще не принимал в этом участия. Только я. Я, как мать и женщина, приехала в службу опеки, чтобы найти решение исключительно в пользу пострадавшего и осиротевшего ребенка. Со мной все согласились. Это решение как раз тут, в этих бумагах, пока без печатей. Их поставят утром, и все сделают свою работу по спасению ребенка. Почитай.

– Ни в коем случае. Я так ненавижу подобные бумаги, что могу перебить все окна и лампы до того, как дочитаю. Постарайся коротко и своими словами.

– Хорошо. Коротко. Этот ребенок, по сути, полная сирота, потому что ее отец – неимущий. Он не в состоянии заработать даже на здорового ребенка. К тому же его уже несколько раз зафиксировали пьяным.

– Следили, что ли?

– Профессиональная проверка. Речь о судьбе ребенка.

– Дальше.

– Дальше именно решение. Отца, которому нельзя доверить такого ребенка, лишат родительской опеки. Это не значит, что он не сможет видеться с дочерью. Просто государство берет на себя ответственность за ее жизнь. Девочку оформят в государственное учреждение для сирот-инвалидов. И там же будет решаться вопрос об операции, конечно же, за счет государства. Или… Есть другой вариант – безоперационное восстановление. Ты говорил с узкими специалистами, которые имели в виду полное восстановление мозговых функций. Но этому ребенку не поступать в Гарвард или Сорбонну, не получать нобелевку по математике. Ей просто нужно нормально жить и когда-то освоить простую профессию, которых множество. Уборщица, гардеробщица, может, даже сотрудница частной фирмы по обслуживанию… Главное, здоровье, и мы, конечно, за ним проследим. Чтобы все было качественно. Так что проблемы нет. И тебе платить, разумеется, никому не надо. Ты, наверное, не в курсе, но весь интернет уже гудит: отчим девушки, сбившей детей, берет на себя всю материальную ответственность за ее преступление. Представляешь? Получилось, что именно ты и был тем единственным человеком на процессе, который признал вину Стеллы и назвал это преступлением.

– А-а-а, – протянул Павел. – Вот с этого места и стало все понятно. Дальше можно не развивать и не поминать никого твоей водкой. Один вопрос: Нина, как зовут «пострадавшего ребенка», что ты произнесла уже раз восемь, кажется?

– Ой, – зашуршала бумагами Нина. – Я так волновалась, что прямо вылетело из головы… Сейчас.

– Не надо. Не мучайся. Ребенка, чья мать сегодня умерла, а вы лишили ее и отца, и спонсора операции, зовут Лена Ступишина. Шесть месяцев. Всего шесть месяцев. Адские муки, боль, страх, нет матери… Ей, конечно, сильно помогут в муниципальном приюте, ага. И бесплатно. Я в это свято верю. И еще я в кое-что верю. И это без черных шуток. Верю в то, что после шести месяцев с человеком может произойти очень многое. Он, этот человек, к примеру, может поступить в Гарвард или Сорбонну. А там и нобелевка за углом.

Павел резко встал, а Нина бросилась к нему, схватила за руки.

– Только не уходи, милый. Я тебя умоляю. Я не вынесу этого.

– Убирайся с дороги, Нина, – сказал Павел. – Мне просто необходимо о чем-то подумать. Для меня это непростой процесс, я ведь тоже не находка для Гарварда.

– Ты не уйдешь совсем? – Нина смотрела на Павла с таким страхом и такой любовью, что он, как всегда, удивился. За что она его полюбила, интересно. Может, как-то спросит.

– Нет, – ответил он. – Скорее всего, нет. Нам ведь нужно что-то делать со всем этим мусором, который ты сегодня «нарешала» про чужую судьбу.

– Это окончательно, Паша, – Нина вытерла мокрые глаза. – Это уже не изменить, потому что лучшего выхода не существует.

– То ли да, то ли нет… – произнес Павел и быстро вышел. Сел в машину.

На часах – два ночи. Меньше всего ему хотелось ехать к родителям, что-то там говорить. Да и в свою пустую квартиру… Что ему там делать: головой о стенку биться? Больше нечего. Решил просто покататься по ночной Москве, у него получалось успокаиваться и даже думать за рулем. Только не в этот раз. Он крутил баранку, блуждал не один час, ни о чем не думая. И вдруг его машина, как верный, умный и преданный конь, остановилась у одного подъезда. Он и сам не сразу сообразил, что это подъезд Лиды.

Поднялся, позвонил. Она ему очень быстро открыла: фланелевый халат на ситцевой ночнушке. Свет в прихожей не включала, сказала, что в доме все уже спят. Сестре дала лекарства. Нельзя будить. Прошли в кухню. Там Лида плотно закрыла дверь и спросила:

– Тебя покормить или, может, чего-то выпить хочешь?

Паша стоял и смотрел на нее, как будто его кирпичом по голове оглушили. Он ее почти не узнавал! Только сейчас вспомнил, что давно не заглядывал в окно ее магазина, а не заходил он в него со дня женитьбы на Нине. Его от одного вида этого магазина током било до потери сознания.

Лида была жутко худой, болезненно бледной, с какими-то шрамами на виске и в разрезе халата.

– Что с тобой случилось, Лида? Наверное, это тупо – про такое спрашивать у женщины, но выглядишь ужасно. Ты больна?

– Да нет уже. Садись. Сейчас все объясню. Это случилось чуть больше двух месяцев назад. Мне на работу позвонила мама и сказала, что у Дины приступ. Никто не может, кроме меня, ей сразу помочь. И никто из них не знает, кого надо вызывать в случае чего. Короче, я выскочила из магазина, не стала даже терять время на вызов такси, остановила лихача. Который оказался настоящим психом. Я его еще и торопила, он мчался как безумный… Врезался в бетонный забор со страшной силой, машина вдребезги. Сам погиб сразу. Меня доставили в хирургию с куском металла в животе и мелкими травмами. Хирург попался умелый и внимательный. Объяснил мне все. Говорит, матка вся разворочена. Он может аккуратно зашить, заштопать, подтянуть и так далее. Но, если не дай бог что, ушиб там или гормональный сбой, возможно любое плохое развитие. Вплоть до рака. И мы решили матку просто и окончательно убрать.

– Боже. Какой ужас. Ты была одна. Без помощи. И ты ведь так мечтала о детях.

– Да нет, Паша. Твоя мама все немного переврала. Или неправильно поняла. Я ей сказала, что от тебя хочу детей. А потом, без тебя… Мне вообще это было не надо. Я бы не родила больше ни от кого и без аварии.

– Я не понял, Лида. Повтори яснее. Ты что сказала сейчас? Ты сказала, что так любила меня?

– Я сказала, что оказалась однолюбкой. Да, это так. И знаешь, без любви во многом легче. Слышала, что и у тебя все в порядке без меня. Удачно женился. Плохая только история с этим ДТП.

– Так слушай же… Я из-за этой истории и приехал к тебе. Сам не могу разобраться. Но сейчас даже это не важно. Ты мне такое сказала… Голова кругом. Я же придумывал, как убить себя, но ни ума, ни духу не хватило. Но я не жил больше ни секунды после того, как ты сказала мне уходить. Просто топтался, мучился, приспосабливался, выживал. Да, моя жена очень богатая баба, но по факту она мне вообще никто. Просто получилось терпеть друг друга, что, в общем, тоже редкий случай. А тут вот такие новости…

И Паша рассказал, как Нина решила судьбу Лены Ступишиной. Лида очень долго и напряженно думала, даже глубокие морщины на лбу появились. Потом спросила:

– Но вы не совсем рассорились? Ты можешь с женой общаться?

– Конечно. И собираюсь. Только она со своими связями и богатством может что-то изменить, отменить то, что уже заварила.

– Отлично. А она тебя любит или тоже просто терпит?

– Говорит, что любит. Да, любит, я и сам чувствую. Иначе на фиг я ей такой сдался…

– Это совсем хорошо. Тогда вернись домой, поговори нормально. Предложи наш вариант, не знаю, на каких условиях, тебе виднее. Завтра она дает отбой оформлению в муниципальный приют для инвалидов. Лишение опеки отца пусть пока оставляют. Она со своим законным мужем напишет заявление об удочерении сироты Лены Ступишиной. Исключительно из благородства и желания спасти. Стелла тут ни при чем. Потом с теми же связями она за несколько дней разведется с тобой и откажется от родительских обязанностей в твою пользу. По суду. В это время мы с тобой уже распишемся и заберем ребенка. С отцом сами разберемся. Знаешь, если он пьет на самом деле, то лучше ему пока участвовать в судьбе девочки дистанционно. Можно договориться о помесячной оплате, оформить как компенсацию. Как ты думаешь, твоя Нина может пойти на такой фантастический вариант ради любви к тебе?

– Я сомневаюсь, конечно. Вариант на самом деле улетный. У меня сердце выскакивает, может грудную клетку разнести. Но как же мне всего этого захотелось…

– Тогда поезжай, – сказала Лида. – Леночке важна каждая минута.

– Как ты ее назвала? Леночка? – И Паша вдруг расплакался, как в том давнем сне, когда он увидел себя трехлетним и потерявшимся.

К утру Нина, постаревшая за ночь лет на двадцать, с белым лицом и красными, опухшими глазами, наконец произнесла первые слова за много часов молчания, похожего на полное онемение.

– Я все сделаю, как ты хочешь. Я могла бы поторговаться, потребовать, чтобы ты пожил со мной за это еще год, или месяц, или неделю. Мне, кажется, кроме этого, больше ничего в жизни не надо. Но и так я не могу. Ты сказал, что без Лиды не жил ни секунды, только терпел и мучился. Тогда давай вместе доживем до открытия всех контор и поедем. На отбой по приюту у меня уйдут минуты. Я постараюсь, чтобы нас развели в течение двух дней, чтобы было нужное решение в твою пользу, чтобы вы расписались. Чтобы было разрешение на удочерение. И, думаю, до конца этой недели вы заберете ребенка. Лену Ступишину.

Прошло четыре года. Павел подъехал к крошечному особняку в переулке Арбата. Дом был похож на игрушечный – детский сад для одаренных детей. Павел вышел из машины и хотел пройти во двор. Но вовремя посмотрел на скамейку в таком же крошечном сквере рядом. На ней сидели его мать и девочка не старше пяти лет, похожая на дорогую коллекционную куклу. Длинные золотистые локоны, синие глаза. Одежда, как у маленькой феи. Между ними стоял красный поднос, на котором лежали в буквальном смысле горы крошечных пирожков. Девочка явно уже наелась и просто разламывала остальные пирожки, чтобы посмотреть, какая начинка.

– Мама, – сурово произнес Павел. – Что ты опять творишь! Зачем ты кормишь ребенка таким количеством сладкого до ужина?! Ты же знаешь, что Лида против.

– Твоя Лидия – замечательная мать и чудесная женщина, – спокойно ответила мама, – но про ребенка она всегда говорит глупости. Самое главное для детей – это хорошо кушать.

– Елки, мама. Сейчас еще скажи, что Лида Лену голодом морит. И она не говорит глупости вообще. Лида за два года экстерном закончила факультет педиатрии в университете, чтобы все говорить и делать правильно.

– Папа, перестань ругать бабушку, – внесла ясность Лена. – Я съела всего два пирожка. Просто смотрела, с чем остальные.

– Хорошо, – тут же расплылся в нежной улыбке Павел. Какой ребенок: никогда не даст кого-то обидеть. – А теперь обе быстро сложите в пакет все разломанные пирожки, я их дома за три минуты съем.

– За три? – задумчиво посмотрела на отца Лена. Она в этом «одаренном» садике лучшая по арифметике.

– Посмотри, Паша, – дернула мать сына за руку. – Кто к нам идет.

К их скамейке, опираясь на элегантную трость, шла высокая, очень худая, белоснежно-седая женщина. Подошла, со всеми по очереди поздоровалась, ребенка поцеловала в щеку.

– Ниночка, – затараторила мать Паши. – Почему ты с палкой? Ты повредила ногу? Что случилось?

– Все в порядке с ногами, – скупо ответила Нина. – Сердце мешает передвигаться, это ему опора нужна. Но больше мы не будем развивать тему болезней, ладно? У меня был повод приехать сегодня. Заведующая садом сказала мне, что Леночка сделала какую-то невероятную работу вместо домашнего задания. Все в восторге. Я еще не видела, она мне вечером на мейл пришлет. А мне сейчас просто вот что подвернулось. Решила привезти.

Нина достала из сумки коробку, открыла…

– Ой-ой-ой, – запищала, запричитала, зашлась в восторге Лена. – Это кто? Баба Нина, кто это такой, самый лучший на свете? Я не узнаю.

– Это Арлекино, или наш Петрушка, как тебе нравится. Его сделал большой игрушечный мастер по чертежу японцев. Этот Петя знает пятнадцать слов, отвечает на пять вопросов, танцует. Ну и музыку к нему можно от интернета подключить. Тогда запоет. Папа дома тебе прочитает инструкцию.

У Лены даже волосики на лбу взмокли от волнения. Ребенок со своим сокровищем просто уже ничего не слышал, не видел.

– Спасибо большое, Нина, – сказал Павел. – Ты так ее всегда радуешь. Ты на машине или на такси приехала?

– На такси. Я теперь боюсь садиться за руль: вдруг приступ.

– Тогда я тебя сейчас отвезу домой, а мама с Леночкой поедут на такси. Вызываю. Мама, Лиде скажи, что я скоро.

Все встали. Нина легко обняла мать Паши, а потом опустилась на корточки перед Леной, взяла ее личико в ладони… Павел никогда не видел на ее лице такого обожания в степени муки – до слез и боли. Нина невероятно привязалась к девочке, ничьей сироте, когда та стала дочерью Павла. Даже ему, никакому психологу, понятно, что связь именно такая. Любовь к нему распространилась на его ребенка. И Нина это проявляет в значимых поступках. Этот «одаренный» сад – конечно, для детей особых родителей, а Леночка в нем, потому что за нее просила Нина. И постоянно проверяет, опекает. Еще раньше, когда выяснилось, что Лене требуется еще одна операция, а Паша уже был на полных нулях, все оплатила Нина. После чего Лена с матерью Павла несколько месяцев дышали целебным воздухом на вилле Нины на Лазурном Берегу. С полной обслугой.

Они подъехали к дому Нины. Паша посмотрел на нее и вдруг решился:

– Нина, можно спрошу о том, чего всю нашу жизнь понять не могу?

– Конечно.

– Ты такая необыкновенная, сильная, даже могущественная женщина. И я, вот такой никакой, ни на что толком не способный, троечник в школе. За что ты меня полюбила?

– Начну с другого: вот что мне в тебе сразу надоело, так это песнь акына про никакой и никчемный. То ли кокетство извращенное, но, скорее всего, перебор честности. И категорически неправильное воспитание твоей мамы. Она с детства давила в тебе уверенность. А теперь отвечу, Паша. Я никогда не встречала такого человека, как ты. А я вроде всех уже на этом свете встречала. Ты настоящий. Крупный, сильный мужчина, который прозрачен, как хрусталь. Я всегда вижу твое сердце, твою совесть, твой мозг, который постоянно напрягается в желании поступить по справедливости. А так, в остальном, ты прав: в Гарвард точно бы не прошел. Но и никакой Гарвард не сделает тебя еще лучше. В тебе есть все, что мне кажется самым важным и редким. Паша, ты огромная, великая любовь моей жизни. Теперь я так же люблю твою дочку. Наверное, это мистика, но Лена так похожа на тебя даже в мелочах. Прости, жену не могу любить. Никак. Но если вам с Леной что-то понадобится – от самой ерунды до главного, – знай: я вас жду. Если разрешите помочь – вы меня осчастливите. Если у тебя получится заехать с ней ко мне на Рождество или Новый год, у меня будут и елка, и настоящие подарки. Не делай таких страшных глаз: автомобиль я ребенку не подарю.

– Конечно, Нина. Так и договоримся. О времени – по телефону. Лена тебя тоже любит, считает родной. Такой это ребенок: умеет дорожить любовью.

Домой Паша ехал сквозь густую метель. И дорога казалась ему такой же неясной, запутанной, как его жизнь. Сколько боли и страданий он причинил женщинам, которые любят его просто ни за что. За то, что сами придумали. Он ненавидел себя за эти их необъяснимые муки. Одна Леночка знает, за что его любит, и это факт. За то, что он в любой момент и до конца дней готов служить ей, как божеству, которое чуть не потерял по своей глупости…

Елена Логунова

Незабываемый Нико

– Восстань и изыди! – с нажимом и чуть ли не по слогам повелела тетя Ида.

Я замерла с зубной щеткой во рту.

Когда я шла в ванную, тетушка как раз переложила на блюдо свежеиспеченную запеканку и собиралась посыпать ее сахарной пудрой, а кого-то поднимать и изгонять не планировала.

Да и некого было изгонять, утром в доме присутствовали только свои. Хотя запеканка пахла так, что и чужие могли сбежаться.

Я спешно дочистила зубы, приоткрыла дверь ванной и выглянула в прихожую.

Тетя Ида стояла ко мне спиной. У ее ног на пороге входной двери вольготно распластался Волька. Кот очень убедительно изображал меховой половичок, дожидаясь возможности стремительно эволюционировать и превратиться в ковер-самолет. Для этого ему всего-то нужно, чтобы кто-нибудь занес над ним ногу.

Тетя, наученная горьким опытом, стояла смирно, осуществляла воздействие на безобразника исключительно голосом. На ее увещевания хвостатый наглец не реагировал.

Тут в наружную дверь поскреблись – очень затейливо, вроде бы слабо, но при этом настойчиво. Как если бы за дверью стоял умирающий, из последних сил цепляющийся за призрачный шанс на спасение.

Кот мгновенно вышел из роли коврика: восстал, взлетел по лестнице и воссел на верхней ступени, придав перспективе ту идеальную гармонию, которую создает звезда-верхушка на новогодней елке.

Мне было, с чем сравнить: наряженная елка все еще стояла в углу комнаты, хотя зима уже перевалила за середину.

Я поняла: явился тот, кого Волька не любит.

И точно: в дверь, распахнутую тетей, ворвался аметистовый вихрь, ароматизированный очень хорошими духами, из тех, какие уже не только не продают у нас, но даже не производят во Франции.

– Доброе утро, ма шер, что случилось? – Тетя посторонилась, позволяя вихрю лететь, куда ему вздумается.

Вихрь, конечно, полетел на запах запеканки и уже на стуле превратился в прекрасную даму.

Волька фыркнул. Он недолюбливает тетушкину лучшую подругу, потому что та не проявляет к нему должного уважения.

Что поделать, Марфиньке восемьдесят шесть, ей случается забывать имена окружающих, и в такие моменты она без всякого почтения называет тетиного кота «миленький Мурзичек».

«Миленький», бесспорно, неподходящее определение для здоровенного мейн-куна, размерами и сообразительностью способного потягаться со сказочным Серым Волком. Да и на «Мурзичка» лично я на месте кота, которого зовут Владимир Владимирович, тоже не откликалась бы.

Волька назван в честь поэта Маяковского, с которым имеет несомненное портретное сходство: у него тоже бешеный горящий взор и лихой растрепанный чуб.

– Ах, боже мой, боже… – Марфинька замерла на стуле, позволяя ее как следует рассмотреть.

Я вышла из ванной, чтобы лучше видеть начинающийся спектакль.

Бывших актрис не бывает. Марфинька из любой ерунды умеет сделать целое представление.

– Чай, кофе? – невозмутимо поинтересовалась тетушка, давно привыкшая к Марфинькиным выступлениям.

Они знакомы и дружат больше восьмидесяти лет – с тех пор, как их детсад эвакуировали из блокадного Ленинграда.

– Пожалуй, я бы выпила лавандовый раф, – призналась Марфинька голосом, каким уместнее было бы сказать: «Пожалуй, я бы глотнула живой воды, но боюсь, что и она мне уже не поможет, прощайте, не забывайте, я вас любила, встретимся в чертогах рая».

– Может, лучше сиреневый латте? – ехидно предложила я.

Мне было совершенно ясно, почему умирающая запросила именно лавандовый раф: она явилась в наряде всех оттенков фиолетового. Только шубка на ней была просто синяя, но ту она сбросила с плеч еще в прихожей, на бегу. А мне пришлось ее поднять и аккуратно поместить на плечики, чтобы кот, главный претендент на роль мехового коврика, не сделал с появившимся у него конкурентом чего-нибудь нехорошего.

– А есть такой? – Марфиньку мое предложение так удивило, что она передумала умирать прямо сейчас.

– Нет у нас ни сиреневого латте, ни лавандового рафа, ни фиалкового капучино, – сообщила тетя Ида, дав понять, что тоже оценила цветовую гамму наряда подруги, и поставила на стол третий прибор. – И пить мы все будем белый чай с персиком.

– Ах, – снова вздохнула Марфинька и отодвинула от себя тарелочку. Недалеко, только чтобы положить на стол книжку, которую держала в руках.

Я посмотрела на томик в сине-сиреневой коже с интересом. Книжки – это по моей части. К сожалению, золотое тиснение на обложке потускнело, имя автора и название произведения было не разобрать.

– Что это? – спросила я.

– Да, что это такое, Марфа? – холодно поинтересовалась и тетушка. – Ты забыла и о манерах, и о гигиене? Книге не место на обеденном столе. Немедленно убери ее и ступай мыть руки, давно пора завтракать.

– Да какой тут завтрак, Идочка? Мне же кусок в горло не полезет! – Марфинька трагически заломила руки, но смазала впечатление, быстро глянув на ароматную запеканку и сглотнув слюну. – Ах, как же я была к нему жестока, как невыносимо жестока!