Повести и рассказы
Составители: BertranD, mickle_69
Автор обложки: mickle_69
Сборники
Выезд на бульвар Толедо Блейд
Jack Ketchum, "Broken on the Wheel of Sex: The Jerzy Livingston Years", 1999
Письмо счастья
Я снова жду почтальона. Я пообещал себе, что не буду больше его ждать, но все же жду.
В большинстве случаев почтальон ничего не приносит. Даже рекламную макулатуру. Ничего.
Что, я полагаю, только к лучшему.
Прошлой ночью мне приснилось, что я сломал ногу, и мне пришлось взять такси, чтобы попасть в отель. Что было глупо, потому что здесь нет такси, а я живу в маленьком домике в конце длинной грунтовой дороги, и отелей здесь тоже нет. Как бы то ни было, я взял такси и отвлекся, глядя в окно и, вероятно, водитель не туда повернул, потому что вскоре я осознал, что мы заблудились. Я проклинал водителя. Я ненавидел этого тупого сукина сына. К тому времени, как мы нашли отель, мы испытывали друг к другу смертельную вражду. Я ныл и издевался. Со своей стороны он не сказал мне ни слова.
Я вышел, не заплатив, направился прямо в ванную, нашел две старые палки, к которым прикрепил несколько ржавых гвоздей, и хлестал себя по спине и плечам до тех пор, пока не причинил себе настоящий вред.
Как я уже сказал, все это нелепо, потому что я живу совсем один в конце узкой грунтовой дороги, и здесь так дико, что прямо у меня под порогом построили гнездо ленточные змеи. В тридцати ярдах отсюда есть бобровая плотина. Никаких отелей тут нет.
Вчера я тоже ждал. Ждал весь день.
Господи! Блядь! На хер почтальона!
Пойду-ка я в город.
* * *На обочине дороги он увидел давно умершего ребенка, маленькие птички питались его внутренностями. Невозможно было сказать, мальчик это или девочка. Ужасно воняло. Чуть дальше лежала лошадь с пулей в голове. У самой городской черты он остановился посмотреть, как какие-то мальчишки пригвождают женщину к сараю. Он долго наблюдал. Они вбили по два гвоздя в каждую руку, один в ладонь, а другой чуть ниже запястья. Женщина была обнажена. Кровь стекала по ее рукам и маленьким загорелым грудям. Мальчишки били ее тонкими березовыми палками по лицу и голове. Один из них упирался в нее бедрами, но он был еще слишком мал.
Мистер Крокер был занят с покупателем, поэтому он сидел и ждал у сатуратора. В газете разгорелась полемика о том, будет ли тот, кто последним получит "письмо счастья", определен случайностью или личностью. Куча вздора. Мистер Крокер налил ему крем-соды, и они смотрели, как горит здание на другой стороне улицы. Аптека Лири.
— Мне это не нравится, — сказал мистер Крокер. — С таким же успехом это мог быть и я.
— Никто тебя не сожжет.
— Трудно сказать, что некоторые могут сделать в наши дни, Альфред.
— Тебе не о чем беспокоиться.
Он открыл упаковку картофельных палочек.
— Почтальон к тебе еще не приходил?
— Пока нет.
— Он был здесь сегодня утром. Хенли получил письмо.
— Неужели? Я этого не знал.
— Вчера.
— И что он с ним сделал?
— Переслал дальше, конечно.
— Разумно с его стороны.
— Иного от Хенли никто и не ожидал.
— Я так не думаю.
Он допил содовую, заплатил Крокеру восемьдесят долларов и вышел на улицу. Итак, Хенли получил его письмо. Интересно, что он чувствует? Это был первый раз, когда кто-то, кого он знал лично, получил его письмо. Он подумал о застенчивом заикающемся Хенли и удивился. Конечно, теперь тот был свободным человеком. Ему больше не нужно было беспокоиться. Хотя это, вероятно, было для него шоком. Альфред и сам слишком много беспокоился в эти дни. Возможно, было бы лучше покончить со всем этим. Он не был уверен, но ему показалось, что он завидует Хенли.
Хотя теперь ему нельзя было доверять.
Он перешел улицу и зашел в кафе. Джейми сидел там перед чашкой кофе, щурясь на дым из аптеки.
— Очень досадно, — сказал он.
— Так и есть.
— Я видел, как ты выходил от Крокера. Он рассказал тебе о Хенли?
— Угу.
— Очень жаль.
— Ты так думаешь?
— Конечно, — oн сделал глоток кофе. Кружка полностью утонула в его ладони. Его широкое бородатое лицо опускалось к ладони и снова поднималось. Практически не было видно, как он пил. — Хенли был достаточно приличным парнем, — сказал он. — Иногда напивался до чертиков, но в остальном был в порядке. А теперь вот что у нас есть. Еще один кровавый мясник. Либо он передумает, или пожалеет, или что-то в еще, и он сядет где-нибудь в углу и будет ждать, пока из него не вылезут мозги. В любом случае мы больше не увидим Хенли. Очень жаль. Я буду скучать по нему.
— Наверное.
— Ты какой-то равнодушный.
— Я не так уж хорошо его знал.
— Конечно, знал. Во всяком случае, я его знал.
Он заказал кофе, чтобы немного посидеть с Джейми. Было слишком рано возвращаться. Он действительно не хотел возвращаться.
— Ты когда-нибудь слышал, чтобы после письма кто-то остался прежним? — спросил Джейми. — Совершенно уверен, что нет. Все они меняются. Как мне кажется, всегда в худшую сторону. И они называют это "религией". Чушь собачья.
— В этом есть что-то религиозное.
— Конечно. В старые времена они втирали говно в волосы.
— По крайней мере, есть проблема совести.
— Так оно и есть.
Двое друзей некоторое время сидели молча. Ветер переменился, так что сидеть было приятно. Альфред подумал, не вписал ли Хенли его имя в список. Или Джейми. Письмо могло ждать любого из них.
— Видел сегодняшнюю газету? — спросил Джейми.
— Да. Гадают, что это будет за человек, который остановит письмо. Опять.
— Святой, конечно.
— Ты так не думаешь?
— Нет.
— Тогда какой же?
Он пожал плечами.
— Какой-то долбаный псих. Кто-то усталый, испытывающий отвращение. Можешь не сомневаться, не Прометей. Тот, у кого нет на это смелости, нет воображения — полагаю, самоубийство связано с отсутствием воображения. Тот, кому не хватает воли воспользоваться всеми этими разрешениями.
— Ты?
— Черт возьми, нет. Мне нужно свести кое-какие счеты. Этого достаточно, чтобы занять меня на некоторое время. Я займу свою очередь. Рассчитываю насладиться этим. Свободой, я имею в виду. Я не отрекусь от своих слов, но буду играть по правилам, а потом вышибу свои проклятые дурацкие мозги. Слишком поздно для героики, святости, или как там они, блядь, это называют, но, вероятно, это неизбежно. Мое воображение сдаст меня. Что делать дальше? За этим последует мгновенное раскаяние. Совесть настигнет меня слишком поздно, чтобы принести хоть какую-то пользу, но, в конце концов, настигнет. И тогда, конечно, я смирюсь. Я думаю о совести как о чем-то вроде задергивания штор, понимаешь?
— У меня нет желания причинять кому-либо вред. Никому.
— Конечно. Просто подожди.
Он подумал, что такова эпоха, в которой они живут, но это вряд ли было объяснением. Где-то он сбился с пути. Они жили в эту эпоху, но как? И почему? Невозможно было увидеть эволюцию изнутри. Все, что можно было сделать, — это указать на самые вопиющие уродства, на самые отвратительные воплощения. Но суть изменений была скрыта. Некая тайна крови.
Он отправился домой тем же путем.
Женщина все еще была там, истекая кровью у сарая. Он подумал, жива ли она? Мальчики исчезли. Мертвая лошадь и ребенок тоже исчезли. Он гадал, для какой цели их утащили. Кто-то применил пластиковую взрывчатку на деревьях, растущих вдоль дороги. Деревья повсюду потрескались и покрылись шрамами. Ни одно из них не было освобождено от жизни.
Он подошел к дому, как всегда, осторожно, бесшумно. Теперь это вошло у него в привычку. Однажды ночью старуха застрелила Уэйна Ловетта из дробовика, когда он входил в свою собственную парадную дверь.
Его письмо провалилось в щель почтового ящика.
Он открыл его.
Прямо над его собственным именем стояло имя Хенли. Его забавляла мысль, что такой опасный мир должен быть еще и чертовски предсказуемым. Он прочел письмо от начала до конца, а затем перечитал еще раз.
Обладающие даром предвидения передают вам всю ответственность за свои действия, прошлые, настоящие и будущие. Мы считаем это высшей честью, высочайшим вызовом…
Бесцветный язык разочаровал его. Здесь не было ничего, что могло бы вдохновить или воодушевить. Было ли это неожиданностью?
Вы, конечно, можете принять или отклонить эту ответственность…
Он знал его содержание. Содержание было достоянием общественности. Именно формулировка, точная форма и синтаксис завораживали его, они оставались тайной для всех, кто еще не получил письмо, и теперь он обнаружил, что они не в силах его взволновать.
Чтобы отказаться, просто впишите новое имя в графу под своим. Тщательно проверьте список, чтобы не повторить имя, уже вписанное выше…
Если это был самый важный момент в его жизни, он не почувствовал никакого отклика в душѐ. Всего, абсолютно всего не хватало! Он ничего не чувствовал. Только огромную пустоту, в которой незнакомец, похожий на него самого, держал странное, но обычное письмо. Кто именно это придумал? — подумал он. — И где? В каком сером офисном здании? В каком мрачном баре?
Окончание было самым худшим из всего письма.
Объявлено по воле Бога и Первого конгресса Веры, Авраам Уайт, основатель. Всех благословляю.
Гефсимания[1] наскучила ему.
* * *Я все стоял и смотрел на эту штуку, раздумывая, кому бы ее отправить. Возможно, кому-то из членов семьи, дяде или двоюродному брату. Может, кому-то из детей. Нет смысла заставлять их ждать так долго, как меня, я старею в ожидании, нервничая все больше и больше. Кроме того, многим детям, похоже, это нравится.
Может, мне следует отправить его Джейми? Совсем не странно, что мы заговорили об этом сегодня, как будто это было понятно между нами — сначала Хенли, потом я, потом Джейми. Или Джейми, а потом я. Неважно.
Интересно, смогу ли я это сделать. Мне так же трудно выбрать свободу, как и иное решение. Я не должен был получать это письмо. Я не создан для таких решений. Джейми подошел бы гораздо больше. Он умнее, жестче, вдумчивее.
Странно, что здесь не сказано, что сделать, чтобы прервать цепочку. Все остальное так четко и клинически прописано. Но, думаю, это понятно. Это снова старая-престарая концепция пожирателя грехов, только более экстремальная.
Чтобы прервать цепочку, тебе придется умереть. Чтобы принять на себя ответственность за все эти преступления, ничто, кроме смерти, не имеет смысла. И притом смерти ужасной. Худшей смерти, которую только можно вообразить. Нужен мученик, новый Христос. На его месте я бы начал с того, что выколол себе глаза.
Отправить ли письмо тому, кого ненавижу, или тому, кого люблю? Избавлю ли я тех, кого люблю, от мук ожидания или рискну, что письмо может их не застать, каким бы маловероятным это ни казалось? Хенли не любил и не ненавидел меня. Он просто знал меня. Было ли с его стороны справедливо или хотя бы порядочно втягивать меня в это дело? Интересно, что приходило ему в голову, когда он вписывал мое имя?
Но я не должен пытаться решать через Хенли.
Мученичество, по-моему, очень увлекательно. Мне нравится идея выколоть глаза. Без глаз пути назад не было бы, вы даже не смогли бы увидеть, где расписаться, даже если бы захотели, вы не смогли бы увидеть список имен. Имена, надписи, обычные символы, за которыми скрываются все эти люди, были бы мгновенно стерты. Все, что останется, — это преступление. Их преступления войдут в вас свободно и чисто, как дыхание через ноздри, чтобы осквернить вас насквозь.
Далее следует проткнуть барабанные перепонки. Не видеть зла, не слышать зла. Вот и вся недолга. Достаточно карандаша. Проткнуть себе ухо. Два карандаша, по одному для каждого уха. Это потребует большой решимости, но такова идея. Жесты мученика должны быть широкими. Все эти действия будут иметь огромное значение. Мифическое значение. Спустя годы люди будут обследовать труп, чтобы найти скрытый смысл в каждом нюансе убийства. Своего рода божественное вскрытие. Каждый шаг должен оставить подсказку и указать путь. Ключ от Рая из черной пасти Спасителя.
Ножницы для разделки мяса у корня языка. Не говори зла. Рот, наполненный кровью, горячим рассолом жизни. Собственная чаша, выпитая досуха. Будь осторожен, Альфред. Нужно быть поэтом, чтобы увидеть это. А большинство поэтов мертвы.
Может быть, Джейми.
Я действительно должен передать это ему. Посмотрим, выполнит ли он то, что обещал. Хотя, возможно, он солгал или, по крайней мере, преувеличил. Лжец под прицелом.
Я никому не верю.
Давайте посмотрим. Что дальше?
Если бы только можно было извлечь мозг, не разрушая тела. Было бы неплохо добавить к нашим новым простым заповедям еще и "не думай зла". Если бы можно было пробить череп и осушить его, а потом продолжить дальше. Но нет, нужно придерживаться того, что возможно, поэтому мозг и сердце остаются до самого конца, потому что, очевидно, смерть должна быть медленной, вечной, соразмерной преступлению, единственной по настоящему яркой смертью среди всех этих небрежных нейтральных.
