Яйца раздора

Нет, на него положительно невозможно было сердиться. Да и как можно сердиться на этого шумного, хитрого, непредсказуемого, подчас вредного, но такого чертовски обаятельного Макса.

На прощание мы расцеловались, и Макс, выбравшись из машины, стал короткими перебежками пробираться к своему «Лэнд Роверу». А я с чувством абсолютного счастья и глупой улыбкой на лице включила первую передачу и неспешно тронулась с места.

Пробка наконец рассосалась, и я вырулила на относительно свободную полосу. Но ощущение счастья быстро меня покинуло, когда я вспомнила о телефонном звонке из Киева. Все дела, намеченные на сегодняшний день, естественно, полетели к черту, как, впрочем, и те, которые были намечены на завтра и на послезавтра. Теперь я вообще не знала, когда смогу вернуться в Москву.

Впрочем, это не главное. Главное — куда подевался Фира. Если это очередной его фортель, то бог с ним. Поругаем для порядка и все. Был бы живой и здоровый. Но если...

Об этом не хотелось даже думать. От жутких мыслей у меня по всему телу побежали противные мурашки.

Остаток дня я провела в сборах. Накупила продуктов для дома и для Киева, наварила сыну, Степке, борща, нажарила котлет на три дня, которые они с другом, Серегой, наверняка слопают в один присест, и обзвонила всех, кого нужно было предупредить о своем отъезде. Отец тут же выразил готовность ехать вместе со мной и, договорившись на кафедре о подмене (он преподает биохимию в мединституте), уже через два часа варил на моей кухне кофе.

— Как же ты успел за два часа и домой сгонять (отец живет на Ленинградском проспекте, а институт находится на юго-западе Москвы), и ко мне приехать?

— Ну ты же, слава богу, не в Бибиреве живешь, — усмехнулся отец и разлил кофе по чашкам.

Мы со Степкой действительно живем не в Бибиреве, а совсем наоборот — на Полянке. По этой самой причине наша квартира вот уже который год напоминает проходной двор. Здесь вперемешку со Степкиными друзьями вечно мельтешат и мои подруги. А как же? Если в мире все дороги ведут в Рим, то в Москве они ведут, если не в центр, то обязательно через центр. И все, кто проходит или проезжает поблизости, обязательно заходят к нам на чай-кофе. По этой причине в холодильнике единовременно покоятся три-четыре торта, а все вазочки и коробочки забиты конфетами. Все визитеры считают своим долгом притаскивать с собой кучу сладостей, которые я, к слову сказать, терпеть не могу. Самое мое любимое лакомство — это копченый угорь, но, если нет угря, я и на скумбрию согласна. Однако все считают, что идти в гости со скумбрией — это моветон. И посему тащат омерзительные конфеты.

Вот и теперь кто-то опять звонит в дверь. И что удивительно, ни у кого не возникает даже мысли предварительно позвонить по телефону и осведомиться, свободна ли я, расположена ли к приему гостей и вообще живали я и, ко всему прочему, здорова. Так нет же, все прутся без предупреждения.

Я в ускоренном темпе паковала у себя в спальне сумки, заталкивая туда предметы, а точнее, одежду первой необходимости: запасные джинсы на случай, если те, в которых я поеду, по какой-нибудь причине выйдут из строя, футболки, свитер, шорты и на всякий случай купальник (вдруг понадобится...).

— Валерия пришла! — крикнул из прихожей отец. — Пирожные принесла!

— Очень кстати, — буркнула я себе под нос, продолжая запихивать в сумку вещи.

Валерия — это моя старая-престарая подруга Лялька. Ей, как и мне, тоже недавно стукнуло сорок, но Лялька этот факт переживает до чрезвычайности болезненно.

«Никогда, — твердит она, — никогда я не допущу, чтобы кто-нибудь даже помыслить осмелился, что мне уже не двадцать восемь».

Кстати, выглядит она отлично, и если не на двадцать восемь, то не больше, чем на двадцать девять. Для достижения поставленной цели (в смысле остаться вечно молодой) у Ляльки очень удачная профессия. Она работает в фитнес-центре «Europa-Class» заместителем директора по общим вопросам. На этом поприще она трудится второй год, а до этого работала тренером по аэробике, шейпингу, дайвингу и еще хрен знает чему... Впрочем, дайвинг — это, кажется, из другой оперы. Но не в этом суть. Просто благодаря своей профессии она волей-неволей несколько часов силовой нагрузки в день имела, что, естественно, благотворно сказывалось на ее сногсшибательной фигуре. Лялька в прошлом — несостоявшаяся звезда отечественного спорта. Художественной гимнастикой она занималась с пяти лет и к двенадцати уже вышла на международный уровень. Но, как говорится, не судьба. Или, наоборот, такая вот хреновая судьба. Ехали они с соревнований на автобусе, а навстречу пьяный отморозок на джипе. Машины столкнулись лоб в лоб. Отморозок — насмерть, водителя автобуса в тяжелом состоянии отвезли в больницу, но, слава богу, он остался жив. А Лялька всего-то лишь с сиденья упала, колено ушибла. Но на этом ее спортивная карьера и закончилась. Как говорится, травма, не совместимая с большим спортом. После того случая Лялька чуть «ума не рехнулась». Не могла ни слышать про гимнастику, ни видеть выступления гимнасток по телевидению. Даже поступила в геологоразведочный институт и, что самое смешное, его закончила. Но пятнадцать лет назад волею судеб попала она на мастер-класс к прародительнице мировой аэробики Джейн Фонде. И все. И поредели ряды отечественных геологов. Но появился на свет тренер по аэробике, мастер международного класса Валерия Смольянинова. Чудны и неисповедимы пути Господни, но, возможно, судьба специально вела Ляльку столь не прямой дорогой к этой профессии. Тренер из нее получился, что называется, от бога. За каких-нибудь два-три месяца она могла из любой хрюшки Дженнифер Лопес сделать. Клиентки ее просто боготворили. Дело дошло до того, что на ее занятия в зал набивалось столько народу, что уже ни рукой, ни ногой махнуть нельзя было. Но потом у Ляльки сказались старые раны — снова стало болеть колено. И директор предложил ей должность одного из своих заместителей. Для клиенток фитнес-центра тот день был траурным. А Лялька нимало не расстроилась.

— Да хватит уже ногами дрыгать, — сказала она. — Сорок лет, поди. Пора и на покой.

И хотя спокойной новую Лялькину должность назвать никак нельзя — целый день она крутится, как белка в колесе. Но крутня крутне — рознь. И в новой должности Лялька стала стремительно набирать вес. Сказалось отсутствие ежедневных тренировок. Однако в новой весовой категории Лялька стала еще более привлекательной для особей противоположного пола. Когда она где-нибудь появляется — эта высокая, крупная, с сильным накачанным телом брюнетка (блондинка, рыжая, русая, каштановая, в зависимости от Лялькиного настроения), все мужики вокруг просто шалеют. Однако в душе моей подруги с тех самых пор поселилось смятение, и в ее разговорном русском стали преобладать такие слова, как диеты, калории, сантиметры и килограммы.

Лялька заглянула в мою спальню и помахала рукой. На «вытянутом ногте» (у Ляльки темно-лиловые, как у вампира, гелевые ногти) качался полупрозрачный пакетик с чем-то.

— Ничего калорийного, — пропела она, потрясая пакетиком. — Только безе и орехи.

— А селедки не принесла? — поинтересовалась я, не отрываясь от дела. — Ну если нет, тогда неси свои безе куда-нибудь в другое место. А нам чаи распивать некогда. Уезжаем мы.

— Куда это? — поинтересовалась Лялька. — Опять в Париж, что ли?

— Ага, в Киев.

Лялька удивленно вздернула красиво подведенные брови.

— С чего бы это? Ведь тетя Вика сама скоро должна приехать. Или случилось что? — С Ляльки вмиг слетел весь ее имидж богатой избалованной красотки.

— Фира пропал, — сказал отец. — И мы с Марьяшей отправляемся на его поиски.

Лялька сделала круглые глаза и, плюхнувшись задом на кровать, бросила пакетик со своими безе непосредственно на мои футболки.

— Когда-нибудь этот старик сведет вас с ума, — констатировала она. — Однако не поехать ли и мне с вами?.. Мы, правда, на майские праздники собирались с Борисом в Италию, но разругались вчера в пух и прах. Так что делать мне здесь абсолютно нечего. Решено, я еду с вами.

При этом моим мнением по поводу ее участия в экспедиции Лялька даже не поинтересовалась. Она приняла решение, и этого ей было вполне достаточно.

Лялька подняла пакетик с пирожными с моих футболок и, перебросив его на край кровати, с усердием принялась помогать мне паковать вещи. При этом она запихивала в сумку все, что попадалось ей под руку — нужное и ненужное. Она пихала, я вынимала и откладывала. Она пихала, я вынимала и откладывала...

— Да что ж это такое ?! — не выдержала я наконец. — Уйди, Лялька, с глаз долой, не мешайся. Пойди лучше на кухню, выпей кофе. Папа как раз только что сварил.

— Кофе на кухне гостям не предлагают, — съязвила Лялька.

— Ну тогда катись в столовую.

Вообще-то, как таковой кухни в нашей квартире, по правде говоря, нет. Когда после моего развода со Степкиным отцом и моим бывшим мужем, Лаврушиным Михаилом Александровичем, и размена нашей общей квартиры, мы со Степкой оказались в этих двухкомнатных «апартаментах» в двадцать восемь квадратных метров, я решила не идти традиционным путем, а использовать имеющуюся площадь максимально эффективно. То есть одна комната отводилась Степану, кухня — под мою спальню, а из большой комнаты мы сделали кухню-столовую. Но поскольку, помимо круглого стола и кухонной мебели, здесь стояли еще диван и кресла, то это помещение служило одновременно и гостиной. Все в одном флаконе и чрезвычайно удобно, я уж не говорю, насколько функционально.

Лялька фыркнула и отправилась в кухню-столовую-гостиную, и уже через пять минут оттуда донесся ее русалочий смех и журчание папашкиного баритона.

Мой отец, Самсонов Викентий Павлович, мужчина в расцвете лет. В этом году ему исполняется шестьдесят. Но пока шестьдесят еще не исполнилось, он с гордостью говорит, что ему всего пятьдесят девять, и при этом сильно напирает на слово «пятьдесят». Несмотря на то, что отец — мужчина серьезный, профессор и все такое прочее, но в мирской жизни он, как бы это получше выразиться... ну в общем большой ценитель женской красоты. Он сделал счастливыми море женщин, если не сказать — океан. Правда, потом они, эти же самые женщины, из-за него же становились до чрезвычайности несчастными. Мама несчастной быть не захотела и пять лет назад развелась с этим «отпетым донжуаном», как она тогда выразилась. Теперь она счастливо живет со своим новым французским мужем, тоже переводчиком, как и она. А отец не перестает надеяться, что мамочка когда-нибудь все же бросит этого «французишку» и вернется к семье, к мужу, к нему то есть, и к детям, к нам, то есть — ко мне и моему брату, который, к слову сказать, временно живет в другой стране и вернуться к нему довольно сложно.

— Марьяша, — Лялька высунулась из столовой, — у тебя лишние джинсы есть?

— Лишнего не держим, — отрезала я. — Только самое необходимое. К тому же в мои джинсы ты все равно не влезешь.

Это был сознательный удар ниже пояса. Я злилась на Ляльку за то, что она всегда беспардонно лезла в мою жизнь и при этом все вопросы решала единогласно, то есть одним своим голосом. Что скажет, то и будет. А может быть, я не согласна?

Но сегодня Лялька почему-то не обиделась.

— Да ладно, не жмоться, — заныла она, — дай какие-нибудь джинсы-стрейч, как-нибудь натяну. Не поеду же я в своем эксклюзиве. — Лялька указала на свой нежно-персиковый костюмчик от «Живанши».

— А в «эксклюзиве» надо дома сидеть. — Я надавила коленом на сумку и застегнула молнию. — Все готово, — сказала я. — Можно ехать. Пап, ты термос зарядил?

Отец вышел из кухни с двухлитровым никелированным термосом.

— И бутерброды нарезал.

В это время зазвонил его мобильник. Отец взял трубку, и в его голосе тут же появились особые, хорошо мне знакомые нотки.

Сразу стало ясно, что звонила дама.

— Да, Аллочка, конечно, помню... Да, конечно... Что?! Как послезавтра? Ведь ваша предзащита назначена на двадцатое... А я как раз собираюсь уезжать...

В трубке отчаянно завизжал голосок какой-то Аллочки, которая очень возражала против отъезда своего... научного руководителя. В голосе отца снова произошли изменения, и мне это сразу как-то не понравилось.

— Не надо плакать, Аллочка, — сказал он голосом, каким обычно говорят мужчины, на которых можно в жизни положиться. — Я сделаю все, что смогу.

После этих слов я уже по-настоящему занервничала.

Что значит «все, что смогу». Единственное, что в ближайшее время он должен смочь, это найти Фиру. А все Аллочки мира могут пока подождать.

Но, увы, не для моего отца. Он сказал в трубку, что попытается все уладить и, отключив телефон, с виноватым видом уставился на меня.

— У моей аспирантки, Аллочки... то есть у Аллы Леонидовны Переверзевой, — поправился он, — послезавтра предзащита. Работа ее хорошая, но ты же знаешь, как легко завалить молодого диссертанта. И если что-то пойдет не так, ее даже некому будет поддержать.

Отец смотрел на меня с ожиданием понимания и поддержки. «Ну всем нужно понимание, — зло подумала я, — и Аллочке, и отцу, и еще хрен знает кому. Одной мне оно не нужно. Зря я отказалась от Максовой помощи. Уж лучше ехать с жутким Володей, чем совсем одной». От злости я шваркнула сумку на пол.

— Да что ты нервничаешь, Марьяшка? — встряла Лялька. — Пусть Викентий Павлович остается со своей Аллочкой... то есть с Аллой Леонидовной. — Лялька подмигнула мне красиво накрашенным глазом. — А мы с тобой смотаемся в Киев. Мне все равно на праздники делать нечего.

Лялька схватила первые попавшиеся сумки и направилась к выходу.

— Только заедем сначала ко мне, — бросила она на ходу. — Переодеться надо.

Я тоже подхватила сумки и двинулась вслед за подругой, но тут снова зазвонил телефон. Это звонил Макс из аэропорта.

— Марьяшка, ты еще дома? — спросил он, забыв поздороваться. — Очень хорошо. У меня к тебе большая просьба. Сейчас к тебе заедет Володя, завезет пакет с документами. Передай это, пожалуйста, нашему партнеру в Киеве. Имя и адрес написаны на конверте. Можно было, конечно, курьера послать, но раз уж ты едешь... Ну так как, Марьяша, сделаешь? — В голосе Макса прослеживались просительные нотки.

В этот момент в дверь позвонили. Прибыл Максов водитель Володя. В руках он держал огромный букет цветов и два фирменных пакета с изображенными на них яйцами Фаберже.

— А цветы тоже партнеру передать? — спросила я в трубку.

— Цветы? Какие цветы? Ах цветы! Нет, это тебе, — рассмеялся Макс. — И еще там в пакете наши фирменные конфеты, к юбилею заказали. Обязательно попробуй, говорят, вкусные. Все, Марьяшка, объявили посадку. Целую. Будь осторожна. Я позвоню тебе из Мюнхена. И прости меня, гада, за хлопоты... Так передашь?

— Передам, — ответила я и, распрощавшись с любимым, повесила трубку.

Володя все еще топтался возле входной двери, не зная, куда пристроить цветы и пакеты.

— Вот тут это... — протянул он мне цветы. — А здесь документы, — он приподнял один пакет. — А это вам. — Второй пакет оказался чуть-чуть тяжелее первого. Еще бы. Там было аж три коробки конфет.

«Издевается, — подумала я про Макса. — Знает же, что я терпеть не могу конфет. Так аж три коробки всучил».

Всю дорогу до Лялькиного дома я молчала и думала о Фире. Куда же запропастился наш неугомонный старик? Что с ним случилось? В голову лезли самые ужасные мысли. А Лялька, напротив, находилась в приподнятом настроении и трещала, как заведенная.

— Не бойся, Марьяшка, — трындела она с заднего сиденья, — найдем мы твоего Фиру. Из-под земли достанем.

— Тьфу-тьфу-тьфу! — плюнула я через левое плечо. — Вот как раз этого и не надо.

— Да я ж не в том смысле, — хохотнула Лялька. — Я говорю, что человек — не иголка. Просто так пропасть не может. Вот приедем на место и во всем разберемся. Или ты меня не знаешь? — Лялька вопросительно выгнула бровь.

Я от нее отмахнулась. Уж кого-кого, а Ляльку-то я как раз знала. И очень хорошо. С одной стороны, она из тех русских женщин, которые, как говорится, и коня на скаку... и еще там чего-то... То есть с ней можно и в огонь, и в воду, и в разведку... Но с другой стороны, беда заключается в том, что из всех наших разведок мы по ее милости, как правило, еле ноги уносим. У Ляльки просто талант вляпываться во всякие разные неприятности. То из-за нее мужики подерутся, то бабы... В смысле, бабы, конечно, не из-за нее, а из-за мужиков, которые из-за нее. А однажды Лялька сама подралась и не с кем-нибудь, а с милиционером. Тот, конечно, сам виноват — скотина пьяная. Но кто ж в этом будет разбираться? В общем за годы нашей совместной дружбы головной боли от Лялькиных выходок я поимела по полной программе. Но сейчас я была даже рада, что еду именно с ней.

До Лялькиного дома мы доехали за пятнадцать минут. Хотели высадить отца у метро, но он увязался за нами до квартиры.

— Помогу донести до машины Лерочкины вещи, — заявил он.

Как будто она сама их не донесет. И что там, собственно, нести? Не пять же чемоданов она с собой возьмет. Мы же все-таки не в Монако и не в Ниццу едем. Зачем ей на Украине пять чемоданов? Однако отец оказался близок к истине. Оказавшись в своей квартире, Лялька заметалась по кладовым, антресолям и балконам. Она выволакивала на свет божий фонари, веревки, ножи, компасы и даже винтовку притащила...

— Ты что, с ума, что ли, сошла? — ахнула я, увидев винтовку. — За границу с оружием!

— А что? Оно зарегистрированное, — невозмутимо бросила Лялька и продолжала метать в центр ковра всевозможные предметы, предназначенные для выживания в экстремальных условиях. При этом Лялька по-прежнему была одета в свой костюмчик от «Живанши», и это смотрелось более чем экстравагантно. Холеная особа в эксклюзивном прикиде с винтовкой наперевес.

Упаковав два рюкзака и одну дорожную сумку и переодевшись в джинсы и свитер, Лялька была готова к выходу.

— Куртку захвати, — бросила она мне, — не лето все-таки. — Теперь она уже раздавала распоряжения.

Вот так всегда. Дай палец — отхватит всю руку. Ей разрешили со мной поехать, так она уже руководит всем процессом. Я сдернула с вешалки куртку и бросила ее подруге. Та засунула ее под мышку и, подхватив с пола большую дорожную сумку, выскочила из квартиры. Я последовала за ней. Сзади едва поспевал отец, нагруженный Лялькиными рюкзаками.

— Зачем столько барахла набрала? — недовольно буркнула я, глядя на ее поклажу. — У меня все-таки малолитражка, а не автобус.

Лялька скептически глянула в мою сторону.

— А мы на твоей «Чебурашке» и не поедем. Мне Борька свой джип с барского плеча кинул. Для нашего дела как раз подойдет. Почти что танк, только проворнее. А твою малютку во дворе оставим. — У нас тихо, не бойся, ничего с твоей машиной не сделается.

Я уже и не пыталась возражать.

Мы поставили мой «Фольксваген» на прикол между трансформаторной будкой и чьей-то ракушкой, а все шмотки перегрузили в зеленый с лакированными боками «Судзуки». Взглянув на машину, я в очередной раз поразилась щедрости Лялькиного ухажера Борьки, точнее Бориса Григорьевича Сидорина. Мало того, что он Ляльку круглый год по разным заморским курортам возит, розами-мимозами заваливает, шубками да камешками самоцветными одаривает, так вот теперь еще и машина... А недавно ремонт в Лялькиной квартире сделал. Не сам, конечно. Своими руками Борис Григорьевич и гвоздя не вобьет. Его сильное место — голова, интеллект то есть. И этим самым интеллектом Борис Григорьевич делает большие деньги. О-очень большие деньги. Второй год он уговаривает Ляльку выйти за него замуж, а та все отказывается. «Слишком уж Борька богатый, — говорит, — а богатые живут хорошо, но недолго. Так зачем зря на свадьбу тратиться? А нам с ним и так хорошо».

На Киевское шоссе мы вырулили, когда уже начало темнеть.

— К утру-то доедем? — осведомилась Лялька. — Как думаешь?

— Доедем. Чего ж не доехать? Тут всего-то каких-нибудь тысяча километров будет. А то и меньше. Как только от Москвы подальше отъедем, включай реверс, и полетели.

Лялька согласно кивнула и поддала газа. Однако на первом же посту нас тормознул гаишник и долго изучал .Лялькины, а точнее «судзукины», документы. Он внимательно рассматривал техпаспорт, доверенность, сличал цифры и буквы, пытался найти хоть что-нибудь предосудительное, но, не найдя ничего, все же отпустил нас с миром.

— Семь минут потеряли, — сказала я, когда мы отъехали от постовой будки. — Если и дальше так пойдет, то мы не только к утру, но и к вечеру не поспеем. Надо было на «Фольксвагене» ехать. Меня практически никогда не останавливают. Мы с моей машинкой им не интересны.

Нас останавливали еще два раза, и даже Лялька, весьма лояльная ко всем выходкам гаишников, начала нервничать.

— Вот гады, — ворчала она. — Когда я на раздолбанных «Жигулях» ездила, ни одна собака не цеплялась. А тут поди ж ты. Каждый свое урвать хочет. А точнее — не свое.

Но к ночи ситуация изменилась к лучшему. Машин стало меньше, а гаишники спать полегли. Мы мчались на быстрокрылой Лялькиной «судзучке» и поминали щедрого Борюсю.

— Хороший все-таки он мужик, — сказала Лялька. — Веселый и нежадный. Такую машину подарил! А я с ним поругалась...

— Как поругались, так и помиритесь, — ответила я. — В первый раз, что ли? Милые бранятся — только тешатся.

— Это точно, — согласилась Лялька. — Приеду домой, обязательно помирюсь. Если, конечно, он будет меня об этом умолять, — добавила она со смехом.

Кто не знает Ляльку, может подумать, что она легкомысленная и избалованная особа. Но это не так. Вернее, это так, но только до той поры, пока все вокруг тихо и спокойно. Но если же, не дай бог, с кем-то из Лялькиных друзей или родственников случается какая-то беда, куда что девается. К черту обрезается дорогостоящий маникюр, засучиваются рукава, и Лялька самолично, например, делает ремонт в квартире своей престарелой тетки, в доме которой прорвало трубу с горячей водой и залило четыре этажа. И пока другие соседи осаждают ЖЭК, требуя возмещения убытков, Лялька на свои кровные закупает побелку, краску, клей, обои. И клеит, красит, ремонтирует... За электрику она, правда, никогда не берется. Несмотря на то, что закончила технический вуз, природу электрического тока Лялька не понимает и поэтому его боится. Еще она боится тараканов и крыс, а больше, кажется, ничего и никого, а уж тем более жизненных трудностей. Вот, например, когда у Лялькиного брата, Олега, родилась двойня, а Машка, его жена, угодила в больницу с аппендицитом, Лялька тогда как мать-героиня выхаживала новорожденных малышей, да еще и со старшим пацаном управлялась. А старшему тогда аккурат год исполнился. Да и теперь она для своих троих племянников как вторая мать. Вечно кто-нибудь из них у нее ошивается. То она одного везет на море, то другому покупает коньки и кроссовки. А теперь вот старшенькому, Ваське, подарила свой не старый еще «Опель». Пусть, говорит, катается. В молодости такая игрушка — в кайф. Это потом машина становится необходимым средством передвижения.