Повести и рассказы

— Мам, это мои вещи.

— С сегодняшнего дня у тебя больше нет своих вещей, понял? Только с моего разрешения. Открывай!

— Мама…

— Открывай!

Он продолжал стоять.

Даже не шелохнется, — подумала она. — Ах, ты, маленький… Черт подери!

Она наклонилась и отбросила сначала одну створку, потом другую, и первое, что ее поразило, даже несмотря на синусит, был запах: отвратительная, застарелая, ужасная вонь. Второе — невероятный бардак на полу: тряпки, склянки, ведра, а третье — это то, что свисало с вбитых в каменные стены гвоздей, словно украшения, словно трофеи, похожие на те, что она видела в шотландских и английских замках во время медового месяца.

Его жуткая имитация охотничьих трофеев, его вещи…

Она чуть не вырвала, закрыла рот рукой и выронила патрон и инстинктивно наклонилась, чтобы ее подобрать. Посмотрела на него, надеясь, что колени не подогнутся, в безумной надежде, что его вообще не будет рядом, но он смотрел прямо на нее, впервые с того момента как вылез из погреба.

Его лицо ничего не выражало, но глаза…

Глаза холодно изучали ее, внимательно следя за ее реакцией. Как, возможно, хладнокровно рассматривали то, что находилось внизу.

Взрослые глаза.

Но таких глаз она не видела ни у одного взрослого и никогда не хотела бы увидеть.

И это ее сын?

На мгновение ее охватил парализующий страх перед ним, перед этим маленьким мальчиком, не весившим и сорока килограммов, который все еще отказывался каждый день принимать душ и мыть голову, когда следовало. Этот страх промелькнул внутри нее и, казалось, сразу пробудил все воспоминания о нем, вспыхнувшие как молния: кражи, бросание камней, пожар, мрачные взгляды изподтишка, припадки истерики. Страх, который внезапно сложил все это вместе, все кусочки головоломки, позволив ей видеть беспросветную черную стену событий и поведения, определяющего его сущность, и она поняла.

Она взглянула в его глаза и увидела кто он такой.

Увидела, кем он станет.

И пошатнулась, под весом откровения. Всего десять лет.

Когда это началось?

У материнской груди?

В утробе?

Ей необходимо было узнать все, принять весь ужас происходящего, как она всегда нуждалась в его объятиях, какими бы они ни были холодными и отстраненными. Ей всегда были необходимы объятия сына.

— У тебя есть свет там, внизу? — пробормотала она.

Он кивнул.

Голос ее не слушался, но она смогла выдавить из себя:

— Включи.

Он первым спустился по лестнице и включил фонарь. Комната внезапно озарилась светом. Она оглядела стены его клуба.

Черепаха.

Он принес ее сюда от деда или это уже другая?

А сколько еще таких?

А как было до того, как он нашел этот клуб?

Что было до…?

Черепаха была прибита к стене лапами, ее сморщенная голова откинулась на серый панцирь.

Лягушки были насажены на один длинный гвоздь, вбитый примерно в центр тел, их было шесть. Одни животом вверх, другие нет.

Она разглядела пару высохших садовых ужей, трех раков, саламандру.

Как и черепахи, кошки были прибиты за лапы. Он выпотрошил обеих и обмотал собственными кишками, а сами кишки прибил к стене так, что тельца напоминали мишени в центре неровно очерченного круга. Она заметила, что он задушил их какой-то веревкой или шпагатом, да так, что у более крупной чуть не отвалилась голова. Ее черно-белая шерсть была покрыта запекшейся кровью. Вторая была еще котенком, полосатая.

Она чувствовала, что он наблюдает за ней. Еще она чувствовала, что в ее глазах стоят слезы и знала то, чего он не знал.

Больно ей было за себя, не за него, не в этот раз.

Она смахнула слезы.

Она слышала о таких людях как он, читала о них, видела их в вечерних новостях. Казалось, сегодня они были повсюду.

Она знала, какими они могут быть и какими быть не могут.

Она никак не ожидала, что ее сын может быть из их числа. Ее сыну всего десять.

Всего десять…

У него вся жизнь впереди, еще столько лет, еще столько смертей…

Лечение, — подумала она. — Ему нужно лечение, ему нужна помощь, но лечение не приносит им пользы.

— Я возвращаюсь наверх, — пробормотала она.

Собственный голос показался ей бесцветным и чужим. Она подумала: кажется ли он ему таким же? А потом подумала: звучит он так из-за каменных стен и деревянного пола или это просто что-то внутри нее, какое-то изменение, отразившееся в этом новом чужом голосе.

Он беспощадный, — подумала она.

Она поднялась по стремянке и услышала, как он выключает фонарь. Одновременно с этим передернула затвор и вставила патрон. Он взглянул на нее, поднимаясь по лестнице и она увидела, что нет, в нем нечего спасать — и выстрелила ему в левый глаз.

Он упал в погреб.

Она закрыла дверные створки. Придется вернуть винтовку отцу, придется как-то отвлечь его чтобы незаметно положить ее в мастерскую, где ей и место, а потом она позвонит… кому угодно.

Еще один пропавший мальчик.

Рано или поздно, его найдут с кодовым замком в кармане и задумаются, кто мог это сделать? Такие вещи?

Те, что развешаны на стенах. Господи…

Как же это случилось?

Она подумала, что этот вопрос она будет задавать себе еще долгое время спустя. Весна сменится знойным летом, осень смениться зимой, а холод прочно и жутко обоснуется в сердце и разуме.

Перевод: Дарья Андрианова

Выезд на бульвар Толедо Блейд

Парни в пикапе ехали на север по темному пустому участку шоссе I-75 возле Нокомиса, трое из них теснились в кабине бок о бок и потели от жары в середине июля, несмотря на открытые окна. Они чувствовали запах пота друг друга, приносимый ветерком. Но их это не беспокоило. Был вечер понедельника. В любом случае, девушек поблизости не было.

Джимми, которому неделю назад исполнилось восемнадцать, и который проигрывал непрекращающуюся битву с прыщами, открыл банку "Бада" и протянул Дугу, а тот передал Бобби. Пикап ехал по скоростной полосе со скоростью семьдесят в зоне шестидесяти. Бобби был за рулем. Держать в руке уже четвертую банку пива было опасно. Не так опасно на шоссе почти в полночь, как дома, на улицах Тампы — в городах гораздо больше шансов, что тебя остановят, — но достаточно опасно.

Он не возражал и против этого. Черт возьми, риск был частью всего этого.

До сих пор ему везло.

Он опрокинул банку в рот. Пиво оказалось теплее, чем ему нравилось, но первый глоток всегда был вкусным, теплый или нет.

— Эй. Сделай громче, — сказал он Дугу. — Быстрее.

По радио звучала песня Джонни Кэша "The Tennessee Stud", и она одновременно напомнила ему об убогой ферме его дяди в Джорджии, а также о Мэри Энн Эббот и Ди Ди Уайтекер — и о том, что он, Бобби, знал о жизни, а эти двое, Дуг и Джимми, — нет.

Он любил этого парня. "Человека в черном"[2].

И в кои-то веки Дуг не стал жаловался на пение Джонни. По правде говоря, Дуг уже вообще не жаловался. Пять порций холодного пива в гостинице "Кейв Рок Инн" в Мердоке и одна в дороге, и старина Дугги едва смог найти регулятор громкости. Тем не менее, он справился, наклонившись вперед и изучая панель, и тут Джимми начал подпевать рядом с ним. У Джимми был неплохой голос, но он не мог взять такие низкие ноты, как Джонни. Чего еще можно было ожидать? Черт, Бобби до сих пор помнил, как изменился голос маленького Джимми. И это было не так давно. Джимми был еще ребенком.

Он снова подумал о Мэри Энн, представив раскинувшиеся обнаженные прохладные белые бедра в лесу.

Он думал об этом и слушал ветер и песню, громко звучавшую на ветру, и снова поднес банку с пивом к губам, когда увидел, как впереди что-то сверкнуло, а потом что-то внезапно появилось в свете фар, и Джимми у пассажирской двери перестал петь и вскрикнул, и он догадался, что тоже сказал что-то вроде "что за херня?", резко вывернул руль, затормозил и пытался рулить, и в следующий момент понял, что они трясутся на ухабистой грунтовой обочине со скоростью пятнадцать миль в час, поражаясь тому, что остались живы. Он дрожал, как замерзший мокрый пес, а его колени, ноги и футболка были грязными от того, то Дуга вырвало прямо на него.

* * *

В тот день Джордж Хаббард смотрел на двойные стеклянные двери, ведущие из его кухни на веранду, и думал о собаке и о том, что собака в некотором смысле стала началом конца.

Собака была подарком для нее, чем-то, что заставило бы ее остаться, надеждой на то, что несколько фунтов пушистого теплого щенка ретривера станут для них тем связующим звеном, которым больше не был ни секс, ни любовь, ни что-либо еще.

Это не сработало. Она ушла, и собака вместе с ней.

Как и все остальные.

Его отец умер от сердечного приступа, и это было даже к лучшему. По крайней мере, один из них больше не будет играть роль жертвы гребаной порочности матери. Его сестра, которой было уже за тридцать, как-то незаметно для него превратилась в лесбийскую сучку из Содома, работающую почтальоном в Шривпорте, Луизиана. Они не разговаривали уже два года, с тех пор как умер отец, и даже тогда в основном для того, чтобы накричать друг на друга. Его друзья разъехались в свои сарасотские дебри с тех пор, как он начал рассказывать им правду о том, что с ним происходит на самом деле. Все они вернулись в свои маленькие жизни, в свои личные тупики псевдосознания. Скатертью дорога. Сестра, друзья. Даже его унылый отец.

Единственной, от кого он не мог избавиться, была его мать.

С самого детства она пыталась убить его, а в последнее время все больше и больше. В каком-то смысле ей это уже удалось.

Он уставился на тусклый солнечный свет на веранде и потянулся за косяком. Косяк был одним из немногих способов сбежать от нее.

Говорили, что он сумасшедший. Параноик. У врачей в больнице после его передозировки метамфетамином хватило смелости пойти еще дальше. Они сказали, что он параноидальный шизофреник.

Даже Кэл и Линда считали его параноиком и говорили ему об этом открыто. Сказали, что ему нужна помощь — его лучшие друзья со школьных времен. Сказали, что его мать не могла сделать всего этого. Хотя он прекрасно знал, что она связана с мафией, прекрасно знал, что она постоянно преследует его, это мог видеть любой, что ее друзья в налоговом управлении преследуют его, что ее друзья в полиции преследуют его за то, что он не платит алименты своей первой жене и дочери, что она пытается засадить его в тюрьму.

Ему пришлось покинуть штат. Переехать сюда, во Флориду.

Он исчез.

Его мать была не единственной, кто знал пару трюков.

Хотя он знал, что именно она ищет его даже сейчас. Он чувствовал это. Чувствовал нутром. У его матери повсюду были щупальца. Она была ясновидящей, черт возьми, и она искала.

Получить помощь. Блядь. Однажды, много лет назад, он перепихнулся с Линдой. Более того, это был хороший перепихон. Дружелюбный.

А теперь она отвергла его.

Как и все остальные.

Даже Сэнди, после трех лет любви к нему или хотя бы признаний в любви, заставляя его думать так, заставляя его чувствовать, что он это знает, оставаясь с ним даже во время переезда, потому что она на собственном опыте поняла, какой стервой была его мать, — к тому времени у нее самой было достаточно стычек с ней, хотя даже она не поверила бы, насколько та связана с полицией, мафией и правительством, — его мать была слишком умна для этого, слишком умна, чтобы признаться ей. Некоторые вещи она приберегала исключительно для него.

Он затушил косяк и рассеянно прошелся по квартире, разглядывая то, что она оставила. Не так уж и много. В гостиной — письменный стол, полка, забитая книгами в мягких обложках и аудиокассетами. На кухне несколько старых кастрюль и сковородок, столовое серебро и стеклянная посуда, тостер и микроволновая печь, которые они купили вместе.

Наверху, в ванной, она даже сняла занавеску для душа.

Хуже всего для него было в спальне. Кровать все еще стояла на месте, но с нее сняли стеганое одеяло и кружевное покрывало ручной работы. Грязные простыни валялись в углу. Она оставила ему три подушки из семи. Телевизора не было, как и тумбочки у кровати. Комод был на месте, но без ее шкатулок с драгоценностями, духов и туалетных принадлежностей, он выглядел необитаемым, вся жизнь из него ушла. Пустые вешалки в большом встроенном шкафу казались нелепыми: бедность в ожидании изобилия, которое больше никогда не повторится.

Он пересек комнату и сел на кровать.

Его шаги казались ему слишком громкими.

Кровать пронесла их через три квартиры вместе, по одной на каждый год их совместной жизни. Казалось почти неправильным, что она не взяла ее с собой — все равно, что оставить ребенка или котенка. Своего рода предательство. Он думал о том, что происходило на кровати, о разговорах, смехе, ссорах, Иисусе, — обо всех радостях и печалях между ними, которые иногда затягивались до поздней ночи, думал о занятиях с ней любовью, о ее сильной, удивительной страсти, которая легко могла сравниться с его собственной и подобной которой он не только никогда раньше не видел, но даже не подозревал, что она может существовать в женщине, и которая нисколько не потускнела до недавнего времени, до последнего года, когда он начал рассказывать ей правду о том, что с ним происходит, делиться с ней тем, что делала его мать и обо всем этом чертовом заговоре. И, наконец, неделю назад о том, что с ним было не так.

Он подумал о том, насколько интимной может быть постель. Ночью, перед сном, душа изливает свою силу.

Он закрыл лицо руками и заплакал.

Он слушал, как его рыдания эхом отдаются в пустой комнате.

В изнеможении он встал и снова спустился вниз. На лестничной площадке валялась обглоданная собакой косточка. Он поднял ее, пошел на кухню и выбросил в мусорное ведро.

Он постоял немного, глядя на веранду, на угасающий свет. Ограждение, ведущее в маленький закрытый дворик, заросло лианами. В обычной ситуации он бы сразу занялся этим. Он зарабатывал на жизнь как садовник, и это было предметом его профессиональной гордости. Несколько лиан — это одно, это даже привлекательно. Ему нравились их изящные абстрактные узоры. Но судя по тому, как они разрастались, они, в конце концов, испортят ограждение.