«Управляемый хаос» и образование СССР

VI. Кто победил в Гражданской войне?

Ответ на этот вопрос, казалось бы, уже дан выше: победителями в вой­нах на постимперском пространстве могли считать себя Польша, Литва, Латвия, Эстония, Финляндия. Политические элиты этих стран отстояли возможность реализовать свои национальные проекты, хотя не все были ими полностью довольны. Литовцы не могли смириться с тем, что поляки захватили Вильно, поляки были обозлены тем, что чехи сохранили контроль над Тешинской Силезией, а финские правые радикалы переживали исход так называемых «племенных войн», в которых добровольцы из страны Суоми воевали на стороне близких им финно-угорских народов: хотя Эстония добилась независимости, но карельские и ингерманландские территории большей частью остались в составе советской России.

Победителями не могли не ощущать себя и многие сторонники красных. Во всяком случае большинство белых не могли заявлять о том, что они эту войну выиграли.

При ближайшем рассмотрении, однако, картина представляется гораздо более сложной.

Некоторые сторонники большевиков вовсе не были довольны исходом Гражданской войны. Это проявлялось в крестьянских восстаниях, которыми иногда руководили бывшие красные партизаны и местные советские работники. Это проявлялось и в красноармейских восстаниях («Кронштадтский мятеж» 1921 года был наиболее известным, но далеко не единственным событием такого рода). Среди повстанцев было немало обладателей партийных билетов и героев Гражданской войны, награждение орденом Красного Знамени вовсе не гарантировало того, что орденоносец не окажется в стане врагов. В национальных регионах эти восстания имели свою специфику и продолжались дольше.

Все эти вооруженные акции заставляли большевиков вводить Новую экономическую политику, которая позволяла сбить волну антикоммунистического протеста.

Но в то же время введение НЭПа вызвало отторжение у некоторых убежденных коммунистов, показательна в этом отношении судьба так называемых «пролетарских писателей», выходцев из рабочей среды, становившихся профессиональными литераторами. Одни авторы, близкие ранее к меньшевикам, приветствовали этот поворот в политике большевиков, но некоторые убежденные коммунисты-писатели в знак протеста сдавали партийные билеты.[48] Партийные дискуссии 1920—1921 годов также отражали разногласия среди большевиков, острые споры относительно социалистического проекта, неуместные, несвоевременные во время большой Гражданской войны, теперь, после ее завершения, вспыхивали с новой силой. Сторонникам «рабочей оппозиции» и «демократическим централистам» вовсе не нравилась та социальная и политическая действительность, которая сложилась в советской России.

Реакция Ленина и партийного руководства была быстрой и жесткой: если НЭП означал известную либерализацию экономической, социальной и культурной жизни (о пределах этой либерализации шли споры), то внутрипартийная жизнь становилась гораздо более жестко регламентированной, ограничение внутрипартийных дискуссий и фактический запрет на создание фракций вводили «чрезвычайное положение» внутри партии. Победы в Гражданской войне и ослабление внешних угроз парадоксальным образом заставляли коммунистов ограничивать внутрипартийную демократию, хотя требования о ее расширении и повторялись постоянно как заклинания.

Переход к НЭПу сопровождался комплексом политических мер, весьма противоречивых по своему характеру: репрессии и ограничения переплетались с уступками и компромиссами. Одним современникам, находившимся в лагере красных, не нравились уступки, а другим — репрессии.

Но и в лагере противников большевиков не все считали себя побежденными.

Многие белые полагали, что война еще не закончена и желали реванша. Непростая ситуация во многих регионах давала для этого основания, некоторые из них фактически еще не вышли из состояния войны, а в других, казалось, война вот-вот вновь вспыхнет. Последнее наступление белых на Дальнем Востоке было начато в конце 1921 года в расчете на то, что эта операция спровоцирует в тылу у красных новые крестьянские восстания. Расчеты эти не оправдались, хотя белые на время заняли Хабаровск. В 1922—1923 годах генерал А. Н. Пепеляев организовал военную экспедицию, чтобы поддержать антибольшевистское восстание в Якутии.[49]

Однако и некоторые былые сторонники белых, считавшие, что дальнейшая вооруженная борьба с большевиками бесполезна, вовсе не ощущали себя побежденными.

Профессор Н. В. Устрялов играл важную роль в организации пропаганды в правительстве А. В. Колчака, он был убежденным противником коммунистов. Поражения белых заставили его пересмотреть свои взгляды уже в конце 1919 года, а в начале 1920 года, оказавшись в зоне КВЖД, он изложил их публично. Схожие идеи высказывал и Ю. В. Ключников, который короткое время возглавлял внешнеполитическое ведомство в правительстве Колчака. Прежде всего с именами этих людей связано движение «Смена вех», при характеристике которого использовался и термин «национал-большевизм».[50] Устрялов полагал, что белые заставили большевистский режим переродиться. Первоначально деятельность Ленина и его соратников воспринималась как анархическая, но ради победы в Гражданской войне они создали жесткие государственные структуры. Большевики в 1917 году разлагали вооруженные силы, но логика вооруженной борьбы заставила их сформировать дисциплинированную армию. Придя к власти, подписав Брестский мир, они выступали против державных интересов империи, белая пропаганда постоянно писала о «германо-большевизме», но с течением времени они были вынуждены защищать геополитические интересы страны в то самое время, когда их противники призывали на помощь иностранные государства. Коммунистический интернационал, призванный форсировать мировую революцию, стал эффективным инструментом внешней политики новой России. Наконец, большевики пришли к власти, разваливая империю, но затем они фактически стали новыми «собирателями земель».

Исходя из этого Устрялов предлагал патриотически настроенной русской интеллигенции «сменить вехи» — честно сотрудничать с большевиками, сотрудничать не из страха, не из-за пайка, а сознательно. Он полагал, что такое сотрудничество будет способствовать «нормализации» большевистского режима, его развитию в верном направлении. Вскоре введение НЭПа подтвердило, как тогда казалось, верность прогнозов Устрялова.

Эти мысли находили широкий отклик в эмиграции, где печатались книги и периодические издания «сменовеховцев» (в них публиковались и известные писатели-«попутчики»), но особое значение они имели для оставшихся в России «старых специалистов» — армейских и морских офицеров, инженеров и государственных служащих, врачей и ученых, которые уже сотрудничали с большевиками или обдумывали такое сотрудничество. Устрялов ярко и остро выразил и оформил настроения этих людей, которые хотели в этой ситуации считать себя патриотами.

Следует сказать, что уже и до публикации текстов Устрялова большевики заигрывали с великорусским патриотизмом, используя его ресурс для политической мобилизации. В декабре 1919 года Сталин писал: «Победа Деникина—Колчака есть потеря самостоятельности России, превращение России в дойную корову англо-французских денежных мешков. В этом смысле правительство Деникина—Колчака есть самое антинародное, самое антинациональное правительство. В этом смысле Советское правительство есть единственно народное и единственно национальное в лучшем смысле этого слова правительство, ибо оно несет с собой не только освобождение трудящихся от капитала, но и освобождение всей России от ига мирового империализма, превращение России из колонии в самостоятельную свободную страну». Вряд ли такая риторика особенно нравилась коммунистам-интернационалистам и большевикам из национальных районов, но Сталин в это время считал, что «базой революции» является «внутренняя Россия <…> с однородным в национальном отношении населением, по преимуществу русским», а многонациональные окраины, являющиеся базой белых, именно в силу межэтнических противоречий не дают им возможности создать там прочный тыл.[51]

Пропаганда такого рода, созвучная талантливым текстам Устрялова, была востребована, особый отклик эта тема находила на Дальнем Востоке, где интервенция способствовала созданию широкой антияпонской коалиции, в которую наряду с большевиками и умеренными социалистами входили также либеральные и даже консервативные общественные деятели.[52] Идеи Устрялова были актуализированы во время Советско-польской войны, когда тема великорусского патриотизма получила новый импульс для своего развития. Многие офицеры, уклонявшиеся ранее от службы в Красной армии, с энтузиазмом отправились на войну с противником, который воспринимался как исторический враг. На некоторых советских плакатах были изображены «белополяки», карикатурные польские «паны», которые взрывали города, уничтожая православные храмы; даже тема религиозного противостояния, традиционная для российской и украинской полонофобии, была инструментализирована большевиками. Следует отметить, что значительную часть красноармейцев, наступавших на Польшу, составляли вчерашние белые, плененные в начале 1920 года, среди них было немало казаков. Такого рода плакаты скорее нашли бы отклик в этой среде, чем призывы к интернационализму.

Отношение большевиков к Устрялову и иным «сменовеховцам» было двояким: их публично критиковали на самом высоком уровне, а с другой стороны, их тексты печатали в России, они получали от большевиков финансовую поддержку и внимательно контролировались советскими спецслужбами.

Нельзя, однако, считать «сменовеховство» простым созданием чекистов. Для появления этого течения были серьезные основания, а сам Устрялов производил впечатление интеллектуально честного человека. К тому же схожие идеи высказывали и оппоненты «сменовеховцев», которые продолжали бороться с большевиками. В. В. Шульгин, видный деятель белого движения, так передает слова своего собеседника, высказанные в 1920 году: «…давно уже наши идеи перескочили через фронт. <…> Прежде всего мы научили их, какая должна быть армия. <…> На самом деле они восстановили русскую армию… Наш главный, наш действенный лозунг — Единая Россия… Знамя Единой России фактически подняли большевики. <…> Во всяком случае нельзя не видеть, что русский язык во славу Интернационала опять занял шестую часть суши».[53]

Распространение подобных взглядов было выгодно большевикам, а некоторые авторы даже полагают, что оно было созвучно идеям части русских коммунистов.[54] Такое предположение представляется весьма вероятным, но в конкретных условиях 1920-х годов русские «национал-большевики» были ограничены в выражении своих взглядов, «великодержавный шовинизм» считался тогда главной опасностью, затрудняющей диалог с коммунистами национальных регионов.

VII. Выход из Гражданской войны и образование СССР

Выход из Гражданской войны был сопряжен со множеством трудностей, в различных национальных регионах он имел свою специфику, они по-разному и в разное время выходили из вооруженных конфликтов.

В 1920 году произошли восстания на территориях, только что занятых красными.

В мае-июне в Гяндже восстали солдаты советизируемой азербайджанской армии, которую большевики пытались интегрировать в Красную армию и использовать в конфликтах с Грузией и Арменией. Противостоящие друг другу силы использовали артиллерию, для подавления восстания красные перебросили несколько бронепоездов; в результате этих боев город был почти полностью разрушен.

В том же году произошло новое восстание терских казаков, возмущенных тем, что советские власти вновь заставили их покинуть несколько станиц, занятых горцами. Восстание это, угрожавшее связи с только что присоединенным Азербайджаном, было жестоко подавлено, при этом большевики пользовались поддержкой чеченцев, заселивших покинутые станицы: «Горцы в этот момент оказались, к стыду казаков, более достойными гражданами России», — утверждал Сталин, обращаясь к съезду народов Терской области. Впрочем, союзника было сложно контролировать: «Горцы поняли это так, что теперь можно терских казаков безнаказанно обижать, можно их грабить, отнимать скот, бесчестить женщин», — признавал нарком.[55]

И вчерашний союзник превращался в противника. Началось восстание в Дагестане и Чечне (1920—1921). Повстанцы получали поддержку из Грузии. Красные войска, использовавшие броневики и артиллерию, несли немалые потери. В 1924—1925 годах произошло новое восстание в Чечне, при подавлении которого также использовалась авиация. Успокоение в этом регионе было относительным, горцы сохраняли немало оружия, а попытки его изъять приводили лишь к новым конфликтам (в Чечне к 1926 году было изъято более 25 тысяч винтовок; в Дагестане, по оценкам чекистов, на руках у населения находилось до 100 тысяч стволов).[56] В феврале 1921 года, в то время когда советские войска уже наступали в Грузии, в Армении началось восстание, большевики потеряли контроль над Ереваном и некоторыми районами этой страны; он был восстановлен лишь в апреле.

Советизация Грузии также сопровождалась восстаниями: так уже в 1921 году произошли восстания в Сванетии, Кахетии и Хевсуретии. Они были подавлены, но некоторые повстанцы продолжали партизанскую войну до 1924 года, когда в Грузии вспыхнуло новое масштабное восстание, при подавлении которого также использовались артиллерия и авиация.

В ноябре 1921 — феврале 1922 года происходило восстание в Карелии, поддержанное финскими добровольцами.

С 1921-го по 1925 год происходили восстания в Якутии.

Напряженной была и советско-польская граница, антибольшевистские отряды заходили на советскую территорию, а большевистские партийные организации и спецслужбы поддерживали партизан, активно действовавших на территории Польши до 1925 года.

Продолжалась война и в Средней Азии. В конце 1921 года басмачи захватили Душанбе, который они удерживали несколько месяцев. Лишь в 1926-м Туркестанский фронт, последний красный фронт Гражданской войны, был преобразован в Среднеазиатский военный округ. Это не означало, что военные действия в этом регионе полностью прекратились, но они приобретали качественно иной характер.

На этом основании упоминавшийся уже британский историк Джонатан Смил делает вывод о том, что «российские» гражданские войны завершились в 1926 году, после ликвидации этого последнего фронта. С этим выводом можно не соглашаться, но бесспорно одно: в начале 1920-х, во время образования СССР, многие жители различных территорий бывшей Российской империи не ощущали наступления мира.

Восстания в национальных регионах были особенно опасны ввиду того, что бо`льшая их часть происходила вблизи границ Российской империи. Это позволяло, как мы уже видели, получать внешнюю помощь. К тому же ситуация на этих территориях содержала риск интернационализации конфликтов, чего большевистское руководство всячески стремилось избежать.

Вооруженное сопротивление Красная армия и советские спецслужбы подавляли с большой жестокостью, но умиротворить национальные территории одной только силой было нельзя, сложнейшие кризисы требовали и политических решений. В некоторых ситуациях, когда сопротивление большевикам сопровождалось этническими конфликтами, большевики, как мы видели, оказывали поддержку одной из сторон. Это напоминало традиционную политику многих империй, которые властвовали, разделяя. Но большевики применяли и особые приемы властвования через разделение, которые традиционные империи использовать не могли. Сопротивление в национальных регионах они описывали, используя дискурсы классовой борьбы и гражданской войны. Противник маркировался как классовый враг, ответственность за сопротивление возлагалось на «реакционные» группы — на «национальную буржуазию», на «местных феодалов». Большевики по возможности использовали местные национальные вооруженные формирования и всегда опирались на местных коммунистов. Если же численность большевиков в регионах была удручающе мала, то они стремились большевизировать националистов, вовлекая их в партию.

Но у местных коммунистов, у старых и новых большевиков были свои интересы, а для успешного подавления врагов им нужно было больше ресурсов, больше прав принимать быстрые решения на местах. Неудивительно, что как раз в это время в районах, охваченных восстаниями, создаются национальные автономии — Дагестанская (январь 1921 года), Горская (январь 1921 года[57]), Якутская (апрель 1922 года). Без наличия этих автономий подавлять восстания было бы труднее.

Еще более деликатной была ситуация в так называемых «союзных» республиках. Советские республики Украины и Белоруссии формально не были частями РСФСР, но в условиях Гражданской войны они заключали союзные договоры, объединяли различные ведомства, прежде всего армию и транспорт. Подобная ситуация воспринималась многими как вре´менная, вызванная чрезвычайными условиями Гражданской войны. Некоторые же белорусские (и особенно украинские) коммунисты, считали, как мы уже видели, что следует сохранять независимые государства.

В годы Гражданской войны инициативу создания «союзных республик» (Украина, Белоруссия, Эстония, Латвия, Литва) иногда проявляли местные коммунисты, но национальные компартии не всегда охотно шли на это: «…политическая конъюнктура — против нашего желания — сделала нас независимою республикою», — отмечал лидер латышских большевиков П. Стучка. Часто первый шаг по созданию «союзных» республик делала Москва, преодолевая сопротивление национальных партийных работников, которые долгие годы боролись с «буржуазным национализмом» и выступали за вхождение своих республик в РСФСР. Видный деятель литовской компартии В. Мицкевич-Капсукас отмечал: «…нас забрасывали письмами. Центр требовал объявления независимости».[58] Чем же руководствовались Ленин и другие партийные лидеры, побуждавшие создавать отдельные республики? Они играли роль своеобразного «буфера» между РСФСР и враждебными государствами, дабы избежать непосредственного столкновения с последними». Видный деятель партии большевиков А. Иоффе так разъяснял белорусским коммунистам позицию партийного руководства: «Чтобы не повторять прежних ошибок, когда нам непосредственно приходилось вести борьбу с германским империализмом, мы в ЦК решили Советскую Россию отделить буферами от Европы. Но чтобы это не был барьер, отделяющий нас. Он должен [сдерживать] империалистический натиск, который будет, чтобы этот натиск находил преграду и ослабил бы силу».[59] Проект создания «договорных» республик преследовал и другие цели: проще было бы противодействовать тем, кто обвинял большевиков в воссоздании империи. К тому же такой тип отношений с государственными образованиями был более приспособлен к планам распространения мировой революций: так, казалось бы, проще будет интегрировать и те территории, которые не были ранее частью империи. Во всяком случае очевидно одно: концепция «союзных республик» была связана с ситуацией различных войн, которые в то время вела Советская Республика.

После начала советизации Азербайджана Сталин охарактеризовал модель государственного устройства так: «Советская автономия не есть нечто застывшее и раз навсегда данное, она допускает самые разнообразные формы и степени своего развития. От узкой, административной автономии (немцы Поволжья, чуваши, карелы) она переходит к более широкой, политической автономии (башкиры, татары Поволжья, киргизы), от широкой, политической автономии — к еще более расширенной ее форме (Украина, Туркестан), наконец, от украинского типа автономии — к высшей форме автономии, к договорным отношениям (Азербайджан)».[60] Вряд ли украинские коммунисты согласились бы с такой иерархией. С другой стороны, некоторые партийные работники вообще отрицали сложившиеся принципы национально-государственного устройства; Сталин в том же тексте признавал: «Некоторые товарищи смотрят на автономные республики в России и вообще на советскую автономию как на вре´менное, хотя и необходимое зло, которое нельзя было не допустить ввиду некоторых обстоятельств, но с которым нужно бороться, чтобы со временем устранить его».[61]

Непростая и очень динамичная ситуация, оценивавшаяся по-разному видными партийными работниками, стала еще более сложной после советизации Закавказья. У стран региона был уже двухлетний опыт существования независимых государств, они пытались играть роль субъектов международного права; особенно успешно в этом отношении действовала Грузия, которая незадолго до советской оккупации, в мае 1920 года, была официально признана РСФСР. Кавказские коммунисты, придя к власти, нередко подчеркивали свой особый статус, стремились сохранить контроль над рядом ведомств, вступая даже в конфликт с Москвой. Они порой настаивали на сохранении своих денежных систем, требуя при этом финансовой поддержки от РСФСР. Со своей стороны, и большевистские руководители указывали на особое положение республик Закавказья, а некоторые подписанные с ними соглашения публиковались в сборниках международных договоров, заключенных РСФСР с иностранными государствами.

Действия грузинских, украинских и иных коммунистов нельзя объяснить только обычным стремлением любых политиков иметь больше власти. Им приходилось учитывать и настроения местного населения, прежде всего национальной интеллигенции, для которой даже кратковременный опыт проживания в независимом государстве был очень важен. Для противостояния восстаниям и иным видам подрывной деятельности большевикам следовало представить убедительные и серьезные национальные проекты, приемлемые для потенциальных союзников в различных регионах. Если НЭП создавал условия для подрыва социальной базы крестьянских восстаний в русских регионах, то в регионах национальных этого было недостаточно: местные коммунисты должны были корректировать и свою национальную политику.

Русские большевики вступали в диалог со «сменовеховством» и заигрывали с идеями великодержавного патриотизма, а коммунисты национальных регионов разрабатывали свои приемы культивирования национального патриотизма и привлечения национальной интеллигенции. Украинское «поворотництво» иногда называли «украинском сменовеховством». Внешне это движение действительно напоминало русский аналог: в украинской эмиграции возникли напряженные дискуссии об отношении к советской Украине, некоторые эмигранты вернулись на родину, а многие интеллигенты, остававшиеся на Украине, стали сотрудничать с местными коммунистами, что позволяло им осуществлять важные культурные, образовательные и научные проекты. Но идеологические программы «сменовеховства» и «поворотниц­тва» были просто несовместимы друг с другом.

В 1923 году, выступая на XII съезде партии, Х. Раковский, румынский социалист болгарского происхождения, ставший во время Гражданской войны главой правительства советской Украины, с тревогой говорил о непродуманных попытках решить национальный вопрос: «Это один из тех вопросов, который — это нужно на партийном съезде открыто и честно сказать — сулит гражданскую войну, если мы по отношению к нему не проявим необходимой чуткости и необходимого понимания».[62] Для таких опасений были основания: в это время выдвигались, например, планы районирования страны, предлагавшиеся экономистами и инженерами, они пользовались поддержкой некоторых советских органов власти. При реализации одного из таких планов, обсуждавшихся в 1921—1922 годах, территория советской Украины была бы разделена на индустриальную Южную горнопромышленную и Юго-Западную сельскохозяйственную области.[63] Такого рода технократические проекты соответствовали большевистскому пафосу «рационального» и «научного» использования производительных сил и их развития, но они совершенно игнорировали все предшествующие проекты национально-государственного строительства, которые с трудом согласовывали коммунисты национальных регионов. Украинские коммунисты, например, могли отчаянно спорить относительно прав республик и планов украинизации, но планы раздела страны, формально считавшейся независимой, отрицали все.

Из большой Гражданской войны большевики выходили с трудом. Новый политический курс вырабатывался в ходе напряженных дискуссий, на которые влияла вооруженная борьба, продолжающаяся во многих регионах. Гражданский мир участники событий представляли себе по-разному. Если НЭП называли «крестьянским Брестом», считали его вынужденной и, по мнению многих большевиков, вре´менной уступкой крестьянству, то образование СССР также было важным компромиссом, который нередко воспринимался как временный и вынужденный. Различные группы коммунистов по-разному относились к договору об образовании СССР: одни считали уступки центра республикам чрезмерными, другие — недостаточными. Соответственно, создатели СССР весьма по-разному представляли себе пути дальнейшего развития Союза, что проявлялось затем и в дискуссиях о конституции СССР: влиятельные белорусские, грузинские и украинские коммунисты требовали предоставления бо`льших прав республикам. Началось преследование «национал-уклонистов» разного толка; среди них был и Х. Раковский, потерявший в 1923 году пост главы украинского правительства за свои требования существенно увеличить полномочия республик. Видный татарский коммунист М. Султан-Галиев, игравший большую роль в определении советской национальной политики в годы Гражданской войны, был даже арестован в 1923 году, его обвиняли — среди прочего — в связях с Валидовым. Но вместе с тем борьба шла и с русским «великодержавным шовинизмом», проводилась политика «коренизации кадров», что проявлялось в «украинизации», «белорусизации», «узбекизации» и т. п. Подобная политика предоставления преференций разным этническим группам проводилась не только на территориях союзных республик, но и в РСФСР.[64]

В определении условий заключения политических компромиссов в национальных регионах местные коммунисты не везде и не всегда были послушными марионетками Москвы. Да и сами коммунисты менялись во время Гражданской войны, партия становилась все более милитаризованной и жестокой, но вместе с тем она изживала радикальную и оптимистичную бескомпромиссность начального этапа революции; в начале 1920-х партийные деятели постоянно напоминали друг другу о том, что ситуация весьма отличается от 1918 года. У большевиков разных регионов был свой опыт борьбы во время Гражданской войны, и частью его был опыт налаживания отношений с национальными движениями, с национальной интеллигенцией, генерирующей различные национальные проекты, с местным крестьянством, которое находилось на разных стадиях осознания своей этнической принадлежности. Иногда же союзы заключались в годы Гражданской войны с местными полевыми командирами и даже с традиционными элитами — старейшинами, лидерами племен и родов, влиятельными исламскими авторитетами. У коммунистов национальных регионов были свои сценарии институционализации этих союзов, что проявлялось в различных проектах национально-государственного строительства на местах и в масштабах всей постимперской территории.

Коммунисты разных республик проводили политику, которая бы укрепляла их власть на местах, а это невозможно было сделать, лишь послушно выполняя директивы, в обилии поступавшие из Москвы. Порой даже посланцы центра, осознав ситуацию на местах, даже игнорировали эти распоряжения. Иногда они действовали как «централизаторы»: известно, например, что Сталин и Орджоникидзе, проводя советизацию Закавказья, не выполняли распоряжения Ленина, который призывал к проведению более осторожной политики в регионе, прежде всего по отношению к Грузии. В других же случаях они смягчали и корректировали распоряжения Москвы. А в Дагестане некоторые коммунисты предпочитали действовать не силой, а переговорами (учитывая местные традиции, они заключали соглашения о нейтралитете, перемирия и «мирные договоры» с религиозными авторитетами и старейшинами высокогорных аулов, которые гордились — с большим или меньшим основанием — тем, что на их землю никогда не ступала нога русского солдата).[65] Такая кавказская дипломатия приносила не меньше успехов, чем использование авиации и артиллерии.

Порой даже жестокое сопротивление, с которым сталкивались коммунисты на местах, могло стать ресурсом для умелых политиков: они получали возможность требовать от центра помощи и уступок, обещая успех при условии их получения.

Советский Союз никак нельзя назвать итогом реализации давней партийной программы, на которую определяющее воздействие оказала марксистская теория. Предшествующие дискуссии, разумеется, влияли на принимаемые решения и на язык, с помощью которого эти решения оформлялись, но практическая деятельность коммунистов скорее противоречила их собственной программе, чем отражала ее. Это была импровизация, необходимая для завершения того сложного комплекса вооруженных конфликтов, разного характера и разного уровня, который мы — очень неточно — именуем российской Гражданской войной. И опыт этих конфликтов влиял и на процесс создания СССР, и на ту форму, которую он принял.

При всех разногласиях по отношению к тактике борьбы и к форме государственного устройства на постимперском пространстве по одному важному вопросу у большевиков разного толка было согласие: партия должна была оставаться правящей и централизованной. Любые попытки федерализации компартии решительно пресекались, ибо они угрожали ее власти. Именно это и было основным элементом советской политической системы — системы, сложившейся в годы Гражданской войны.