Помоги проекту - поделись книгой:
Фантазеры
КУРСАНТСКИЕ МОТИВЫ
Рассказы
СООБЩИТЕ МАМЕ…
Электричка изогнулась на повороте, исчезая за синеватым сугробом. Теперь уже некуда торопиться. Электричка ушла в Москву, а они остались здесь, рядом с Анкиной дачей.
«Сорок пять километров до Москвы и шестьсот семьдесят пять до Ленинграда. В Москве — мама, в Ленинграде — училище, которое сразу и за маму, и за папу, и за родную сестру. А я здесь, и, оттого, что рядом Анка, здесь центр моей вселенной, и никуда бы не надо отсюда ехать, но мама ждет…» — думает Кирилл и делает шаг к Анке.
Анка стоит на краю платформы, смотрит вслед уходящей электричке. Спина под серым пальто вытянута и напряжена. Такой бывает спина у прыгуна на десятиметровой вышке, когда внизу зеленеет бассейн и беспристрастно ждет судейская коллегия.
Кирилл хочет сказать: «Что ты, Анка, ничего страшного, мы поймаем попутку. Знаешь, когда опаздываешь из увольнения, то хороши все транспортные средства. Один раз я даже возвращался на поливальной машине». Кирилл делает еще один шаг и останавливается, вдруг поняв, что Анка не улыбнется, услышав про поливальную машину. И, чтобы хоть чем-нибудь заполнить паузу, Кирилл смотрит на часы и спрашивает:
— Какое сегодня число? — словно сам отлично не знает, какое сегодня число.
Когда люди говорят о времени, они всегда смотрят на часы. И еще они смотрят на них, когда не хотят, чтобы видели их глаза. Но Анка, как всегда, все поймет. Да, она всегда все понимает с того самого дня — опровергнутой теоремы и покалеченного велосипеда. Странно, что это было почти четыре года назад.
На второй год Кирилл остался потому, что проболел четыре последних учебных месяца, и, хотя относительно исправно занимался дома, не стал спорить с матерью, когда она решила, что зачеты за целую четверть и потом экзамены — это лишнее напряжение.
Кирилл знал: мать тяжело переживает, когда он в чем-нибудь не соглашается с ней сразу. Он понадеялся: в школе маме объяснят, что она не права, и тогда он свободно сдаст и зачеты и экзамены и перейдет в девятый класс.
Кирилл не сомневался в этом. Память у него была прекрасная. Однажды, выучив урок, он считал, что с ним покончено, и отвечал уверенно, но равнодушно, и оттого без особого блеска. За это ему ставили твердые четверки. Да, внутренне Кирилл был уже в девятом классе. Но произошло неожиданное: преподаватели с матерью тоже не стали спорить и оставили его на второй год.
Кирилл сначала удивился, потом обиделся и, наконец, пожалел их, пожалел, как зрячий жалеет слепых, решив использовать год для серьезных занятий логикой, математикой и гимнастикой. «Еще стихи», — добавил он и сразу постарался забыть об этом.
Кирилл спокойно начал новый учебный год, не представляя, что будут и снисходительные взгляды одноклассников, и вежливое презрение педагогов, которые, как многие люди, видят лишь следствие, не задумываясь о причинах.
— Кирилл Умаров, прошу к доске, — негромко произнес математик, — докажите-ка мне, пожалуйста, все теоремы о свойствах углов треугольника.
И Кирилл неожиданно для самого себя решил на опыте проверить логические постулаты. Для начала он взял и доказал, что сумма трех углов треугольника совсем не равняется двум d. Математик хотел поставить Кириллу двойку, но Кирилл вспомнил: мама каждый день смотрит дневник, и быстро отстучал на доске все теоремы.
Зазвенел звонок. Старательная Ниночка согласно правилам выгнала всех из класса. Восьмиклассники в коридоре оживленно обсуждали событие.
Следующий урок — литература, классное сочинение. Тема о связи двух поколений.
Такое сочинение писали и в прошлом году. Повторяться было скучно. Кирилл долго сидел, не поднимая ручку, вспоминал джек-лондоновского Волка Ларсена — на его паруснике можно бы получить хоть немного той жизненной закваски, которой, Кирилл инстинктивно понимал, ему не хватает.
«Но я бы там не выдержал как человек из другого века и социальной среды», — решил Кирилл.
Нужно было писать сочинение, а Кирилл представлял себе, что он уже закончил десять классов, и тогда…
— Умаров, почему вы не пишете? — спросила Клавдия Петровна и посмотрела сочувственно.
Кирилл придвинул к себе тетрадь, и на него накатило…
Коротко комментируя, Клавдия Петровна раздавала сочинения. Кирилл напряженно ждал. Наконец в руках у нее осталась одна тетрадь. Клавдия Петровна вышла на середину класса и сказала негромко:
— А сейчас я хочу вам прочитать, что написал Кирилл Умаров.
Кирилл опустил голову и уткнулся глазами в парту. Клавдия Петровна пошелестела страницами и начала читать:
Клавдия Петровна помолчала:
— Кирилл, мне тоже нравятся эти стихи. Как эпиграф они бы украсили сочинение, но одного эпиграфа недостаточно. Я ничего не поставила тебе, Умаров. Надеюсь, ты представишь свое сочинение.
— Но я ведь написал сочинение, — возразил смущенно Кирилл.
— Ты хочешь сказать, что это твои стихи? — Клавдия Петровна гневно вскинула голову.
Кирилл тоже вскинул голову.
И снова гудела перемена. А он стоял у окна в коридоре и смятенно думал: «Неужели она решила, что я списал? Значит, у меня получилось?!»
Вот здесь, у окна, и появилась Анка, Анка из седьмого «Б», которая жила на четвертом этаже их семиэтажного дома. Она постояла рядом и, не глядя на Кирилла, сказала:
— Ты молодец, Кирилл. Я всегда это знала.
Кирилл молчал, ему стиснуло горло. Он смотрел в окно и молчал. Анка постояла немного и отошла.
За окном проклевывались листья, и на огромном циферблате электрических часов на углу, над булочной, поминутно вздрагивая, двигалась стрелка.
И сейчас по маленькому кругу циферблата, фосфоресцируя, бегала узенькая стрелка.
Кирилл давно хотел носить на руке такой хронометр, чтобы он светился в темноте и чтобы стрелка была длинной и узкой. И такие часы подарила мама. А сейчас она сидит одна и тоже следит за движением стрелок.
Кирилл поднимает воротник дубленки. В ней уютней, чем в плотной флотской шинели. И дубленку подарила мама. Теплые коричневые тупоносые ботинки покупала тоже она.
А сама вечером сидит над какими-то толстыми рукописями, читает, что-то черкает на полях то красным, то синим карандашом. И поля становятся похожими на небо во время салюта. А потом приходит почтальон и приносит переводы.
Стрелка на циферблате закончила круг. Часы самозаводящиеся, пылеводонепроницаемые. Сколько вечеров над монографиями мама просидела ради этих часов!
А позавчера позвонил Леонид Витальевич, пригласил ее в Большой на «Кармен-сюиту». Так она свой синий костюм два часа утюгом отпаривала. А чего его отпаривать? Его давно выкинуть надо. Сколько лет можно одно и то же женщине носить?
Ведь писал же я, что мне ничего не надо, что мне нравится все время ходить в курсантской форме. Ну да, я писал, а мать решила по-своему: мол, в короткие курсантские каникулы Кирилл иногда с удовольствием наденет штатское. И ради этого «иногда» она по-прежнему ходит в шубе, которую я помню еще с шестого класса.
Да, мама многое решает по-своему. И насчет Анки она тоже решила за меня. Вот Анка и повернулась ко мне спиной и тонким прутом чертит там что-то на снегу. Что ж, насчет штатского мама не ошиблась, а вот насчет Анки…
Да, штатское Кирилл в самом деле носит с удовольствием и сам себе кажется принцем, сохраняющим инкогнито. Но во имя любого инкогнито он не может расстаться с клешами и флотским ремнем. И, встречая в метро матросов или курсантов, оглядывая их взглядом знатока, он понимает: и они в нем признают своего.
А мама сейчас одна. На коленях у нее клубок шерсти, спицы методично чертят воздух. В уголке рта вздрагивает сигарета. Мать косит взглядом на дверь и ждет.
Она давно не назначала часа, когда Кирилл должен прийти домой, но никогда не ложилась спать, пока он не возвращался. Кирилл знал — утром мать все равно встанет в половине седьмого, будет готовить завтрак, раздраженно гремя кастрюлями. Кирилл старался приходить домой рано, но появилась Анка…
Кирилл вздохнул, поднял глаза. Анка стояла теперь чуть боком и быстрыми точными ударами прута заканчивала на снегу огромного страшного черта. Последним движением она изогнула ему хвост, который был с пушистой кисточкой на конце. Анка обернулась:
— Елена Анатольевна считает, что я на него похожа. Твоя мама…
— Анка, не надо.
— А мне обидно, когда ты смотришь на часы, я их когда-нибудь расшибу о стенку. Она специально их тебе подарила, чтобы ты бросал меня где попало.
— Анка, не надо, ведь через день я уезжаю.
— Думаешь, я забыла? Она и в училище тебя отпустила, лишь бы ты был от меня подальше.
— Но ты согласилась, — сказал Кирилл, понимая, что Анка права.
— Я… Я по-другому. Я — чтобы как ты хотел.
И тут она тоже была права.
Анка мягко положила руку на его плечо:
— Прости, я замерзла, а ты все стоишь и смотришь на свои часы. Дай я посмотрю на них, сколько там настукало, — постаралась лихо произнести Анка.
А в это время Елена Анатольевна тоже посмотрела на часы и решила, что Анке все зачтется, ей даром ничего не пройдет…
Оттого, что вот уже полгода сын был без нее, в училище, в Ленинграде, он потерял ту незащищенность, которая раньше так пугала Елену Анатольевну. И если Кирилла поздно нет, это не значит, что с ним случилась беда, скорее всего он никак не может расстаться со своей Анкой.
«Но с этой бедой я в конце концов справлюсь, — думает Елена Анатольевна. — Впрочем, если они бродят по городу, то Кириллу только на пользу. Одет он тепло, а в училище они почему-то мало бывают на воздухе. Зато Анка в своем холодном пальтишке наверняка простудится: только тут не мне печалиться, пусть Галка волнуется на своем Дальнем Востоке. Впрочем, она к дочке довольно равнодушна.
Эх, Галка, Галиночка… Неужели мы когда-то были подругами?»
Елена Анатольевна подошла и посмотрела в ту сторону, где на огромном сером доме светилась неоновая надпись «Ударник».
Туда, за «Ударник», на стрелку, они целую зиму ходили вместе на тренировки по академической гребле.
Неподвижно стояла лодка в прохладном зале, а они упругими длинными веслами методично гоняли воду в мелком бассейне, и тренер, у которого даже зимой не сходил с лица прочный весенний загар, подбадривал их властно: «А ну-ка еще, девочки! А ну-ка еще!» Под тенниской на широких плечах покатывались мускулы, словно он сам налегал на весла. И Елена Анатольевна, а тогда просто Лена, замирала при звуках его голоса.
Тренировки кончались в одиннадцать. Они выходили все вместе, вместе шли через мост, изредка перебрасываясь словами. Сохраняя дистанцию, называли тренера Валентин Валерьянович. А он рассказывал, как, кончив политехнический в Днепропетровске, работал в Казахстане на металлургическом заводе, а теперь они вдвоем с женой поступили в аспирантуру. Она врач, ждет ребенка, а он прирабатывает здесь к аспирантской стипендии.
Лена в то время была на втором курсе биофака. Галка училась на втором пищевого и крутила романы с мальчиками из Московского авиационного института, который был как раз напротив. Однажды, задержавшись на каком-то свидании, она не пришла на тренировку.
Вышли вдвоем. Валентин Валерьянович проводил Лену до самого дома. Она хотела попрощаться у подъезда, но он с привычной властностью тренера распахнул дверь, остановил ее в полусумраке меж высоких дверей и, чуть приподняв, крепко поцеловал в губы.
До сих пор Елена Анатольевна помнит, как подогнулись у нее ноги, но, сделав над собой усилие, она выскользнула из твердых рук, кинулась к лифту. И когда лифт, привычно скрипя, шел на, седьмой этаж, трезво подумала: «Никогда ничего больше с ним не будет». И уже дома, глядя в потолок, повторила себе: «Никогда ничего. Зачем он нужен мне, женатый, старый, тридцатитрехлетний!»
С того дня она попросила Галку не оставлять ее наедине с Валентином Валерьяновичем.
Елена Анатольевна поправила волосы около черного оконного стекла и улыбнулась.
«Наверное, тогда, весной, Галка специально опрокинула «двойку» и, когда Валентин Валерьянович выдернул Галку из воды, вскрикнула: «Холодно!» Они вдвоем побежали на базу, хватили там спирту, чтобы не заболеть, и он растирал ей руки. А потом Галка в душевой сказала: «Ты после тренировок меня не жди, меня Валенька проводит».
В тот вечер Ленка шла одна через мост, старательно повторяя: «Зачем он мне нужен, женатый и старый!»
Нет, все-таки не тогда и не из-за этого мы разошлись, Галочка.
Что же было потом? Может быть, все же чуть назло, а может, того требовала та сумасшедшая весна, появился Сергей. Он тоже был металлургом, и ему тоже было тридцать три. Что-то везло мне в то время на тяжелую промышленность…
Ладно. Было, прошло. Но Анка — дочь Валентина и Галки — Кирилла не получит, как бы она ни старалась. Интересно, что она сейчас делает?
Анка ничего не делала. Она просто стояла и смотрела, как стрелка, фосфоресцируя в темноте, отсчитывает минуты, и готовилась сказать Кириллу то, что он сейчас хотел бы услышать. Она это ему обязательно скажет. Только сначала они еще немного постоят вдвоем вот здесь, на платформе. Анка вздохнула и повторила:
— Я замерзла, а ты все стоишь и смотришь на свои часы.
Кирилл прикусил губу, окинул взглядом Анкино семисезонное пальто, вытертое до седины, распахнул дубленку и притянул Анку к себе. Анка нагнула голову и потерлась холодным кончиком носа о его брови:
— Я же не виновата, что погас свет, — вздохнула Анка и еще потерлась щекой о его щеку. — Вот мы и прособирались в темноте.
Свет погас сразу во всем поселке. Анка как раз закончила работу на своей коротковолновой станции. Анка была в десятом, и теперь ей некогда было часто выходить в эфир.
«Радиолюбители мира должны ощущать потерю, — думал Кирилл. — Я бы воспринимал это именно так».
Любое общение для Кирилла всегда требовало напряжения. В восемнадцать лет он так и не может болтать по телефону. Однако он хотел знать все, что связано с Анкой, и даже научился довольно сносно работать на телеграфном ключе.
— Кир, я чуть-чуть согреюсь, и мы пойдем ловить попутку.
Кирилл крепче обнял Анку, ладонями поймал ее угловатые лопатки, они трепыхнулись и потом затихли. И ночь остановилась. И вокруг не было ничего. Только огромным стеклянным фонарем поднималась над миром пригородная платформа.
Кирилл понял. Дни каникул она сохранит до самого далекого сентября. И они будут щитом перед длинными вечерами одиночества. И еще он понял, что сейчас нужен Анке больше, чем матери.
— Вернемся, — решительно сказал Кирилл. — Электрички кончились, а ловить попутную мы не будем.
Луна растерянно остановилась на небе. Снег стал желтовато-синим.
— Серьезно не будем? — еще не веря, робко обрадовалась Анка. — Совсем, совсем серьезно? — переспросила она.
— Совсем, — твердо ответил Кирилл.
Поделиться книгой: