Фантазеры

— Здравствуйте, Елена Анатольевна, — сказала Анка и чуть присела, словно делая старомодный книксен.

— Здравствуй, — холодно ответила Елена Анатольевна, скользнув по Анке равнодушным взглядом. — Кирилл, сумка у меня, между прочим, довольно тяжелая, — гневно произнесла она и, не останавливаясь, пошла к лифту.

Сработала многолетняя привычка к беспрекословному подчинению, и Кирилл, так ничего и не сказав Анке, рванулся за матерью, подхватил сумку. Обернулся у самого лифта. Анка стояла все там же, между двумя высокими дверьми. Кирилл приостановился, на мгновенье придержал дверцу лифта. Но Анка стояла неподвижно и даже не смотрела в его сторону. Лифт, тихо поскрипывая, медленно потянулся к шестому этажу.

— Как успехи? — все еще холодно поинтересовалась мать.

— Как всегда. Спасибо, мама.

— На велосипеде катался?

— Да, мама, на даче, — чуть помедлив, ответил Кирилл.

— На даче?

— Да, на даче у Ани. Я там оставил велосипед. Понимаешь, во дворе тесно, на улицу ты выезжать не разрешаешь. У Ани поселок тихий, улицы заасфальтированы, ровные такие. И воздух хороший.

— Теперь это, значит, называется хороший воздух, — непонятно и почему-то опять с гневом уронила Елена Анатольевна и, помолчав, добавила: — Неприятная, по-моему, девочка подросла у Синяевых.

— Анка хорошая, — храбро, может быть, первый раз в жизни возразил Кирилл. И впервые подумал, что он всегда беспрекословно подчиняется матери.

Лифт остановился, и Елена Анатольевна, не отвечая, вышла на площадку. А Кирилл вдруг вспомнил, что так и не попрощался с Анкой, поставил сумку и бросил:

— Я сейчас, мама.

Вспыхнули под рукой перила. Пятый этаж, четвертый, третий, второй… Анка по-прежнему стояла между дверьми. Кирилл тронул ее за плечо:

— Я не попрощался с тобой, Анка.

— Хорошо, что ты пришел, — ответила она бесцветно.

Кирилл взял Анку за руку и повел ее пешком до четвертого этажа.

«А глаза у Анки сейчас опять чернеют?» — подумал Кирилл и, приподнявшись, потянулся к ней, и тут же начисто забыл о комнате с высоким потолком, где женщина с немолодыми усталыми глазами косит на дверь.

…Елена Анатольевна устало опустила вязанье на колени.

«Может быть, я сама во всем виновата? Но Кирюха был тогда еще такой маленький. И вдруг я увидела его между дверьми в подъезде, в нашем проклятом подъезде, где столько вечеров Галка Синяева простояла с Валентином Валерьяновичем. Не принесло ей это счастья. А сколько вечеров я там стояла с Сергеем! Тоже счастья не принесло, такое уж паршивое место! У Кирилла должна быть другая судьба. Помесь Галки с Валентином — такого не только собственному сыну, врагу не пожелаешь.

А сумка в тот вечер была в самом деле тяжелая. Вот и пошло все наперекосяк. Не сдержалась я, потеряла контроль над сыном, может, даже сама заострила его внимание на этой девчонке. Разве я виновата, что неприятная девочка выросла у Синяевых?»

Елена Анатольевна расстегнула верхнюю пуговицу у платья, и вдруг ей показалось, что крепкие руки Валентина Валерьяновича властно взяли ее за плечи. И комната повернулась вокруг оси, и захотелось самой себе дать пощечину.

«Неужели я до сих пор ревную и срываю зло на девчонке? Нет, я тогда все правильно поняла. С Валентином это тупиковый вариант. Галке хотелось рисковать — ее дело.

Мы не тогда поссорились. Нет, как подругу я Галку позже похоронила, когда, бросив дочь, она погналась за счастьем. И в Анке это есть, от отца да матери: «То, что я чувствую, это и есть самое главное».

Не девушка, а странный коктейль. Выросла без отца, без матери, с дедом, который, кроме ушедших в прошлое манер и сверхновых идеалов, ничего не смог дать девчонке. А ведь когда-то он мне нравился — Галкин отец. Еще бы — старый юрист, эрудит, приятель Кони. Ходячая история, а собственную дочку воспитать не сумел, да и внучку тоже. Кирилл говорит, Анка будет поступать в институт связи, на радиотехнический факультет, кажется. Разве это женская специальность?

Как Кирилл не понимает, насколько не нужна ему эта девушка? Наверно, я сама виновата. Помню, первый раз он пришел с широко открытыми глазами: «Знаешь, мама, Синяева из нашего подъезда разговаривает с тридцатью странами…» Сказала я тогда что-то небрежно-равнодушное, и все встало на место.

Эх, эта встреча в подъезде! Если бы я тогда сумела взять себя в руки. И потом тоже надо было быть тоньше, ироничнее, спокойнее, а теперь небрежной и насмешливой. Слово работает долго, оно как отрава.

Мне нужно взять себя в руки. Тогда Кирилл будет счастлив.

Разлука по полгода — хорошее лекарство, только в романах она укрепляет чувство. Романам я никогда не верила. А Галина? Звучало красиво: «У меня будет ребенок от любимого человека».

Елена Анатольевна вздохнула, взяла спицы в руки, но вязать не хотелось. Привычно помяла сигарету, пододвинула пепельницу.

«Странно жизнь складывается: одним везет, другим не очень. Мне совсем не повезло. Встретила Сергея и кинулась к нему. Чего я торопилась тогда, неужели Галке да Валентину свое доказывала?»

Елена Анатольевна покрутила в руках сигарету так, будто это была не сигарета, а карандаш. Чуть сдвинула брови, словно она вспоминала не собственную жизнь, а препарировала чужую монографию.

А Сергею со мной невесело было, видно, не любила я его. Но завтраки готовила и верной женой была. Притерпелась, раздражение прятала. Главное — Кирилл был. А Сергей, наверно, почувствовал. Расстались мы мирно.

* * *

В комнате стало светлее. Кирилл, облокотившись на локоть, смотрел в побледневшее Анкино лицо.

— Знаешь, я сегодня совершил открытие: я увидел, что ты очень красивая.

— Сегодня? — обиделась Анка.

— Раньше я знал, что ты для меня красивая.

— А теперь?

— А теперь я знаю, что это объективная истина, — вздохнул он.

— Ты огорчен?

— Огорчен.

— Почему?

— Опасно.

— Ты глупый. Было бы намного хуже, если бы я не была красивой.

— Почему?

— Во-первых, ты мог бы…

— Нет, — возмущенно перебил Кирилл.

— А во-вторых, тогда бы у меня все время появлялось желание проверить собственную силу. Учти, именно так все всегда и начинается.

— А сейчас ты уверена в своей неотразимости?

— Еще бы! Я с двенадцати лет в этом уверена. Только ты один не замечал.

— Да я…

— Не оправдывайся, не замечал. И может, совсем бы не заметил, если бы я не придумала, что сломалось кресло.

— Придумала?! Но ведь я видел, у него подгибались задние ножки.

— С той поры, как я себя помню, они всегда подгибались. Поэтому кресло стояло в углу и под ним лежали старые комплекты «Нивы».

— Знаешь, Анка, хорошо, что кресло всегда было сломано.

— Смешной!

— Я не смешной, я счастливый.

— Совсем?

— Совсем. — Кирилл помолчал. — Ты не обижайся, я, правда, совсем. — Кирилл кинул взгляд на хронометр. — Только жалко, что мама волнуется.

— Я не обижаюсь, я понимаю. Может, завидую… Моя мама… — Анка вздохнула, взяла Кирилла за левую руку и поднесла к лицу его запястье. — Как раз время давать SOS. Я бы сейчас дала такую радиограмму.

Анка подвинула к себе ключ и застучала медленно, как она всегда стучала специально для Кирилла: «Всем, всем, всем! Сообщите маме, Елене Анатольевне, адрес: Старо-Конюшенный, дом… — Кирилл прижался к Анкиному плечу, слушая знакомую дробь морзянки. — Телефон номер, — продолжал отстукивать ключ. — Передайте, у сына все, все в порядке, он счастлив. Целую. Анка».

Анка вздохнула и повторила то же самое своим обычным стремительным радиопочерком.

— Как ты думаешь, она бы поняла?

— Она и так поймет.

— Я ведь, правда, перед ней ни в чем не виновата?

— Правда, — подтвердил Кирилл. — Правда, — повторил он.

Теперь Анка положила голову ему на колени. Кирилл, перебирая ее волосы, глядел прямо перед собой.

Панель передатчика слабо мерцала, наверно, от света догорающей печки.

— Надо дров подбросить.

Кирилл обернулся: печь глянула черной пропастью.

Он вздрогнул, посмотрел на панель — панель продолжала мерцать. Медленно наискосок скользила тень по мерцающей панели, осторожно пряталась под потолком в темном углу и возвращалась обратно.

Кирилл представил себе, как там, над крышей, в ночном небе, проходят невидимые радиоволны, вспомнил, что от антенны минимум на пятьдесят процентов зависит качество и чистота приема и передачи. Порадовался, что у Анки такая хорошая антенна, которая дает возможность приема и остронаправленного посыла радиоволн в любом направлении. И вдруг сообразил.

— Анка, — почему-то прошептал Кирилл, — ведь передатчик включен.

— Не может быть. Я не включала передатчик.

— Может, мы забыли его выключить? Свет не горел, и мы забыли. Что теперь будет, Анка? — Кирилл вдруг почувствовал себя восьмиклассником, который первый раз в жизни едет в электричке без билета.

— Ничего… Ничего не будет, — раздумчиво произнесла Анка. — Я сейчас объясню ситуацию. — Анка потянулась к телеграфному ключу, и в это мгновение опять погас свет в поселке. Померкла панель.

Кирилл встал, отдернул тяжелую штору и посмотрел в окно. Верхушки сосен, и ни одного огонька. И далекие звезды, похожие на блестящие льдинки.

— Кажется, свет погас всерьез и надолго, — тревожно произнес Кирилл.

— Ну, всыпят мне за радиохулиганство, — спокойно сказала Анка и, спрыгнув с тахты, прижалась к его спине. — Думаю, поверят, что я нечаянно.

Анка стояла за его спиной, ласковая и спокойная, совсем спокойная. И тут Кирилл понял, почему тогда в электричке Анка не боялась контролеров и теперь тоже не боится никаких неприятностей, связанных с невольным радиохулиганством. Она своим абсолютным женским чутьем понимает, что в самом для нее главном, в их отношениях, все хорошо.

И, словно для того чтобы подтвердить эту мысль. Кирилл сказал:

— Все хорошо.

— Ага, — громко и радостно сказала Анка и потом добавила тихо: — А сейчас давай заведем будильник и поспим хоть пару часов до первой электрички.

— Давай, — согласился Кирилл.

Анка вытянулась, потом чуть заметным движением приладилась к Кириллу и, уже засыпая, пробормотала:

— А может быть, если бы твоя мама получила такую радиограмму, она стала бы хоть чуточку лучше ко мне относиться…

— Ты не думай об этом, Анка. Все будет хорошо. Совсем хорошо, — уверенно повторил Кирилл.

Анка улыбнулась неуверенно, но, уже окончательно засыпая, подумала с почти материнской гордостью, что Кирилл стал чуточку другим, и этот другой Кирилл сможет ее защитить. Анка радостно улыбнулась, еще успела удивиться, откуда это у него, и уж сквозь сон повторила доверчиво:

— Все будет хорошо.

А Кирилл лежал, глядя в потолок, и думал:

«У нас все будет хорошо, потому что я в Анке совершенно уверен, и она во мне тоже. И хотя вокруг ходит очень много ребят намного интереснее меня, они для Анки просто не существуют. Я не лучше других, но мне бешено повезло: Анка меня хорошо придумала, теперь мне только остается стать таким. У нас все будет хорошо, и Анке совсем не надо меняться, она и так лучше всех, во всяком случае для меня».

Кирилл приподнялся, нежно, чуть касаясь, провел по шелковистым Анкиным волосам, опять лег на спину, раскинул руки в стороны и вспомнил вечер в ленинградской школе: девушку, похожую на Анку, с которой было так хорошо танцевать до тех пор, пока не заметил юношу, стоящего в углу около брусьев. «Я тогда сразу догадался, что они либо поссорились, либо еще не поняли друг друга. Взял ее за руку и отвел к нему. Как они обрадовались, рванули из зала, даже «спасибо» не сказали. А потом оказалось, что школьники решили бить артиллеристов. Сейчас смешно, а тогда было страшновато, когда я первым выскочил из школы. И надо же, навстречу тот парень. Постояли друг против друга, а все ждут, когда мы драться начнем. Только нам ясно, что делить нам нечего. А тут девчата выскочили — и на своих мальчишек. Так и не состоялось тогда «мамаево побоище». И все потому, что у меня есть Анка.

А потом была сессия, и на математике даже начальник факультета сказал: «Молодец, Умаров».

Жалко, что нельзя Анке рассказать про эту несостоявшуюся драку, а маме про слова начфака, — решат, что я хвастун», — подумал Кирилл и заснул.

А в это время Елена Анатольевна стояла у зеркала. Из зеркала на нее чуть высокомерно смотрела высокая, слегка отяжелевшая женщина. Она провела ладонью по мягко очерченному подбородку, зачем-то подвела бледно-розовой помадой полные губы, припудрила тонкий, слегка вздернутый нос. Отошла, взяла очки в коричневой оправе:

«Ленечка недавно из ФРГ привез».

Если бы тогда в школе можно было себе представить, что из Лени вырастет большой конструктор, с такой известностью, с персональной машиной, с огромной квартирой на Ленинском проспекте…