Помоги проекту - поделись книгой:
«Управляемый хаос» и образование СССР
В декабре 1922 года был торжественно провозглашен Союз Советских Социалистических Республик, в состав которого вошли республики, руководимые коммунистами, — РСФСР, Украина, Белоруссия и Закавказская Советская Федеративная Социалистическая Республика.
После свержения монархии в 1917 году сложно было представить, что большевики создадут такую форму государственного объединения. Лозунг федерации они тогда — подобно большинству общероссийских партий — отвергали. Будущий народный комиссар по делам национальностей И. В. Сталин резко критиковал социалистов-революционеров, предлагавших сделать Россию федеральным государством, «союзом областей»: «…неразумно добиваться для России федерации, самой жизнью обреченной на исчезновение».[1] Однако игнорировать требование преобразования страны в федерацию, поддержанное массовыми национальными движениями, было невозможно, и постепенно оно появляется в текстах большевиков. Советская «Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа», принятая в январе 1918 года, провозглашала: «Советская Российская Республика учреждается на основе свободного союза свободных наций как федерация советских национальных республик». Для большевиков тактика была важнее стратегии, они перехватывали популярные лозунги у своих противников, нередко меняя при этом их смысл и значение. Логика внутренней вооруженной борьбы за власть — борьбы, переросшей в войну Гражданскую, — определяла и логику государственного строительства.
Некоторые исследователи полагают, что именно образование СССР завершило Гражданскую войну на территории Российской империи. Другие считают, что увязывать эти события не следует. Известный историк Гражданской войны пишет: «При всей формальной логичности такой интерпретации, как „реинкарнации“ имперской государственности в новом обличье, нельзя не признать, что это событие не было отрефлексировано в обществе как значимый шаг на пути замирения».[2] Вряд ли эти споры исследователей завершатся в ближайшее время.
I. Войны и государства
States make wars, wars make states.
Государства порождают войны, а войны порождают государства. Так можно было бы перевести известный афоризм американского социолога Чарльза Тилли.[3] Тезис вызвал немало критических замечаний, но нельзя отрицать очевидное: войны оказывают на государства глубокое и длительное воздействие. Продолжительность войны, ее территориальный охват, степень вовлечения населения в войну, масштаб потерь, ожесточенность конфликтов и восприятие итогов войны определяют степень этого долговременного влияния.
Можно продолжить эту мысль: специфика войн определяет особенности государственных устройств и меняет распространенные в данной стране представления о природе государства. И особое воздействие на государства оказывают гражданские войны.
Само представление о гражданской войне возникло в древнем Риме, одним из первых упомянул это словосочетание Цицерон. Разумеется, и Греция давала немало примеров жестоких внутренних конфликтов, в которых участвовали граждане одного и того же полиса; для характеристики этих междоусобиц греки использовали слово «стасис», в то время как внешние войны описывались с помощью слова «полемос». Да и Рим знал немало внутренних войн — масштабных и кровопролитных конфликтов с рабами, с союзниками. Но новый термин описывал вооруженное противостояние совершенно иного масштаба и характера: военные действия велись на огромной территории, в них римские легионы противостояли римским легионам. Гражданские войны были порождены кризисом республиканского устройства Рима, на смену которому в результате гражданских войн пришла империя. Окончание внутренних жестоких распрей было важно для легитимации императорской власти: считалось, что лишь она может положить конец ужасным гражданским войнам, лишь она способна разорвать порочный круг внутреннего насилия.[4] В то же время и республиканская традиция не была полностью забыта, ее носители, идеализируя доимперское прошлое, считали внутренние конфликты необходимой платой за свободу от тирании. Такое ви`дение природы государства по-своему нормализовало гражданскую войну: если власть тирана представляла собой застывшую, замороженную гражданскую войну, то вооруженная борьба с тиранией лишь меняла характер этой перманентной гражданской войны. Обоснования тираноборчества стали затем, начиная с XVIII века, основой культов революций, положив начало новой политической традиции. Ее продолжателями стали марксисты, которые считали гражданские войны высшей формой классовой борьбы: таким образом буржуазное общество находилось как бы в состоянии постоянной гражданской войны.
Взгляды римлян стали источником для размышлений о природе гражданской войны и характере государства, новые же смуты лишь усиливали интерес к этой теме. Концепцию «Левиафана» Т. Гоббса и восприятие этого текста нельзя представить без того ужаса, который он и его читатели испытывали во время «великого мятежа» середины XVII века, английской гражданской войны. Этот опыт внутренней смуты, повторения которой следовало избежать, породил и традицию политического компромисса, оказавшей определяющее воздействие на общественное устройство Британии.
Американская революция XVIII века была своего рода жестокой гражданской войной: восставшим колониям противостояли не только регулярные британские войска, но и множество американцев-лоялистов, часть которых, не смирившись с поражением короны, переселились в другие английские владения. Новая американская государственность складывалась под воздействием войны: первоначально колонии, не очень-то желавшие объединяться, не выступали против власти короля, они требовали возвращения к ситуации, которая была нарушена незаконными — незаконными с точки зрения колоний — актами британского парламента. Но логика вооруженного противостояния подталкивала колонии к борьбе за полную независимость, а первоначальные поражения заставляли их объединяться, создавались предпосылки для появления единого республиканского федеративного государства. На смену ополчениям отдельных штатов пришла объединенная регулярная армия. Война требовала денег, а это заставляло создавать и иные объединенные ведомства. Современное государственное устройство США — во многом продукт той гражданской войны.
Другая гражданская война США, война середины XIX века, освободившая рабов и существенно усилившая федеральную власть, также существенно повлияла на американское государство.
И в иных случаях гражданские войны оказывали сильное воздействие на общественный и государственный строй, на политическую культуру разных стран. Не была исключением и наша страна. Новое государство мучительно рождалось во время Гражданской войны и создавалось оно прежде всего для победы в такой войне.
II. Государство Гражданской войны
Многие советские общественные и политические институты, возникшие во время Гражданской войны, сохранялись десятилетиями, а некоторые их элементы — в трансформированном виде — существуют и сейчас. К их числу относится и федеративное устройство России. Далеко не всегда эти инновации соответствовали первоначальным замыслам создателей этого государства. Сейчас нам представляется, что однопартийная политическая модель изначально доминировала в планах большевиков. Но на первых порах это было просто невозможно: у большевиков не было нужного количества образованных сторонников, готовых стать управленцами, поэтому все сколь-либо подготовленные члены партии направлялись в органы государственной власти; это умаляло значение партийных организаций, предлагалось даже сделать их подчиненным органом Советов, задачи которого ограничивались бы пропагандой. Недостаток же лояльных кадров делал для большевиков особенно важным союз с левыми эсерами, которые имели сильное представительство и в Красной армии, и в Советах, и в органах государственного управления, включая и ЧК.[5] В планы большевиков не входила первоначально и масштабная национализация промышленности, но логика политической борьбы и военная необходимость способствовали ее проведению.
В ходе Гражданской войны создавался и аппарат террора, игравший впоследствии огромную роль в контроле над населением в СССР. Другим важнейшим инструментом власти стал мощный партийно-государственный пропагандистский аппарат: его большевики создавали особенно азартно и — в отличие от многих других структур — со знанием дела; некоторые историки даже пишут о создании «пропагандистского государства».[6] Наконец, важным инструментом политической мобилизации стали со времен Гражданской войны массовые общественные организации — профессиональные, молодежные, женские, культурные и др. — которые первоначально пользовались автономией, а со временем всё более контролировались партией и подвергались огосударствлению. В свою очередь и партия, милитаризованная во время Гражданской войны, все более централизовывалась и бюрократизировалась.
В какой степени большевики были импровизаторами, осуществляя свою политику военного времени? В какой степени они руководствовались своей идеологией? Были ли большевики оригинальны, проводя свою политику?
Первая мировая война потребовала сверхнапряжения от воюющих стран, везде наблюдались процессы мобилизации и ремобилизации. Везде была заметна милитаризация государственных структур и некоторых сфер экономики. Везде усилилось вмешательство государства в народное хозяйство, в отношения между рабочими и предпринимателями. Везде практиковалось регулирование, планирование и рационирование в производстве и потреблении, действие рыночных механизмов ограничивалось. Везде к решению государственных задач привлекались структуры гражданского общества, росло их взаимодействие с государственными органами власти. Везде государства брали на себя дополнительные социальные обязательства, прежде всего по отношению к беженцам, фронтовикам и их семьям.
Проводя политику «военного коммунизма», большевики заимствовали многое из опыта воюющих стран, особый интерес для них представляла система «военного социализма» в Германии. Эта система воспринималась радикальными социалистами не как комплекс чрезвычайных мер, вызванных войной, а как последнее слово экономической и общественной организации, создающей необходимые предпосылки для социализма. После окончания мировой войны в большинстве стран отказались от чрезвычайных мер военного времени, но на советской территории ситуация была иной, даже переход к НЭПу не ликвидировал некоторые институты «военного коммунизма», а с конца 1920-х наблюдается возрождение и тех практик военного времени, от которых коммунисты временно отошли.
При этом некоторые инновации Первой мировой войны — вмешательство правительственных структур в экономику, контроль над населением, создание новых аппаратов насилия и пропагандистского воздействия и др. — использовали во время Гражданской войны не только большевики, но и их противники.[7] Частью общественной мобилизации эпохи Первой мировой войны была патриотическая мобилизация: государства побуждали своих граждан добровольно вступать в ряды вооруженных сил и дисциплинированно следовать указам о мобилизации, покупать облигации военных займов, поддерживать солдат действующей армии и членов их семей, помогать беженцам и раненым, выявлять вражеских агентов.[8] Особенно сложной ситуация была в противостоящих друг другу империях, которые стремились обеспечить лояльность своих подданных, принадлежащих к разным этническим и религиозным группам, которым обещались уступки. Одновременно, стремились расколоть лагерь врага, побуждая меньшинства выдвигать свои требования, а то и открыто выступать против имперских властей.
В некоторых регионах такая политика проводилась и до войны: Османская и Российская империи ослабляли друг друга, поддерживали в пограничных районах то армянских революционеров, то курдские племена, стремясь использовать их как инструмент давления на соседа.[9] Во время Русско-японской войны Токио поддерживал российских социалистов-революционеров, финских сепаратистов и польских революционеров.[10] Но начало Первой мировой войны придало такой политике совершенно иной масштаб.
Россия стремилась захватить польские провинции Австро-Венгрии и Германии, обещая полякам автономию, а также побуждала народы империи Габсбургов, прежде всего славян, к независимости. Из австрийских военнопленных — чехов, словаков, южных славян — формировались в российской армии добровольческие части.
Германия стремилась «революционизировать» Россию, поддерживая не только русских противников войны, но и национальные движения сепаратистского толка — прежде всего финские и украинские. Это не означало, впрочем, официальную поддержку всякого сепаратизма Берлином, так как немецкое правительство надеялось на заключение сепаратного мира с Россией и использовало сепаратистов как инструмент принуждения к нему. Сторонники признания независимости Украины в германском правительстве, например, добились своего лишь во время переговоров в Бресте в 1918 году.
С помощью же турецкого султана, который был одновременно и халифом, духовным главой всех суннитов, Берлин пытался поднять восстания в мусульманских провинциях Российской империи, Французской и Британской колониальных империй. Султан объявил священную войну, джихад, этим государствам, хотя данный призыв к исламской революции не нашел большого отклика. Не очень результативными были и попытки вести такую пропаганду среди военнопленных-мусульман.[11] Более успешной была Британия, которая с помощью своих агентов способствовала распространению антитурецкого восстания в арабских провинциях Османской империи, которую поднял правитель Мекки.
Число таких примеров можно умножить. Везде наблюдались процессы мобилизации этничности.[12] Повсеместно выдвигались противостоящие друг другу планы национально-государственного строительства. Везде правительства государств раздавали разным религиозным и этническим группам трудновыполнимые, порой исключающие друг друга обещания. После окончания войны по всем этим счетам надо было платить: неудивительно, что завершение мировой войны вовсе не привело к окончанию военных действий; во многих регионах они лишь начались… Официально «Великая» война закончилась 11 ноября 1918 года подписанием Компьенского перемирия, но неудивительно, что часть историков расширяет хронологические рамки глобального конфликта, доводя его до 1923 года.[13] СССР был создан в эпоху «большой» мировой войны. Вызванные войной процессы «мобилизации этничности» влияли на ход Российской революции и Гражданской войны и испытывали воздействие этих грандиозных событий.
III. Начало Гражданской войны
Читатели, учившиеся в советских школах, помнят, как вопрос о начале Гражданской войны трактовался в учебниках той поры. Возникновение войны связывалось с мятежом чехословацкого корпуса в мае—июне 1918 года. Выступление испытанного в боях и хорошо организованного войскового соединения было поддержано странами Антанты; чехословаки и их российские союзники захватили огромную территорию от Волги до Владивостока. Состав российских союзников чехословаков был пестрым: в борьбе с большевиками участвовали умеренные социалисты и монархисты, сторонники создания национальных автономий и их противники, боровшиеся за «единую и неделимую Россию».
Подобная датировка времени начала Гражданской войны несла и идеологическую нагрузку: ответственность за ее возникновения возлагалась на «международный империализм»; причиной Гражданской войны была империалистическая интервенция (эта интерпретация событий заметна уже и в большевистской пропаганде того времени). Неудивительно, что в Советской исторической энциклопедии отсутствовала большая статья «Гражданская война», но зато имелась обстоятельная статья, посвященная иностранной военной интервенции и гражданской войне.[14] Такая концепция была полезна и для обобщенного описания самых разнообразных вооруженных конфликтов на постимперской территории: все они объяснялись действиями империалистических держав, осуществлявших комбинированные походы против Советской России.
Но не только коммунистическая идеология, влиявшая и на участников событий, и на исследователей, заставляла советских историков обращать особое внимание на этот хронологический рубеж. С мая-июня 1918 года Гражданская война охватила огромные территории, а отдельные очаги разных по своему характеру конфликтов, иногда большие, иногда тлеющие, слились в громадный пожар междоусобной борьбы. Во многом это было следствием массовых крестьянских и казачьих антибольшевистских восстаний, которые были вызваны введением продовольственной диктатуры и репрессивной политикой большевиков. В этих восстаниях участвовали и представители различных национальных групп, которые, как правило, выдвигали лозунги автономии.
Кроме того, война с лета 1918 года приобретает иной характер. Ранее и большевики, и их временные союзники (анархисты, максималисты, левые эсеры), и их противники опирались преимущественно на отряды добровольцев. Теперь же речь шла о «фронтовой войне», победу все чаще обеспечивали регулярные войска, создававшиеся в результате мобилизаций. Конечная победа определялась тем, кто быстрее и эффективнее мобилизует ресурсы подконтрольных территорий. Наряду с прочими факторами играла тут свою роль и мобилизация этничности.
Вместе с тем уже и в советское время некоторые авторитетные историки связывали начало Гражданской войны с событиями октября—ноября 1917 года.[15] Действительно, если в одних регионах приход большевиков и их союзников к власти был сравнительно мирным, то в иных случаях имели место малые (сравнительно малые) гражданские войны. Достаточно вспомнить обстрел Кремля большевистской артиллерией, вооруженную борьбу в казачьих районах, создание Добровольческой армии на Дону. Усилилась и дезинтеграция империи: лидеры одних национальных регионов вступили в борьбу с большевиками, другие же не желали допустить втягивания своих территорий в Гражданскую войну. Так, кавказские политики обосновывали необходимость дистанцирования от России, а потом и провозглашения независимости Закавказья, стремлением не допустить в регион смуту, бушующую на севере[16], хотя в действительности большую роль играли и другие факторы, в том числе и давление на них Османской империи, стремившейся оторвать Кавказ от России.
Нельзя не вспомнить и войну, начатую в декабре 1917 года Советом народных комиссаров против украинской Центральной рады. Немалая часть современных украинских историков предпочитает не использовать термин «гражданская война», они пишут о «большевистско-украинской войне», являвшейся частью «украинской революции», но существует и иное мнение. Невозможно отрицать, что в ходе этой вооруженной борьбы украинцы сражались с украинцами, причем в рядах противников Центральной рады были не одни только большевики — так, огромную роль в борьбе с ней играли левые эсеры и анархисты, достаточно вспомнить Нестора Махно и Марусю Никифорову. Недаром даже представители Центральной рады в то время писали о «братоубийственной войне», спровоцированной большевиками.[17] В свою очередь вооруженные отряды противников Центральной рады, отступавшие под давлением германских и австрийских войск на территорию России, способствовали брутализации, милитаризации и эскалации конфликтов в сравнительно спокойных доселе пограничных регионах, в которых местные силы пытались сохранять хоть какой-то гражданский мир. Воздействие этих украинских партизанских отрядов на ход Гражданской войны в русских губерниях трудно переоценить.[18] Впрочем, некоторые историки видят истоки российской Гражданской войны уже в августе-сентябре 1917 года. В это время и большевики, и конституционные демократы в целом склонялись к тому, что политические проблемы следует решать силовым, вооруженным путем; лагерь сторонников компромисса стремительно таял. Можно согласиться с утверждением английского исследователя С. Смита: Временное правительство потеряло власть еще до того момента, когда большевики ее захватили, а Гражданская война нарастала уже со времени дела Корнилова, которое переживалось современниками как уже начавшаяся Гражданская война.[19] Начиная с сентября некоторые Советы и созданные ими комитеты захватывали власть на местах, игнорируя Временное правительство и его представителей. Власть Керенского выглядела слабой и неэффективной даже в Петрограде: там на глазах росла преступность, а в провинции поднималась волна погромов, среди которых выделялись погромы «пьяные» — их участники громили винные склады и заводы. Погромами сопровождалось и аграрное движение, при этом конфликты крестьян с помещиками и одних групп крестьян с другими переплетались с этническими и сословными конфликтами.[20]
Особую опасность эти конфликты представляли на Кавказе, где обострились противоречия между армянами и мусульманами, между горцами и казаками. Конфликт на рынке Грозного в мае 1917 года перерос в вооруженные столкновения. Горцы нападали на нефтяные промыслы и казачьи станицы, на железнодорожные поезда, а казаки обстреливали аулы из артиллерии… Под влиянием тревожных вестей, поступавших с Северного Кавказа, целые соединения Кавказского фронта уходили из действующей армии, чтобы принять участие в борьбе против горцев.[21] Историки обычно указывают на роль аграрного вопроса в разложении фронта: солдаты тянулись домой, опасаясь, что землю разделят без них. Но и этнические конфликты порой побуждали фронтовиков думать о скорейшем возвращении на родину.
Сами по себе отдельные конфликты, даже очень острые, вовсе не обязательно переросли бы в гражданскую войну, но таких конфликтов было много, а порой они лишь усиливали друг друга.
Не меньшую опасность, чем такие конфликты, представляли для Временного правительства укрепляющиеся структуры власти в национальных регионах. Особую обеспокоенность вызывали у его министров Финляндия и Украина.
Великое княжество Финляндское было автономной частью Российской империи, оно имело свои законы, свою денежную единицу, свой парламент, свое правительство. Самодержец всероссийский был для финнов конституционным монархом. Правда, права Финляндии царским правительством урезались, но после Февральской революции они были восстановлены. Для финских политиков этого уже было недостаточно, они требовали большей власти, большей степени свободы. Ситуация осложнялась и тем, что Финляндия была буквально набита российскими войсками, прикрывавшими Петроград, а Гельсингфорс являлся главной базой Балтийского флота. Февральская революция в Финляндии не была мирной, немало офицеров, прежде всего морских, были убиты. Это предопределило особую политическую радикализацию военнослужащих местных гарнизонов, недаром Ленин, планируя восстание в Петрограде, рассматривал их как важнейший ресурс. Все это переплеталось с социальным конфликтом внутри финского общества: социал-демократы и профсоюзы, предъявляя требования местной буржуазии, опирались на поддержку воинственных российских солдат и матросов, дисциплина которых, впрочем, падала. Это подталкивало и осторожную деловую элиту Финляндии к отделению от России. Историки пишут о процессах «многомерной радикализации» Финляндии, контроль над которой Временное правительство потеряло еще до своего свержения. Дредноуты и крейсера Балтийского флота, гарнизоны русских крепостей попросту отказывались выполнять распоряжения Керенского еще до прихода большевиков к власти, и их невозможно было использовать для борьбы с финским сепаратизмом.[22] Большевики, придя к власти, признали независимость Финляндии, правда, они надеялись, что местные революционеры захватят власть, опираясь на российские войска. В начале 1918 года началась гражданская война в Финляндии, в которой красные финны были побеждены белыми, действовавшими в союзе с германскими войсками.
Не меньше хлопот Керенскому доставляли и власти в Киеве. К осени Временное правительство фактически уже признало автономию Украины, но Центральная рада наращивала свои требования к Петрограду. Сепаратисты в раде были тогда в меньшинстве, доминировал лозунг провозглашения федеративного устройства России, в этом отношении Центральная рада даже пыталась выступать в качестве лидера всех национальных движений России, собрав их съезд в Киеве (любопытно, что при этом указывалось на историческую роль Киева в создании общероссийской государственности). Но федерация понималась различными участниками политического процесса по-разному, нередко речь фактически шла о преобразовании России в конфедерацию, члены которой могли бы иметь свои военные формирования. Лидеры украинских социалистов, возглавлявшие Центральную раду, бросили вызов власти Временного правительства, вступив в союз с местными большевиками, фактически использовав последних в качестве тарана во время борьбы в Киеве, а затем захватили власть в регионе. Это, как мы уже видели, не предотвратило распространение внутренней войны на украинские территории.
Как видим, и до октября 1917 года трещины разной величины и глубины становились все виднее на политической карте России, однако потребовалось время, чтобы они превратились в непроходимые пропасти.
Некоторые историки относят начало междоусобицы даже к более раннему времени. Британский исследователь Джонатан Смил датирует начало «российских гражданских войн»… 1916 годом.[23] Если стать на эту точку зрения, то не революция предшествовала Гражданской войне, а Гражданская война — революции.
Такая интерпретация выглядит намеренно эпатирующей, но у исследователя есть серьезные аргументы. В 1916 году на территории современных государств Средней Азии произошло восстание, вернее было бы даже говорить о нескольких восстаниях, имевших и разный ритм, и разные глубинные причины.[24] Непосредственным поводом стала мобилизация азиатских «туземцев» на тыловые работы. Большинство российских мусульман не подлежали призыву на военную службу, они считались для этого недостаточно надежными. Исключение составляли татары и башкиры, ранее всех интегрированные в империю (башкиры долгое время составляли своего рода военное сословие, наподобие казаков). Указ о мобилизации на тыловые работы был одним из самых непродуманных решений в российской истории — а в истории нашего отечества таких решений было немало. Неумелая реализация этого указа лишь усугубляла это положение, мобилизация сопровождалась плохой организацией и всевозможными коррупционными действиями и русской администрации, и местных элит, «решавших вопрос» за взятки.
В разных районах неприятие указа накладывалось на местные конфликты. Территория региона была объектом колонизации; сначала возникли казачьи станицы, затем появились села русских и украинских переселенцев. Кто-то из них официально получал землю, кто-то действовал методом самозахвата. В любом случае страдали интересы местного населения, терявшего сельскохозяйственные угодья и традиционные места кочевий. Политика колонизации расширилась во времена П. А. Столыпина, который желал и уменьшить земельный голод в центре империи, и усилить русское присутствие на ее окраинах. Это была политическая бомба замедленного действия: при любом кризисе в регионе противоречия между «туземцами» и «колонизаторами» неизбежно обострились бы. Мобилизация же придала в 1916 году конфликту форму силового противостояния.
Кое-где волнения переросли в восстания, особенно острыми они были на территориях нынешнего Казахстана и Киргизии. Отряды повстанцев, которыми иногда руководили представители традиционных элит, громили казачьи станицы, села и деревни переселенцев. Восставшие часто не щадили мирное население, грабили и насиловали, обращали в рабство. Тысячи людей были убиты. Но ответная реакция была еще более жестокой — регулярные войска, казаки и вооруженное властями крестьянское ополчение нападали на «туземцев», не делая исключения и для тех, кто не участвовал в восстании. У киргизов и казахов отбирали земли и скот, а сотни тысяч людей вынуждены были бежать, спасая свою жизнь, в Китай, где они оказались в ужаснейшем положении. Никто точно не знает общее число жертв, некоторые историки говорят о миллионе погибших, что, скорее всего, является преувеличением, но масштаб катастрофы был во всяком случае огромным. Некоторые же полевые командиры повстанцев продолжали борьбу до Февральской революции, когда Временное правительство объявило амнистию восставшим.
Новые власти отнесли причины восстания к грехам «старого режима» и призвали народы региона к дружной работе на благо новой России, но туркестанцы с тревогой ждали неизбежных катастроф. Даже программа демократизации, объявленная революцией, пугала европейских жителей азиатских территорий: было ясно, что они окажутся в явном меньшинстве. Неудивительно, что русские солдаты туркестанских полков, находившиеся на фронте, горевали, узнав об отречении Николая II: они имели все основания опасаться за жизнь и благополучие своих семей.[25] Сложнейший рисунок вооруженных конфликтов в регионе в 1917—1918 годах определялся не только политическим и классовым, но и этническим и религиозным составом населения. Так, например, лозунг «Земля крестьянам» мог в Азии означать — земля российским крестьянам. Неудивительно, что современники (включая и часть видных большевиков), а затем и некоторые историки именовали события в Туркестане «колониальной революцией»: лозунги антиимпериалистической борьбы фактически использовались для консервации некоторых дореволюционных порядков.[26]
Подобная интерпретация все-таки упрощает картину борьбы: представителей одной и той же этнической группы можно было встретить в противостоящих друг другу лагерях. Да и ситуация была очень нестабильной: вчерашний союзник оказывался противником, а враг превращался в союзника. Ополчение, состоящее из русских и украинских крестьян, например, сначала было опорой красного Ташкента, а затем оказалось в стане его врагов. Часто же выбор союзников определялся желанием выжить, что обусловливалось возможностью контролировать и распределять продовольствие, которого в крае катастрофически не хватало. Туркестанские большевики, долгое время отрезанные от центра страны фронтами Гражданской войны, несмотря на серьезные внутренние конфликты и многочисленные ошибки, умели вовремя находить временных союзников, также боровшихся за выживание. Это были то местные армяне (небольшая, но хорошо организованная и вооруженная община, чувствовавшая себя незащищенной в мусульманском окружении); то австрийские и немецкие военнопленные, для которых дорога домой была закрыта фронтами Гражданской войны; то некоторые полевые командиры басмачей, которые враждовали с иными главарями отрядов (поводов для такой вражды было предостаточно: узбеки враждовали с киргизами, туркмены — с узбеками, кочевники — с земледельцами, горцы — с жителями долин, мусульманские реформаторы — с традиционалистами, панисламисты — с пантюркистами, сторонники бухарского эмира — с его противниками…).
Краткая характеристика ситуации в Туркестане позволяет поставить и другой вопрос: что определило исход того сложнейшего комплекса конфликтов, который мы именуем Гражданской войной?
IV. Гражданская война. Союзы и союзники
Почему Красная армия победила своих противников в ходе Гражданской войны?
Прежде чем ответить на этот вопрос, необходимо сделать две важные оговорки.
Во-первых, Красная армия не победила всех своих врагов, иногда она терпела тяжелые и унизительные поражения.
Неудачей закончилась война с Польшей, которая — по замыслам большевиков — должна была стать первой фазой революционной войны в Европе. Не только с Советской Россией воевала эта возрожденная страна: поляки сражались с украинцами, литовцами, немцами, чехами и словаками, определяя тем самым рубежи нового государства, и только в последнем случае они не добились своего: Тешинская Силезия до 1938 года осталась за Чехословакией. Этнические конфликты переплетались во время этих войн с социальными и региональными, а проекты патриотической мобилизации были невозможны без масштабной внешней помощи и радикального социального реформирования; все это дает возможность описать этот клубок противоречий как «гражданскую войну в центральной Европе», именно так его характеризуют некоторые современные исследователи.[27] Польша в итоге стала важной региональной полиэтничной державой, возникшей на обломках трех империй.
Неудачей обернулись и попытки большевиков советизировать Прибалтику, продолжавшиеся до 1924 года (попытка коммунистов организовать восстание в Эстонии). Пограничные конфликты с Финляндией в основном закончились подписанием в октябре 1920 года мирного договора, который был более выгоден Хельсинки, хотя финские добровольцы участвовали в восстаниях в Карелии в 1921—1922 годах.
Во всех этих случаях большевики предлагали свои варианты национальных проектов, желая создать социалистические республики с помощью Красной армии, но эти планы были сорваны вооруженным сопротивлением внутренних сил, получивших существенную внешнюю поддержку (германская армия, немецкие добровольческие корпуса, британский флот).
Во-вторых, на вопрос, поставленный в начале этого параграфа, очень сложно ответить. Историки редко могут точно выявить причины каких-то событий: нередко хронологическая последовательность событий субъективно воспринимается и описывается как причинно-следственная связь, а сосредоточение внимания на каком-либо одном факторе заставляет недооценивать иные. Наши ответы на вопрос «Почему?» всегда уязвимы для критики, да порой они определяются нашими взглядами.
И все же мы с большой долей уверенности можем дать ответ на вопрос о причинах побед красных, и его давали уже многие современники, принадлежащие к разным политическим лагерям: успехи Красной армии определялись ее значительным количественным превосходством.
Мы знаем немало случаев, когда в ходе Гражданской войны, особенно на ее начальном этапе, сравнительно небольшие соединения добровольцев могли с успехом действовать против многочисленных сил врага и даже атаковать его — сказывалась боевая подготовка бойцов, слаженность частей и подразделений, профессионализм командования, боевой дух… Но все же численное превосходство Красной армии со временем становилось таким, что это обстоятельство становилось решающим фактором. Уже в 1918 году большевики, даже не предполагая первоначально, что им придется вести масштабную гражданскую войну, поставили задачу создания миллионной армии — ввиду того, что нельзя было исключать нового наступления Германии. Наступление это не последовало, но формируемые полки пригодились на фронтах Гражданской войны. В 1920 году у красных была уже пятимиллионная армия. Не все эти обладатели красноармейских пайков были настоящими бойцами, но в действующей армии находилось достаточно, чтобы успешно наступать, имея количественное превосходство. В армии адмирала А. В. Колчака было 350 тысяч, и немалую часть этих войск он должен был использовать против нарастающего партизанского движения, которым руководили полевые командиры разного толка: эсеры, левые эсеры, максималисты, анархисты. Были, разумеется, среди сибирских партизан и большевики, но порой они весьма отличались от коммунистов европейской части России: неудивительно, что часть из них впоследствии участвовала в антисоветских восстаниях. Но во время борьбы против Колчака эти разнообразные полевые командиры сотрудничали.
В армиях А. И. Деникина, наступавшего в 1919 году на Москву, было всего примерно 150 тысяч бойцов. Из них только треть действовала на главном московском направлении, где им противостояли элитные соединения Красной армии, включая латышскую стрелковую дивизию. Оппоненты из стана белых критиковали Деникина за то, что он не сконцентрировал силы на главном направлении, но во многом его действия были вынужденными.
На Украине Деникину противостояли украинские войска, достичь соглашения с С. Петлюрой было невозможно. В тылу белых действовали партизанские отряды Н. Махно, угрожающие не только базам, но и штабам белых, против них были брошены весьма боеспособные части, которые пригодились бы на московском направлении. Вооруженный конфликт белых с Грузией из-за Сочинского округа привел к тому, что и там нужно было держать значительный заслон. Многочисленные дезертиры пополняли всевозможные отряды зеленых, которые также создавали проблемы для тылов белых. Борьба с горцами в некоторых районах Северного Кавказа отвлекала тоже немало сил. К горцам присоединялись отступавшие красноармейцы и дезертиры из Белой армии. Даже с кубанскими казаками, войсковые части которых составляли не менее трети сил белых на Юге, Деникин вступил в конфликт (один из политических лидеров кубанцев был казнен белыми), что сказалось на боеспособности кубанцев, которые и так не хотели уходить далеко от родных станиц и дезертировали из действующей армии.[28] Политические задачи, стоявшие перед Деникиным, нельзя назвать простыми. Ни кубанские, ни грузинские, ни украинские, ни кубанские политики не были простыми партнерами по переговорам, их не отличали ни опытность, ни терпение. Сложными переговорщиками были и поляки, которые фактически установили вре´менное перемирие с красными, что позволило последним перебрасывать резервы на более опасные фронты. Поляков Деникину, казалось, легче было понять: полькой была его мать, и сам он хорошо говорил по-польски и дружил в детстве с польскими одноклассниками. Однако и его собственные взгляды русского патриота-державника, и убеждения его офицеров не позволяли ему идти на уступки, даже на уступки вре´менные. Они пришли в Белую армию, чтобы сражаться за «единую и неделимую» Россию, это было стержнем их мировоззрения, тут никакие компромиссы были невозможны. Немалая часть белых офицеров была уроженцами малороссийских губерний, для них сторонники украинской независимости были «мазепинцами», врагами чуть ли не более опасными, чем большевики. Даже если «мазепинцы» были их собственными родственниками… Их патриотическое сознание было более острым, чем у уроженцев центральных русских губерний.
Большевики же, в отличие от белых, создавали разнообразные союзы разного уровня, иногда это были вре´менные соглашения со вчерашними противниками, которые вскоре вновь становились врагами. На время они забыли про убитых махновцами и другими атаманами комиссаров, чекистов и продотрядовцев… На время забыли про «реакционную сущность» «мусульманского духовенства», коммунисты деньгами и оружием поддерживали отряды горцев, возглавляемые муллами, а ученики исламских религиозных школ записывались в них целыми классами. В Шариатской армии, созданной религиозными авторитетами, появилась особая дивизия, которую возглавляли большевики, ушедшие в горы во время наступления белых.[29] Вре´менным союзникам Москва поставляла оружие и деньги, в последних недостатка не было: экспедиции заготовления государственных бумаг, находившиеся на советской территории, без остановки печатали и «керенки», и пользовавшиеся еще большим спросом «николаевские» деньги…
Особым испытанием для большевиков была ситуация на Украине. Им приходилось бороться и с армией Украинской республики, которую именовали «петлюровской», и с разнообразными атаманами, контролировавшими немалые территории, и с бандитами разного толка. Некоторые полевые командиры переходили на сторону красных, а потом меняли фронт, некоторые проделывали эту процедуру не единожды. Даже с радикально настроенными украинскими социалистами, враждовавшими с Петлюрой, которого те называли «контрреволюционером», местные коммунисты не смогли сначала наладить отношения, и они участвовали в антисоветских восстаниях, иногда используя «советские» лозунги.
И среди самих украинских коммунистов не было единства. Одни даже употребление украинского языка считали проявлением «буржуазного национализма», другие мечтали о независимой советской Украине, а третьи желали видеть Украинскую компартию равноправной секцией Коммунистического интернационала, имеющей такие же права, как и РКП(б). Споры эти происходили очень остро, дело доходило до роспуска руководящих партийных органов республики.[30]
О некоторых таких разногласиях писал в 1919 году Ленин: «Среди большевиков есть сторонники полной независимости Украины, есть сторонники более или менее тесной федеративной связи, есть сторонники полного слияния Украины с Россией. Из-за этих вопросов расхождение недопустимо».[31] Интересно, что в условиях войны председатель Совнаркома считал вопрос о будущем государственном устройстве Украины чем-то второстепенным. Показательно, однако, что о сторонниках создания независимой компартии Украины Ленин не упоминал: это требование было неприемлемо для московского руководства. Большевики готовы были к разнообразным экспериментам в области государственного устройства, но вопрос о единстве партии не подлежал обсуждению: все национальные коммунистические организации на советской территории должны были оставаться частью единой партии.[32] Нарастание общей опасности подталкивало к объединению: о выборе того или иного украинского национального проекта можно было спорить до бесконечности, но в случае победы Деникина ни один такой проект не имел бы шансов на осуществление.
Украинские коммунисты на время отложили внутренние споры, к ним примыкали и те украинские социалисты, которые критически относились к Петлюре и считали Деникина главнейшим врагом. Так, «боротьбисты», украинские левые социалисты-революционеры, выступавшие за независимость Украины и ранее боровшиеся с большевиками, сначала заключили союз с коммунистами, а затем вступили в компартию Украины. К решающим должностям их лидеров не допускали, но они были достаточно влиятельны, чтобы оказать большое воздействие на общественное и культурное развитие советской Украины. Других представителей «национальных кадров» большевики также усиленно рекрутировали для работы в государственном аппарате еще до официального провозглашения политики «коренизации».[33]
Некоторые же украинские атаманы, изрядно боровшиеся с коммунистами, становились затем преподавателями Харьковской школы червонных старшин, среди них был и знаменитый Ю. Тютюнник, который был арестован ГПУ в 1923 году при переходе польско-советской границы, он вел занятия по тактике партизанской и контпартизанской борьбы…[34]
Как видим, в решающий момент большевики смогли заключить важные тактические союзы. Некоторые подобные соглашения оказались краткосрочными, но иногда они имели длительное воздействие, их следствием было создание новых советских политических институтов.
Упомянутые примеры говорят прежде всего о попытках создания союзов с различными партизанами и повстанцами. Но следствием политических союзов было и увеличение численности Красной армии.
Мобилизация представляла собой сложную логистическую задачу, которая нередко превращалась в настоящую военную операцию. Некоторые призывники не без охоты шли в армию: перспектива получать регулярное питание и новое обмундирование казалась заманчивой для многих парней из голодающих губерний. Но часто мужчины призывного возраста не желали служить ни в какой армии. Они прятались в лесах, собирались в группы. Иногда последние могли превратиться в шайки бандитов, иногда — стать ядром крестьянских восстаний, направленных против продразверстки, мобилизаций и других непопулярных действий властей. Уклонисты порой были вооружены и пользовались поддержкой населения.[35] В национальных районах проводить мобилизацию было особенно сложно: так, Деникин, наступая на территорию Украины, надеялся значительно увеличить там свою армию. Эти надежды не оправдались.
Пополнение можно было провести силой, большевики фактически вели настоящие военные действия, для того чтобы мобилизовать людей, необходимых для ведения еще более масштабных военных действий. Такая тактика приносила плоды: когда мобилизованных увозили из родных мест, они нередко превращались в неплохих солдат (находясь в чужой, порой враждебной обстановке, выжить имел шанс тот, кто принадлежал к какому-то вооруженному сообществу, способному обеспечить снабжение и пропитание).
Но не только насилие и пропаганда обеспечивали приток новых бойцов. Очень важна была позиция авторитетных местных лидеров разного уровня.
Заки Валидов в 1917 году приобрел известность как один из лидеров общероссийского мусульманского движения, а затем возглавил сторонников Башкирской автономии. Важнейшим ресурсом этого движения было изрядное число боевых ветеранов мировой войны, готовых поддержать лозунг автономии с оружием в руках; сказалась давняя традиция несения военной службы башкирами. Валидов и другие лидеры движения вступили в конфликт с большевиками, а после образования противосоветского Восточного фронта им удалось сформировать несколько башкирских полков. Тогда даже несколько тысяч хорошо вооруженных и мотивированных людей могли влиять на исход военных операций, и башкирские войска, добивавшиеся успехов в боях с красными, приобрели широкую известность. Но в ноябре 1918 года в Омске произошел переворот, антибольшевистские силы на востоке возглавил адмирал А. В. Колчак, который негативно относился к идее национальных автономий.
Это означало крушение планов автономистов, к тому же наступление большевиков могло привести к тому, что башкирские полки вынуждены были бы уйти с родных территорий. При посредничестве башкирских коммунистов, с которыми Валидов сохранял отношения, даже воюя с Красной армией, он начал переговоры с Москвой. Переговоры были трудными и затяжными, но в итоге был создан Башкирский ревком, провозглашена автономия Башкирии, а башкирские войска переходили на сторону красных.[36] Большевики применили свою тактику, напоминавшую политику империй: они перебросили башкирские полки на другой фронт, оторвав солдат от родной территории. Башкирские войска воевали на Украине, под Петроградом, сражались с поляками. Ориенталистский образ воинственных и беспощадных азиатских всадников использовался и в большевистской, и в антикоммунистической пропаганде.[37] Мемуары Валидова свидетельствуют о том, как большевистские руководители — Ленин, Сталин, Троцкий — ухаживали за идеологически чуждым им лидером, которого они хотели «большевизировать». Ему льстили, предлагая почетные должности, его одаривали (Валидову был, например, выделен автомобиль). Башкирские солдаты захватывали трофеи разного характера, производили реквизиции. Жена Валидова облачилась в конфискованные меха, а сам он с гордостью слал в Башкирию научное и медицинское оборудование.
Но в особое положение были поставлены не только башкирские солдаты, но и вся Башкирская автономия, руководство которой проводило свою экономическую политику: многие аспекты политики «военного коммунизма», включая продразверстку, в республике некоторое время попросту игнорировались, автономия стала каким-то оазисом «протоНЭПа». Неудивительно, что территория привлекала деловых людей из других регионов, а жители соседних татарских и даже русских деревень просились в Башкирию… Это раздражало коммунистов сопредельных территорий, но до поры до времени Москва терпела башкирскую вольницу.[38] Подобная политика кнута и пряника проводилась и по отношению к другим территориям и местным элитам.
Между тем сам Валидов вскоре перестал сотрудничать с большевиками, после того как они отвергли его амбициозные планы создания большой тюркской автономии и особой тюркской коммунистической партии. Чтобы реализовать свой пантюркистский проект, он тайно бежал в Туркестан, где стал одним из лидеров басмаческого движения. После поражения значительных сил басмачей Валидов в 1923 году удалился за границу.
Интересны страницы его воспоминаний, посвященные тайным совещаниям руководителей басмачей; они показывают, насколько пористыми, проницаемыми были границы между советским и противосоветским: на этих встречах можно было встретить руководителей местных советских структур, которые тайно сочувствовали басмачам, а иногда и переходили на их сторону. Некоторые же участники этих секретных совещаний становились в будущем известными советскими писателями и уважаемыми академиками…
V. Гражданская война или гражданские войны?
В советской историографии Гражданская война описывалась прежде всего как классовый конфликт. Имперское измерение гигантского и сложнейшего комплекса вооруженных конфликтов, разворачивающихся на огромных территориях Евразии, нередко недооценивалось историками. Сейчас же — вследствие так называемого «имперского поворота» — некоторые исследователи предлагают описывать Российскую революцию как революцию «имперскую» или даже как «Великую имперскую революцию».[39] Другие уделяют особое внимание процессам «деколонизации», запущенным Первой мировой войной.[40] Иные историки предпочитают говорить не об одной Гражданской войне, а о гражданских войнах. Упоминавшийся уже британский исследователь Джонатан Смил, например, пишет о «российских» гражданских войнах, включая в их перечень и вооруженные конфликты между различными государственными образованиями, возникшими на территории бывшей Российской империи. Нельзя отрицать, что важнейшим из этих конфликтов было противостояние красных и белых, но часть из этих конфликтов не имела непосредственного отношения собственно к нему.
К тому же слова «белые» и «красные» нельзя употреблять как точные определения. И красные, и белые имели множество оттенков. Одни силы, именовавшиеся «белыми» в большевистской пропаганде, не использовали это слово для самоназвания, а другие вообще вели борьбу против Совета народных комиссаров под красным флагом, а иногда и под большевистскими лозунгами: это было присуще многим крестьянским и красноармейским восстаниям. Нередко «красные» сражались с «красными», порой крестьянские восстания направленные против «коммунистов», поддерживали «большевиков», иногда же «хорошему» Ленину противопоставлялся «плохой» Троцкий.[41] Да и противостояние красных и белых, как мы уже неоднократно видели, не было единственным вооруженным конфликтом на пространстве распадавшейся Российской империи: столкновения между различными сословными, этническими и религиозными группами, а также исключающие друг друга проекты национального строительства, проявлявшееся в создании новых национальных государственных образований, оказывали воздействие на войну белых и красных и, в свою очередь, испытывали ее влияние.
На территорию Закавказья, например, Красная армия, опиравшаяся на местных коммунистов, вступила в 1920 году. По решению Москвы были советизированы Азербайджан, а затем и Армения, терпевшая в это время поражения от турок. Хотя Грузия была более успешна в строительстве национального государства, но и она не могла долго сопротивляться советским войскам и была ими оккупирована в 1921 году.
Но и до прихода Красной армии регион не был мирным. В 1918 году турецкие войска возобновили военные действия, прерванные Брестским миром, что привело к появлению независимых государств — Грузии, быстро переориентировавшейся на Германию, Азербайджана, пользовавшегося поддержкой Османской империи, и Армении, фактически лишенной союзников и оказавшейся в наиболее сложном положении. Это не остановило наступление турок, которые с помощью азербайджанцев и других мусульман региона заняли Баку и стали наступать в Дагестане.[42] Окончание Первой мировой войны в ноябре положило конец прямому продвижению Османской империи, но это не принесло мира в Закавказье; не помогло и прибытие в регион контингентов британских войск. Этнографическая карта Кавказа была столь сложной, что даже опытные, компетентные и терпеливые дипломаты вряд ли могли препятствовать вооруженным столкновениям, к тому же полевые командиры на местах могли выступать и в роли самостоятельных политических акторов, корректирующих планы строителей независимых государств. Началась армяно-грузинская война, которая принесла победу Грузии, возобновились армяно-азербайджанские конфликты — в них не было победителей. Грузинские войска вели военные действия в Южной Осетии и Абхазии, а в Сочинском округе, как уже отмечалось, начались боевые столкновения грузин с белой Добровольческой армией. В 1920 году началась армяно-турецкая война, которую в Турции описывают как часть войны за независимость (одновременно турецкие войска сражались и с греческой армией). Война закончилась победой Турции; Армения напрасно надеялась на помощь держав, победивших в Мировой войне, последние не были готовы своими вооруженными силами гарантировать соблюдение уже подписанного ими Севрского мирного договора, который мог бы значительно увеличить армянские территории. Кемалистская Турция, бросавшая вызов созданной победителями Версальской системе, становилась геополитическим союзником советской России, которая оказывала Анкаре помощь. Впрочем, это не исключало столкновений с союзниками: Красная армия, занявшая с боями большую часть Грузии, пришла на помощь тем грузинским войскам, которые обороняли от турок Батум, и, в отличие от Карса и Ардагана, эта область не вошла в Турцию.[43]
Многочисленные конфликты на Кавказе создавали предпосылки для большевизации региона. К тому же и советизированные Азербайджан, Армения и Грузия имели первоначально статус независимых республик, и часть местных коммунистов искренне хотела этот статус сохранить.[44]
В действиях многих акторов переплетались национальные, социальные и политические мотивы. Латыши, например, представляли собой наиболее большевизированную этническую группу на территории, контролируемой большевиками: хотя в РКП(б) в 1922 году было всего 9,5 тысяч латышей, что составляло примерно лишь 2,5 % от общего числа членов партии, но на каждую тысячу латышей приходилось 78 партийцев, то есть почти 8 % латышей, находившихся на советской территории, имели партийные билеты. Довольно много было членов партии среди литовцев, поляков и эстонцев — соответственно 32, 16 и 11 на каждую тысячу. Большую часть членов партии составляли великороссы — 72 %, но они составляли лишь доли процента от общей численности этой этнической группы — 0,38 %.[45] Можно объяснить революционность поляков и прибалтов тем, что среди них был велик процент промышленных рабочих, эвакуированных вглубь империи в 1915 году, во время германского наступления (только из Риги было вывезено 150 предприятий). Часть эвакуированных и беженцев была революционно настроена и ранее, а для других желание примкнуть к правящей партии, в руководящих органах которой находилось немало их земляков, была тактикой выживания в чужой, иногда враждебной среде. Но и на этом фоне латыши особенно выделяются.
Особенно важна была роль латышских стрелков, полки которых были сформированы еще в 1915 году. Они обеспечивали захват власти на Северном фронте, наиболее близком к Петрограду, они участвовали в разгоне Учредительного собрания, они охраняли Кремль, когда там разместилось большевистское руководство, они подавляли выступление левых эсеров в июле 1918 года, они сражались на Восточном фронте, они упорно пытались установить советскую власть в Прибалтике, они сыграли решающую роль в разгроме Деникина, они штурмовали Перекоп. В большевистской пропаганде, а потом и в советской историографии латышские стрелки описывались как отважные, дисциплинированные и убежденные интернационалисты, представляющие собой авангард мировой революции.
Действительность была более сложной. В стихотворении латвийского поэта Александра Чака описывалась временная остановка латышских стрелков, возвращавшихся с врангелевского фронта, в провинциальном российском городе. Городские большевики встречают стрелков как героев, но внезапно местный чекист видит на штабном вагоне эшелона среди множества красных флагов небольшой красно-бело-красный латвийский флаг. Он гневно обличает это проявление буржуазного национализма, что в свою очередь вызывает ответную острую реакцию стрелков, которые угрожают бдительному чекисту самосудом. Они ясно дают понять, что участие в Гражданской войне было для них борьбой за независимую Латвию: победа белых такой сценарий совершенно бы исключала.[46] Художественное произведение не всегда является надежным источником, к тому же в межвоенной Латвии именно такой образ латышских стрелков был востребован, подобная версия устраивала и власти, и многих ветеранов.
И все же весьма вероятно, что такой эпизод действительно имел место. Большая часть стрелков, переживших Гражданскую войну, вернулась в Латвию. Там некоторые из них вступили в военизированную национальную организацию.
Многие люди, которые воспринимались как стопроцентные красные, по сути были союзниками большевиков, преследующими свои цели и в тех случаях, когда они использовали коммунистическую риторику.
Борьба белых и красных имела свою специфику в казачьих районах, в которых казаки вовсе не составляли большинства населения. Здесь нередко политический выбор определялся конфликтом поколений: молодые фронтовики-казаки выступали против стариков, представителей традиционной власти. Но часто этот выбор зависел от сословной принадлежности: для не казачьего населения областей красные порой казались естественными союзниками, первоначально даже бывало, что села иногородних встречали красногвардейцев торжественным крестным ходом, что приводило в замешательство комиссаров отрядов.
Борьба в регионе подпитывалась и тем, что казаки часто владели землей, которую арендовали у них иногородние, во время революции последние требовали передела. Такого рода конфликт можно было интерпретировать как классовый, хотя такая характеристика и была неточной; нередко весьма зажиточные иногородние, которых в иной ситуации окрестили бы «буржуями», оказывались в лагере противников казаков и белых. Казаки и иногордние, казалось, принадлежали к разным мирам, межсословные браки, например, были редки. Этот конфликт имел и этническое измерение: среди иногородних было немало выходцев из малороссийских губерний; казаки считали, что они воюют прежде всего с «хохлами», а украинские коммунисты проводили мобилизацию, призывая к войне с донскими казаками; они полагали, что именно такие лозунги найдут отклик. В некоторых же донских округах арендодателями земли были калмыки-казаки, а арендаторами — русские и украинские иногородние. Переплетение имущественных, сословных и этнических конфликтов придавало войне особенно жестокий характер, это был порой вопрос жизни и смерти не только для военнослужащих, но и для членов их семей. Неудивительно, что лучшие соединения красной кавалерии возникли на основе партизанских отрядов, созданных в этих местах. Неудивительно, что и многие казаки-калмыки вместе с семьями бежали из региона, когда его покидали белые…[47]
Поделиться книгой: