Помоги проекту - поделись книгой:
Разнообразие ландшафта — и разнообразие
Очень четко структурировано мифологическое пространство, явно полианизотропное с несколькими характерными направлениями, представляющее «полуземной» ландшафт. Однако методологический взгляд порождает вопрос, оно само по себе такое четкое? Или структуралистская метода порождает четкое описание? Правомерен ли семиотический подход к мифологии (тем более иконописи), где отсутствует главный семиотический атрибут — немотивированная связь означаемого и означающего, там эта связь как раз мотивирована; для ландшафта ровно то же самое.
Перечисленные особенности морфологии ландшафта как сплошной среды одновременно имеют телесный и семантический аспекты. Первый означает локализацию «сгустков» ландшафта, а второй то, что эти морфологические элементы имеют смысл для их обитателей и иных наблюдателей, особенно путешественников. Дело не только в том, что возможно какое-либо описание, а в том, что всякое место имеет смысл и ценность для человека (согласно биосемиотике — и для всех живых существ). Сложным представляется вопрос о тех самых лакунах, наличие которых в ландшафте мы категорически отрицаем — областях, которые «ничем не являются». Если считать, что мифологическое пространство полно описывает пространство традиционной культуры и традиционного ландшафта (хотя это и не изучалось), то в нем заведомо нет лакун. От лакун следует отличать необитаемые, табуированные, ценностно-негативные области, но они безусловно имеют смысл, хотя бы понимаемый и описываемый негативно и даже апофатически.
Пространство культурного ландшафта, изученное еще недостаточно, обнаруживает как сходство, так и различие с пространством природного ландшафта; несомненны и преемственность, и изоморфизм пространственных форм.
Оба пространства: сплошны (хотя бы потенциально), закономерно многоаспектно и многоуровнево дифференцированы, полимасштабны, для разных масштабов имеет место своеобразие пространственных форм и закономерностей. Соотношение масштабно-специфичных и масштабно-инвариантных форм — общая проблема самого существования и исследования природного и культурного ландшафтов. Оба пространства представлены в существенной мере зональными (в широком смысле) системами или районами на основе зон с выраженными погранично-переходными зонами (экотонами). Существенны системы характерных направлений, дифференцирующих ландшафт («верх — низ», «север — юг», «запад — восток», «океан — материк», «центр — периферия» и др.). Сложность ландшафта связана с числом и разнообразием характерных направлений; вероятно, эта сложность и может быть представлена числом характерных направлений.
• сплошность;
• закономерная многоаспектность;
• многоуровневая дифференциация;
• полимасштабность;
• районность;
• зональность;
• значимость переходных зон;
• дифференцирующие характерные направления.
Пространство природного ландшафта в высшей мере сплошно и плотно; эта полная и яркая реализация той сплошной среды, о которой выше шла речь. Оно по преимуществу соткано однородными районами и зонами, однородно-районно и зонально, хотя все больше внимания привлекают горизональные связи. Это закономерная мозаика — лоскутное одеяло разнообразных ландшафтных тканей. Основные различия в природном ландшафте связаны с расстояниями, а основные контрасты — межрайоные/межзональные.
Главное различие пространств природного и культурного ландшафта в том, что последнее — комплекс преимущественно разнородных узловых (коннекционных) районов на основе связей; оно чрезвычайно неравномерно, концентрировано и поляризовано, в том числе линейно, и «нанизано» на транспортно-коммуникационный каркас. Пространственная неравномерность распределения и концентрации людей и материальной инфраструктуры в культурном ландшафте несравненно выше, чем биоты в природном ландшафте; она еще и качественно иная — для пространства современного культурного ландшафта характерна сетевая концентрация; пространство традиционного аграрного ландшафта более сходно с природным. Для культурного ландшафта, по-видимому, более значим фактор географического положения. Пространство культурного ландшафта куда более анизотропно, дифференцировано самими направлениями.
• значительная анизотропность;
• сетевая анизотропность;
• доминанта географического положения;
• статусная детерминация;
• ведущее характерное направление «центр — периферия»;
• ведущий фактор — (негеометрическое) расстояние от центра;
• концентрическая зональность «центр — периферия»;
• не однородные, а разнородные, узловые (коннекционные) районы;
• различие, дополнительность и взаимодействие функций мест;
• ведущая роль потоков, связей, комплементарности мест;
• резкая неравномерность и концентрация;
• линейная концентрация и поляризация;
• сетевая концентрация и поляризация;
• саморазграничение.
Природный ландшафт разграничивается (районируется) в общем с внешней исследовательской и/или инженерной позиции. Но коль скоро географ есть мыслящий сгусток ландшафта, то его членение есть своеобразная рефлексия и природного ландшафта. Культурный ландшафт саморазграничивается собственными культурными компонентами и практиками. Отсюда вывод, что статус районирований и границ в природном и культурном ландшафте принципиально различаются по позиции, однако логически (структурно) общи. Но исследовательское расчленение культурного ландшафта является (должно быть) диалогом с его саморасчлениями.
Резюмирую
• сплошность;
• семиконтинуальность;
• окрестностность;
• порционность;
• гетерогенность;
• комплексность;
• многослойность;
• масштабность;
• полимасштабность;
• анизотропность;
• районность;
• зональность;
• позиционность;
• экотональность;
• статусная детерминация.
Теперь представлю морфологию ландшафта принципиально иначе по подходу. Если феномен можно постигать/ исследовать некоторыми способами/методами/техниками, и это хорошо известно и доказано в рассмотренном выше отношении (показано), то в основании (продуктивной применимости) этих методов уже лежат базовые представления о феномене. Сама применимость методов должна многое говорить о феномене, особенно если этих методов несколько и они разные. Тогда получаем новый дополнительный
• путешествуемость;
• районируемость;
• картируемость.
Тогда ландшафт — объемный многокомпонентный телесно-смысловой комплекс поверхности Земли на природной основе, картируемый, районируемый и путешествуемый.
Аналогично текст — знаковый комплекс, который можно читать, реферировать, переводить etc. Возможность путешествования — интегральный индикатор типа пространства. Чем полноценнее путешествие, тем ближе его пространство к ландшафту.
Эту особенность ландшафта — путешествуемость (термин образован по модели «дифференцируемость функции»). Путешествие — активное включенное постижение разнообразия ландшафта движением в трех сопряженных пространствах: ландшафтном, личностном и когнитивном. Эти пространства имеют общие узловые точки [Каганский 20016; Каганский 2018].
Коль скоро путешественник познающее существо, «живой прибор», то создание представления о предмете посредством экспликации оснований продуктивной работы этого прибора вполне правомерно. Дифференцируемыми и интегрирование функций — способ их изучения, отсюда соответствующие функции именуются дифференцируемые и интегрируемыми, их свойства — дифференцируемость и интегрируемость. Для пространственных ландшафтных сред — их аналоги путешествуемость, районируемость и картографируемость; из них дедуктивно выводимы многие важные существенные особенности ландшафта. Кстати, функции, описывающие (почти любой) «рельеф» ландшафта, — дифференцируемые, «гладкие».
Визуальная среда природы и города
Может ли то, на что человек постоянно смотрит, оказывать влияние на то, как он себя чувствует, каким он становится? Данный вопрос — вопрос влияния воспринимаемой визуальной среды на психические процессы, состояния и свойства человека — обретает все большую остроту в условиях продолжающейся урбанизации. Сегодня более половины населения планеты проживает в городском окружении [United Nations 2018], при этом среда города по своим визуальным характеристикам сильно контрастирует со средой природы, эволюционно намного более «привычной» для человека, и этот контраст (и его отражение в психическом функционировании индивида) вызывает существенный интерес в современной науке, в частности в таком ее направлении, как психология окружающей среды.
Отметим, однако, что говорить о среде города или природы вообще — значит делать существенное обобщение. Во-первых, все города уникальны, что определяется не только их размером, географическим положением, национальным, культурным контекстом, но и принципиальной неповторимостью, невозможностью существования двух абсолютно одинаковых городов. Тем не менее общее, что их объединяет, — это наличие построенного окружения (во многих случаях — его преобладание над природным). Типичные построенные элементы большого города характеризуются такими визуальными особенностями, как большие плоскости, обилие повторяющихся элементов, прямых углов, несоразмерность человеку и т. п.
Во-вторых, среда природы также крайне многообразна и включает самый широкий спектр разновидностей: от максимально гомогенного [Филин 1997] визуального окружения, например, Крайнего Севера с отсутствием какого бы то ни было видимого разнообразия элементов, до наиболее насыщенных разнообразной растительностью джунглей, лесов и т. п. Кроме этого, существенные различия обусловливаются сезонным фактором: как показывают исследования, например, лес в условиях наличия и отсутствия листвы вызывает принципиально разные эффекты восприятия (более благоприятные в первом случае) [Franek et al. 2019].
Таким образом, «визуальная среда природы» подразумевает широкое разнообразие вариантов, и реакции на них могут быть принципиально различными. Поэтому далее, говоря о «природной среде», будем иметь в виду такие ее разновидности, которые включают прежде всего растительность (скорее в летний период) и воду. Именно таковые вводятся в большинство исследований в качестве стимулов, олицетворяющих «природу».
Говоря о некоем общем параметре, могущем описывать «природную среду» в отличие от построенной, современные исследователи склонны полагать в качестве такового фрактальные характеристики [Hagerhall et al. 2004; Mandelbrot 1982; Purcell et al. 2001; Van den Berg et al. 2016]: считается, что природная среда (в частности, растительность) часто характеризуется сложными, неупорядоченными визуальными паттернами, которые лучше всего могут быть описаны с помощью фрактальной геометрии [Franek et al. 2019]. Одной из ключевых характеристик фракталов является повторяемость некоторого паттерна на разных уровнях [Stamps 2002], или самоподобие, означающее, что в отдельной части изображения фрактала можно «обнаружить ту же самую структуру, что и в основном изображении» [Евин 2009, с. 34]. Описанными качествами обладают, например, деревья, другие растения, горы, линия горизонта, облака [Franek et al. 2019]. При этом отмечается, что в городском окружении многие такие стимулы отсутствуют [Franek et al. 2019].
Итак, визуальная среда города (в частности, построенное окружение) и визуальная среда природы (преимущественно растительность и вода) представляют собой нечто объективно различающееся. При этом человеческая психика эволюционно развивалась именно в природной среде, в тесном взаимодействии с ней и, можно сказать, сформирована из визуального «материала» природы, в то время как «переезд» в среду построенного окружения выглядит сравнительно недавним событием (в эволюционном контексте). Из данного факта закономерно возникает целый ряд вопросов, например: «Существуют ли эффекты адаптации психики человека к такой несвойственной для него среде?»; «Существуют ли принципиальные различия между людьми, выросшими в природном и городском окружении?» и т. д. На эти и подобные вопросы, связанные с глобальным влиянием воспринимаемого контекста на психику в фило- и онтогенезе, к настоящему времени нет достаточно четких ответов. Тем не менее накоплен существенный набор более локальных фактов, доказывающих, что некоторые принципиальные различия эффектов восприятия разных видов среды все-таки существуют [Ulrich 1981; Ulrich 1984].
Одним из доводов в пользу того, что эволюционная «привычность» природного окружения может продолжать так или иначе влиять на восприятие современного человека, является «гипотеза саванны» [Heerwagen, Orians 1993]. Исходя из того, что саванна Восточной Африки считается одним из мест, в которых древние люди провели существенную часть своей эволюционной истории [Joye 2007], данной гипотезой полагается, что людям «от рождения присуща тяга к среде, окружавшей прародителей человеческого рода в Восточной Африке» [Эллард 2016], и исследования современных людей действительно обнаруживают большее эстетическое предпочтение в отношении таких типов визуальной среды, которые напоминают саванну, в особенности у респондентов младших возрастов (которые никогда там не были) [Balling, Falk 1982].
Еще одним возможным свидетельством сохраняющегося влияния «визуального прошлого» на современные предпочтения людей является «Теория обзора и укрытия» (Prospect-refuge theory) Д. Эпплтона, согласно которой такие виды среды, в которых человек может иметь широкий обзор окружающего пространства, находясь в то же время в безопасном укрытии, являются более предпочитаемыми, воспринимаются как более эстетичные [Appleton 1975].
Хотя данные факты до сих пор являются неоднозначными, они позволяют предполагать, что эволюционное прошлое действительно может в той или иной степени оказывать влияние на особенности восприятия нынешних людей.
Следует отметить, что взаимодействие человека с любой средой осуществляется в подавляющем большинстве случаев комплексно, многопланово, с задействованием всех органов чувств, посредством активной деятельности в окружении, в том числе социальном (например, осуществление типичных городских практик в среде мегаполиса или рекреационные виды деятельности в среде природы в большинстве случаев включают физическую активность, «погруженность» в среду). Следовательно, задача исследования именно визуального восприятия среды, а не комплексного с ней взаимодействия, требует особенных процедур, ограничивающих как изначально активную деятельность респондентов в окружении, так и изначально широкий спектр полимодальной информации (слуховых, кинестетических, ольфакторных и других стимулов) до только визуально воспринимаемого. Наиболее строго такое «изолирование», выделение зрительного восприятия в ходе исследовательской процедуры достигается путем использования в качестве стимульного материала изображений (фотографий, слайдов, постеров) либо видеозаписей, хотя существуют подходы, берущие в качестве визуальных стимулов, например, вид из окна и т. п.
Кроме этого, при исследовании психологических эффектов визуального восприятия встает вопрос о той сфере психического функционирования, в которой они могут быть наиболее проявлены: влияет ли восприятие среды на протекание познавательных психических процессов, на эмоциональные состояния человека или, возможно, на формирование его личностных черт?
Таким образом, исследования, направленные на поиск различий влияния разных типов визуальной среды на человека, принципиально ограничиваются, во-первых, изолированием (насколько это возможно) визуального восприятия и, во-вторых, направленностью на изучение конкретных психических аспектов, в которых могут проявляться эффекты такого восприятия.
Если говорить об исследованиях, наиболее абстрагирующихся от полимодального взаимодействия со средой и сужающих его только лишь до ее визуальной представленности (в виде изображений, слайдов, фотографий), одной из пионерских работ такого плана можно считать исследование Р. Ульриха, в котором обнаружено, что просмотр фотографий природы (по сравнению с изображениями построенной городской среды) приводит к изменению эмоционального фона в сторону более положительного, а также связан с большей альфа-активностью мозга, измеренной методом электроэнцефалографии [Ulrich 1981].
Довольно большое количество исследований не только подтверждает эти факты, но также обнаруживает, что просмотр изображений природы связан с меньшей когнитивной нагрузкой [Franek et al. 2018], с улучшением показателей направленного внимания [Berman et al. 2009, Berto et al. 2008].
В рамках данного направления обнаружены сходные эффекты настенных постеров с изображением природы. Например, в исследовании Б. Квеон с коллегами наличие таковых оказалось связано с меньшим переживанием стресса респондентами, следовательно, с их меньшей агрессивностью (интересно, что данный эффект проявился только у респондентов мужского пола) [Kweon et al. 2008].
Итак, можно говорить о том, что восприятие изображений природы способно улучшать эмоциональный фон, снижать стресс, оказывать благоприятное влияние на произвольное внимание (восстанавливать его ресурсы).
Помимо изображений, довольно широко исследованным оказывается еще один тип стимулов — вид из окна. Например, К. Теннессен и Б. Кимприч обнаружили, что студенты, проживающие в комнатах с более «природным» окружением, видимым из окна, имеют лучшие показатели направленного внимания по сравнению с теми, у кого окно выходит на построенное окружение [Tennessen, Cimprich 1995]. Ф. Куо и В. Салливан исследовали влияние большей или меньшей представленности природы (деревьев, кустарников) в виде из окна на характеристики взрослых респондентов. Ими было обнаружено, что наличие видимой в окне растительности связано с меньшей агрессивностью респондентов (меньшим количеством агрессивных и насильственных актов в отношении своих близких) [Kuo, Sullivan 2001]. В исследованиях Р. Каплан, проведенных на офисных работниках, индивиды, чей вид из окна на рабочем месте включал природу, обнаруживали большую удовлетворенность работой в целом, меньший уровень фрустрации, большую терпимость, кроме того, они выражали больший энтузиазм в отношении своей работы и сообщали о большей удовлетворенности жизнью и лучшем состоянии здоровья [Kaplan 1993].
Пожалуй, одно из самых известных исследований влияния вида из окна на человека проведено Р. Ульрихом, обнаружившим, что пациенты, перенесшие операцию на желчном пузыре, быстрее восстанавливаются (раньше выписываются из больницы) и нуждаются в меньшем количестве обезболивающих препаратов, если вид из окна их палаты включает элементы природы (в сравнении с теми, кто мог видеть только кирпичную стену в окне) [Ulrich 1984].
Поделиться книгой: