Афган

Казарма у Царандоя бедненькая. Не такая, как в фильме «Офицеры», но лучше ненамного. Когда выгрузили нас и приступили к барахлу с трофеями, тройка местного начальства подошла поприветствовать. Ну точно, блин, у них командиров по ширине морды выбирают. Едва афганец открыл рот, то удивил не довольно слабым акцентом, а мечтой любого правоверного цыгана – у него, наверное, абсолютно все зубы были золотые. Красавчик.

Нам предложили помыться-пообедать, но я настоял на перевязке Арашева в нормальных условиях. Отправил на помывку девчат, а сам пошел за местным медиком в его хоромы. И сразу же мне захотелось одновременно завыть и выругаться. Понятно, что хлопчик тут ни при чем, он рад был поделиться всем, что у него есть. Вот только не было у него почти ни хрена. Биксики коцаные, стерилизатор такой древний, что я бы рядом с ним, пока работает, старался не находиться. Ну, и остальное, бедненько и скромно.

Я снял гимнастерку, бросил в угол – один хрен ее только стирать. Умылся и после этого обработал руки. Местный эскулап, скорее всего, санинструктор, по-русски говорил примерно как я на пушту. И на дари тоже. Саляма-алейкум – алейкум-асалям. Впрочем, мы с задачей разобрались. Пока я плюхался, он всё подготовил, повязку снял.

Да уж, товарищ Арашев, нога твоя прямо визжит уже, что ей срочно надо в госпиталь. Края покраснели, сукровица вроде как попахивать начинает. В медицине любое сомнение надо записывать в пассив, потому что запах был еще сильно сомнительный. К счастью, у парня нашлись и антисептики, и бинты, так что я там всё промыл фурацилином, края – перекисью, а потом смазал самым ходовым военным лекарством – спиртовым раствором бриллиантового зеленого. И уколол пенициллином, даже не просроченным. Других антибиотиков у Царандоя здесь не было всё равно.

– Что у меня там? Все хреново?

Майор очнулся, посмотрел на меня мутным взглядом. Я только заковыристо выругался. Вспомнил все – первую мировую, вторую, вторжение в Афган.

– Это не вторжение! – строго мне выговорил Арашев. – Мы здесь по просьбе законного правительства.

– После того, как незаконное – Амина – грохнула Альфа?

– Откуда ты знаешь про Альфу?

– Болтали в самолете лейтенанты, – отмазался я.

– Амин стал нелегитимный после того, как приказал удавить Тараки!

Зашибись разговор пошел. Майору могут ногу отрезать, а он про легитимность задвигает. Тараки какой-то… Я хотел отмолчаться, но не тут-то было.

– Если бы нас тут не было – тут были бы базы США. Амин уже пригласил американских советников, и те выбирали места под пусковые шахты!

– Ну а мы бы на Кубу обратно завезли ракеты – отвечать надо соизмеримо.

– Никто бы уже не дал на остров через полмира тащить ракеты, – майор покачал головой. – Теперь все со спутников видно, любой корабль пасется круглые сутки.

– Разве нельзя было поддержать местную оппозицию Амину? Оружием, деньгами…

– Какая оппозиция, лейтенант?! Тут всего одна партия с двумя якобы фракциями, «хальк» и «парчам». Да всякие исламисты в деревнях. В основном имамы при мечетях и их огромные семьи. Им, кстати, американцы сейчас через Пакистан и засылают оружие и деньги.

– Так что же делать?

– Если бы я знал, – Арашев тяжело вздохнул, поморщился. – Эти горы невозможно контролировать. Перевалы мы худо-бедно закрыли, но наше слабое место – конвои. Их легко клевать из засад. А без конвоев – нет снабжения. Раньше перевозки эффективно прикрывали боевые вертолеты, теперь сам видел – у бородатых есть китайские ПЗРК. Что делать – ума не приложу. Ну да ладно, теперь это не моя головная боль. В Союз, к семье… Комиссуют поди, эх… ребят жалко, как они без меня?

– Уж как-нибудь.

– Вот именно, как-нибудь – это считай ты сдох тут…

Я померил майору температуру. Она не радовала, тридцать восемь и два. Не скажешь уже пренебрежительно на вопрос коллег: «Да ерунда там, субфебрилитет». Давление держит, сто десять на семьдесят, пульс соответствующий, сто шесть. У меня, кстати, тоже сердце стучит за сотню, и температура тридцать семь ровно. Всё-таки перегрелся немного. Голова трещит, во рту сушняк…

Майор перенес очередную экзекуцию стоически, даже не ругался. Спросил еще раз, как там рана. Опытный. Потребовал бинты грязные показать. Но я ограничился устным ответом. Его понять можно, бегая по разным экзотическим местам, экспертом по гнойной хирургии становишься быстро, и оттенки запаха из раны начинаешь интерпретировать покруче дипломированных специалистов.

Тут и золотозубый командир нарисовался. Местный эскулап, от которого толку было меньше чем ноль, быстренько исчез, будто его тут и не было никогда. Понимание важности вертикали власти у них, наверное, из мамкиной сиси впитывается. А я задержался слегка, нанося завершающие штрихи. К тому же я тоже немного начальство, хоть и мелкое, да и Царандой мне ни разу не указ. Поэтому и услышал новости про вертушку, которую снарядят за нами в самое ближайшее время.

А остальное мне и неинтересно было. Поэтому я вежливо попрощался и отбыл для приема водных процедур и пищи.

* * *

Если честно, то обратно в вертолет залезать было стремно. И, похоже, не одному мне. Девчата тоже переминались с ноги на ногу и смотрели на зеленый корпус с опаской. Но я наступил на горло собственной песне, первым полез внутрь. Всё равно другого транспорта нет и не предвидится. Трофеи и без нас загрузили два прапора с суровыми лицами хозяйственников. И фельдшер с чемоданом там тоже имелся, хотя делать ничего и не пришлось: клиент обезболен, транспортная иммобилизация присутствует, и не из подручных материалов, а из лестничной шины имени товарища Крамера, довольно ловко согнутой по размерам афганцем Рашидом.

И внутри женская часть нашего коллектива сбилась в кучку, все как одна сцепили зубы и сохраняли напряженное выражение лиц. Фурцева даже смочила щечки слезами. Тоня, заметив – достала платок и вытерла, попутно попеняв:

– Ты в армии!

Ага. «You in the Army Now», – пропел я про себя. Прям все как в песне – vacation in a foreign land. То бишь «отдых» в чужой стране. Ни в чем себе не отказывайте.

– Я домой хочу! К маме.

Блондинка опять залилась слезами.

Я посмотрел на Ким. Та терпела все стоически. Даже умудрилась мне подмигнуть.

– Не вздумай маме ничего сообщать! – воспитывала Фурцеву Тоня. – Она с ума сойдет. Только хуже будет.

– А я хочу уволиться!

– Демобилизоваться.

– Да, демобилизоваться!

Дегтярева что-то зашептала медсестре на ухо. Не бином Ньютона, что именно… Жалуйся врачам на все сразу, боли в груди, животе, глядишь, как и Арашева, комиссуют. Только тут поди местные врачи собаку съели на любителях косить…

Прапорщики, глядя на это, лишь головами качали.

Ох, как я их понимаю. Это даже покруче, чем в автомобильной аварии побывать. Хотя и это по-разному переносят. Я же подбирал мужика, у которого машина в хлам разбилась, а у него цель была – в роддом к жене попасть, так что сел и поехал.

Но никаких сюрпризов полет нам не преподнес. Трясло, шумело, но буднично и даже скучно, наверное. Пейзаж внизу разнообразием не радовал – пятьдесят оттенков серого, желтого и коричневого. Мне довольно быстро надоело, и я по примеру Арашева закрыл глаза и попытался помедитировать.

Только приземлились – и нас сразу разлучили. Майор, Фурцева и Тихонов отправились в госпиталь. А мы с Тоней Дегтяревой и Женей Ким были признаны годными и нас повели в комендатуру. Для пресс-конференции, как я понял. Предварительно поселив в офицерской общаге при аэропорте и поставив на довольствие в пятидесятом отдельном смешанном авиационном полку. Финансист посокрушался насчет продаттестатов, но так, для вида больше.

Догадка оказалась верной. Только интервью мы давали порознь и совсем не журналистам.

* * *

Первым за жабры меня взял представитель военной прокуратуры. Капитан юстиции Фролов. Вернее, он обнял меня нехотя, даже не скрывая своего отношения к рутинному занятию. Хмыкнул только один раз, узнав, как я вообще попал в армию.

– По какому приказу, говорите, они вас призвали? – спросил он, слегка удивленно посмотрев на меня.

Я и оттарабанил вколоченные в память даты с номерами и пунктом. Это как зэк, в любое время дня и ночи автоматом сообщающий статью, начало и конец срока.

– Вот ведь придурки! – сказал он, почесывая кончиком карандаша где-то у себя за ухом. – Его же отменили. Ладно, к нам это не относится, – и продолжил опрос, записывая, кто, как и куда.

Удовлетворенно отметил, что оружие я не потерял, и оно в целости и сохранности при мне. Минут двадцать он меня мурыжил, не дольше. А мне всё не давала покоя его реплика по поводу военкоматовских деятелей. Я не выдержал, спросил при прощании у капитана, что он имел в виду, но тот только буркнул: «Служите, товарищ лейтенант». Надо дать ценные указания уточнить всё при первой же возможности.

Зато после Фролова приперлись двое из ларца, хоть и не одинаковых с лица. Один наш, целый майор из особого отдела, некто Демченко, и товарищ из местного комитета глубокого бурения, который тут называют ХАД. Вроде присадку к маслам такую выпускали, в их честь назвали, что ли? Фамилию афганца я даже не пытался запомнить, что-то жестоко-заковыристое.

Очень скоро мне стало не до шуточек. Деятели копали споро и дружно. Я быстро достал их тем, что каждый ответ начинал словами «Согласно приказу майора Арашева», и Демченко велел опустить эту присказку, мол, они уже поняли, что даже по малой нужде все ходили исключительно по воле майора.

Но мне было предложено вспомнить всё поминутно – кто где сидел, что делал, как вел себя. Милостиво разрешили только пропустить ту часть, где мы тащили Арашева по камням. А то я готов был вспомнить, кто за какую ручку носилок держался. Очень скоро у меня разболелась голова, да так, что перед глазами темнело. О чем я и сообщил своим мучителям. В отличие от дебила Карамышева, эти никаких эмоций не проявили. То есть вообще, даже бровью не повели. Отпустили, и афганский товарищ любезно подсказал дорогу к офицерской общаге, где нам предстояло ночевать.

Я даже на ужин не пошел, помылся – и в момент отрубило. Мне снился долгий и бестолковый сон, в котором военкоматчик отправляет меня еще куда-то, ссылаясь на приказ от сорок третьего года, дескать, согласно ему – я должен служить до конца жизни. Проснулся в темноте, поворочался, послушал чье-то тревожное сопение на соседней койке, перемежаемое долгими паузами апноэ. Вспомнил, как на «скорой» у нас был фельдшер, у которого вот такие задержки дыхания чуть не по минуте случались. Мы все привыкли, а один новенький доктор пытался реанимировать коллегу.

Ожидаемо загрустил и надумал вставать. Сейчас мне грусть-тоску развеют, и следа не останется.

И правда, вчерашние ребята решили не откладывать в долгий ящик разборки и приступили почти сразу после завтрака. Вежливые, собаки, о самочувствии справились, водички в стакан налили. Попеняли, что доктор о своем здоровье не переживает, надо было сходить в медчасть. Потом сочли предварительные ласки достаточными – и понеслось.

Кто услышал приближение духов? Как расположились стрелки? Точно девятнадцать рыл было? Уверены, что трое ушли? А почему решили не преследовать? Были среди бандитов люди во фраках и цилиндрах? Среди убитых имелись негры или европейцы? И та же хрень по кругу.

А потом я понял, что именно до этого момента была прелюдия, потому что мне предоставили для ознакомления здоровенные фотоальбомы, набитые портретами разных местных мужиков. Серьезный подход. Только бесполезный. Череда бородатых лиц, которые запомнить в принципе невозможно. Хоть убейся.

И сколько я ни отнекивался, что было темно, и память на физиономии хреновая, и чужие люди для меня все на одно лицо, но хадовец не отставал. И просто вежливо пролистать, а потом отложить в сторону не получалось никак. Хрен этот сидел возле меня и постоянно тыкал пальцем, весьма азартно спрашивая, не видел ли я среди ушедших вот этого самого деятеля. Эх, дорогой товарищ из «органов», да ты мне сейчас хоть мою фотографию сюда вклеивай – не узнаю и ее. Потому что достала меня эта ваша говорильня хуже даже самого факта службы!

Когда закончилась байда с семейными альбомами, Демченко воспринял мой вздох облегчения правильно. Кому такое понравится?

– Понимаю, устали, – проникновенно, мне даже на миг захотелось поверить ему, сказал он. – Но давайте еще немного поработаем и закончим. Поймите, никто не желает вам зла. Очень даже наоборот, я восхищен тем, как вся ваша группа вела себя в сложной ситуации. Согласны?

Мне были предложены крепкий чай – почти чифирь и конфеты с замечательным названием «Радий». Создатели этих конфет, наверное, думали, что съевший их будет лучиться от удовольствия.

– Куда же я денусь с подводной лодки? – буркнул я, чем вызвал тень улыбки у особиста. – Давайте.

Ну, тут всё просто было и почти не больно. Вопросы касались исключительно времени перед вылетом. А мне что – никуда не ходил, ни с кем не разговаривал, ничего не видел. Спал потому что. Поговорили – и на свободу с чистой совестью. Как раз обед подоспел. Летчиков вообще хорошо кормят, грех жаловаться.

* * *

И наступило сладостное безделье. Потому что и девчат тоже опросили, а теперь, как кто-то им объяснил, начнут сверять показания. Если вопросов не будет – отпустят. Тем более что с медиками в Кандагаре швах. А тут вон, аж трое бока отлеживают. А летуны здесь зато серьезные, груши известным органом не околачивают. Судя по трепу в курилке, в которую я забрел, дожидаясь ужина, жизнь у них интенсивная и изобилует всякими интересными происшествиями.

Кто-то спросил, откуда я такой красивый у них нарисовался, я ответил, слово за слово, рассказал им краткую версию наших похождений.

– «Красную Звезду» должны дать, – пророчески произнес старлей со смешно торчащими светло-русыми на голове волосами. – Командира вынесли, духов перебили, ПЗРК принесли.

– Ага, скажи еще «Знамя».

– Не, там звездочку на погон давать надо, а он служит всего ничего. А «Звезду» и так дать можно.

– Майору «Звезда», ему, – кивнул на меня капитан, обладатель выдающегося во всех отношениях носа, – «Отвагу».

– Ну какая «Отвага», Вазген, ранения не было. Так что «Заслуги».

Летчики увлеклись прогнозами, тасуя возможные награды и условия, необходимые для их получения. Статуты они знали – дай боже. Мне, в принципе, по барабану было, дадут ли мне медаль или орден за наш поход. Остались живы – и хорошо. Но вот одну вещь я счел нужным уточнить.

– Извините, а если награду дадут, отпуск предоставляют? – спросил я носатого.

– А ты службу сразу просёк, – засмеялся он и хлопнул меня по колену. – Если «Героя» получишь, то в Москву слетаешь. А так – праздничный ужин в офицерской столовой. Да и не очень щедро сейчас награды раздают. Мы же не воюем, а оказываем помощь братскому народу. Школы строим, больницы, дороги чиним. Догоняешь?

Вестимо дело, догоняю. Я ведь всю эту брехню до конца слышал, до самого вывода войск.

– Спасибо за беседу, мужчины, – сказал я, вставая. – Будете у нас в Кандагаре – милости просим, заходите в гости.

– Нет уж, лучше вы к нам, – загоготал русоволосый. – Хотя и здесь, если честно… Тоже весело.

* * *

Пока шел в столовую, опять настроение на уровень плаца упало. Неужели можно было избежать этой хрени? Что имел в виду прокурорский? Или он пошутил так? Увидел, что я не очень рад службе, и решил подшутить? Нет уж, я и шутку проверю! Пусть Аня мобилизует всех еврейских адвокатов, чтобы землю рыли, что там за возможная отмена приказа этого! Нафиг мне нужны ваши медали, я и без них согласен!

Короче, к приему пищи я приступил в самых расстроенных чувствах. Так, ковырял в тарелке пресную гречку, вспоминая, как мы с Аней картошку жарили и я играл с Кузьмой в ловлю очистков. Да, понимаю, у всех в армейке на первых порах тоска по дому в той или иной степени сердце гложет, то что тут поделаешь? Надеюсь, бог отсмеется и вернет меня на старое место.

– А что вы, товарищ лейтенант, такой грустный?

Ага, Женя Ким. В белом приталенном халатике, косыночке. Вот у кого и следа уныния не наблюдается. Вся на позитиве, прямо пионер – всем ребятам пример.

– Да так, товарищ служащая Советской Армии, настроения нет, – ответил я в тон ей.

– Поднимем! Давайте, заканчивайте ужин, пройдемся, подышим свежим воздухом, развеетесь в дружеской беседе.

– Да что-то настроения нет.

– Ну вот! Выше нос, – девушка погладила меня по волосам. – Ты наш герой! А награда всегда находит героя!

Что это она имеет в виду? Мой взгляд скользнул вниз, к коленкам в прозрачных капроновых колготках. Или чулках? Тут я вспомнил, какой комплектик я купил Ане в Вене.

– Жень, у меня в Москве невеста есть… – сказал и посмотрел прямо в глаза Ким. И знаете что? Женя мне грустно улыбнулась.

– Чем скорее ты забудешь Москву – тем лучше.

– Это почему же?

– Нельзя жить прошлым. Особенно на войне.

На что это она намекает?

– А меня тут компетентные товарищи убеждали, что это не война. Так, братская помощь афганскому народу.

– Ну так что? Пойдем в город? Ты же не был в Кабуле?

Я помотал головой:

– Только проездом.

– Ну и вот! Посмотрим столицу, прошвырнемся по магазинам. Я сейчас сбегаю переодеться!

– Женя, ты правда дура или только притворяешься? – появилась кавалерия из-за холмов в виде Тони Дегтяревой. – Ты где гулять собралась? Кто тебя отпускал? Хочешь в ленинскую комнату – подшивку «Правды» освежить? Ты что мужику голову морочишь? Приключений мало на свою задницу получила? Так подожди, сейчас в часть приедем, не до того будет, я позабочусь!

Ого, сурово. Да тут прямо личными мотивами попахивает. На свой счет я не обманывался, разница в десяток лет велика, да и не похоже, чтобы бактериолог озаботилась устройством личной жизни.

Женя вспыхнула, словно местный афганский мак, и мигом скрылась, не говоря ни слова. Наверное, Дегтярева уже мозги ей вправляла, и попытки сопротивления были подавлены.