Помоги проекту - поделись книгой:
Очерк феноменологии культурного ландшафта
Памяти Р. Г. Баранцева[1]
Понятие «культурный ландшафт» фиксирует упорядоченность, взаимосвязанность, закономерность явлений на поверхности Земли в пространственном аспекте, прежде всего единство природных и культурных компонентов. Благодаря этому мир земной поверхности предстает сплошным многослойным покровом, а не набором отдельных природных и культурных объектов. Культурный ландшафт — целостное образование. В этом понятии и явлении «культура» и «ландшафт» соединены не механически: учение о культурном ландшафте — не сумма знаний о ландшафте и культуре. Научное понятие «культурный ландшафт» нейтрально, не оценочно; «культурный» означает связанный с культурой как человеческой деятельностью, а не положительный / прекрасный. Культурный ландшафт соотносится с природным ландшафтом, а не противопоставляется «некультурному».
У «классиков» [Берг 1931; Семенов-Тян-Шанский 1928] понятие «культурный ландшафт» выражает сплошность, единство, упорядоченность и закономерности обитаемого пространства земной поверхности, характерные сочетания разных видов природных и хозяйственных угодий. Понятие культурного ландшафта тогда продолжает, расширяет и отчасти вбирает содержание понятия «природный ландшафт» [см.: Арманд 1975; Арманд 1988].
Понятие культурного ландшафта служит объяснению конкретной закономерности пространственных форм и смыслов человеческой деятельности в географической оболочке Земли как единства природных и культурных компонентов ландшафта. Культурный ландшафт в самом широком смысле потенциально охватывает всю поверхность Земли сплошным покровом, поскольку вся она так или иначе затронута человеческой деятельностью или включена в нее как особый ресурс.
Представление о культурном ландшафте является для науки (и культуры) сравнительно новым — хотя вся человеческая жизнь протекает в ландшафте. Налицо методологическая аналогия с культурой и культурологией: древний объект — новый предмет исследования.
Дам перечнем основные аспекты/интерпретации ландшафта:
• пейзаж;
• природное тело;
• трехмерный телесный фрагмент географической оболочки;
• культурное тело;
• природно-культурный комплекс;
• комплекс смыслов;
• телесный текст;
• диалог мест;
• палимпсест;
• среда жизни;
• арена истории;
• источник образов, мифов и символов;
• результат образов, мифов и символов;
• культурная среда; образовательная среда;
• воспитательная среда; проективный тест для культуры и социума;
• творческий ресурс и фактор;
• лечебно-терапевтическая среда.
В силу характера издания остановлюсь на последнем аспекте подробнее. На конференции (и при работе с соответствующими текстами) удалось отчасти понять, как именно ландшафтные (психо)аналитики работают с ландшафтом; возникло сугубо предварительное мнение. Представление о ландшафте оказалось следующим: 1) Нерасчлененно-неразвернутое; 2) во многом наивно-натуралистичное, с природными акцентуациями и интерпретациями, несмотря на деятельностную ориентацию сообщества и использование в терапии ландшафтов с существенными антропогенными компонентами при неразличении (несущественности различения) культурного ландшафта и природного ландшафта; 3) ландшафт — (непустой) «проекционный экран» для внутренних состояний/проблем личности клиента/ пациента, нежели самостоятельный автономный феномен; 4) используемый в непростых практиках/техниках, 5) фундированных значительной содержательной сложной упорядоченностью ландшафта; 6) не выяснен вопрос наличия специальных, не сводящихся к картографической адресности средств представления ландшафта. Представление о ландшафте во многом неявно, что нельзя однозначно интерпретировать. Характерно, что такая ситуация близка ландшафту в курортологии и рекреационной географии, где, однако, есть частные натуралистические морфологические и аналитические представления («терапевтические факторы», факторы аттрактивности ландшафтов). Есть существенная общность в сугубо принципиально неявном образе ландшафта в элитарном (немассовом) самодеятельном нетехнологичном туризме конца времени СССР. Роль путешествий следует разбирать отдельно.
Разные подходы к культурному ландшафту в России имеют немало общего [подробнее: Каганский 2009]. Большинство содержат такие
• соотнесение (сопоставление или противопоставление) культурного и природного ландшафта и/или компонентов ландшафта;
• культурный ландшафт — единство природных и культурных компонентов;
• существенная зависимость человеческой деятельности от природной основы;
• активное взаимодействие человеческой деятельности и природы;
• существенное преобразование этой деятельностью природного ландшафта;
• пространственная структура культурного ландшафта;
• наличие функций культурного ландшафта в человеческой деятельности (культуре).
Есть и
• образы и символы ландшафта — семиотический компонент ландшафта;
• эстетический (эстетика и дизайн ландшафта формируются как направления, причем в основном вне рамок географии);
• синтетически-ценностный (обязательность синтеза компонентов, сотворчество человека и природы);
• этический аспект;
• природные ландшафты, производные от антропогенных по местоположению, сущности и генезису.
Пополню семейство дополнительных рабочих представлений ландшафта:
— земное пространство, жизненная среда достаточного большого сообщества людей, если это пространство одновременно цельно и оформлено, содержит природные и культурные компоненты, освоено утилитарно, семантически и символически;
— единство природных и культурных тел, форм, смыслов и функций на поверхности Земли.
В принятом подходе равноправны природные и культурные элементы; в соответствии с традицией, идущей от В. П. Семенова-Тян-Шанского, именно человеческая деятельность оформляет культурный ландшафт [Семенов-Тян-Шанский 1928]. Последний организован на основе пространственных закономерностей человеческой деятельности — их автономность доказал И. фон Тюнен в 1826 г. [Тюнен 1926]. На абсолютно однородной (модельно) равнине только в зависимости от единственного антропогенного элемента, города, возникает закономерная дифференциация: концентрическая антропогенная зональность. Эта зависимость является общей и выполняется и для пространства России. Именно выявление этих закономерностей позволяет увидеть и показать, как культурный компонент влияет на природный, все чаще и сильнее определяя местоположение его участков, их состояние и функции.
Теоретико-географический подход к культурному ландшафту трактует культурный ландшафт как явление, к природному ландшафту несводимое, но содержащее природные и культурные компоненты как равноправные и взаимосвязанные. В отличие от иных подходов, культурные компоненты здесь понимаются не узко (высокая культура), а как квазисиноним человеческой деятельности. Из так понятого культурного ландшафта априори ничего не исключается. Классики географии не исключали из ее содержания никаких явлений поверхности Земли. Подход представляет культурный ландшафт как сплошную физически и семантически территориальную «ткань», сотканную из природных и культурных компонентов; рисунок такого ландшафта закономерен и теоретически объясним; нередко буквально наблюдаем на общегеографических картах и космических снимках при профессиональном анализе. Это направление использует концептуальные подходы, и потому его результаты компактны и обозримы.
Здесь природный и культурный компоненты объединены двояко: они рассматриваются общегеографически — описываются структурно сходным образом (ареалы, сети, районы) и трактуются как дополняющие друг друга в рамках единых схем. В них ландшафт — единство пространственных тел, форм, смыслов, функций, например селитебных, производственных, экологических. Таков поляризованный ландшафт Б. Б. Родомана [Родоман 1999], все более важные культурные и символические функции.
Иное дополнение — признание разнородности населения в аспекте ландшафтных практик, возможность и желательность понимания ландшафта как переплетения частных ландшафтных пространств отдельных групп; аналогия со средами обитания экологически разных популяций. Культурный ландшафт — сплетение парциальных ландшафтов сообществ, как собственно сообщество живых организмов — сплетение умвельтов. Культурный ландшафт понимается как сплошной хотя бы потенциально, непрерывный, наличествующий всюду (В. И. Вернадский говорил о всюдности жизни), телесно выраженный, «морфологичный». В этом различия с некоторыми подходами к культурному ландшафту, которым присуща избирательность либо включение в культурный ландшафт только явлений культуры в узком смысле. Но именно так принципиально понимается и природный ландшафт в российском природном ландшафтоведении. Теоретико-географический подход как общегеографический разделяет «принцип полноты» природного ландшафтоведения. Для последнего все природные явления на поверхности Земли входят в природный ландшафт; для культур-ландшафтоведения — все явления. Выражаясь лапидарно, культурный ландшафт — это природный ландшафт сегодня. Разделяя установку природного ландшафтоведения на усмотрение пространственных закономерностей, описываемый подход акцентирует дальние связи и зависимости на основе географического положения (но и система природной зональности позиционна) и функций в системе человеческой деятельности. К. Риттер считал важнейшим в ландшафте его предназначение.
Ландшафт — сплошная среда. Это даже не ткань с узелками — расхожий образ, — но непрерывное «поле». Можно указать на границу слов или предложений текста, поскольку его элементы дискретны, — но нельзя сделать что-либо подобное с ландшафтом.
Природные компоненты ландшафта — атмосфера, растительность, почва и т. д. — столбцы «естественной матрицы», они буквально друг над другом и упорядочены связями по вертикали; культурные же компоненты — сельское хозяйство, городские зоны, заповедники и пр. — рядом и упорядочены по горизонтали; это некоторое упрощение. Ландшафт — многокомпонентный комплекс, единство разнородностей.[3] Ландшафт не сводится к своим составляющим, хотя особого «вещества» ландшафтности нет.
Пространство ландшафта — сложное и богатое производными от соседства отношениями, оно очень дифференцировано и насыщено смысловыми различиями; синтагматика ландшафта как квазитекста массивна и резко доминирует над парадигматикой. Каждое из мест ландшафта имеет множество разных функций, используется в разных целях, служит разным группам для решения разных задач. Всякое место и даже само основание его существования (выделения) полисемантично, полифункционально, поликонтекстуально.
Для качественно дифференцированного пространства размер, расстояние — существенны. Тем более масштаб. Этому феномену и понятию не повезло — оно стало в обыденной речи синонимом размера (истинное и первоначальное значение слова «крупномасштабный» — изображенный и/или рассматриваемый с высокой степенью подробности). Масштаб — отношение между объектом в реальности и его отображением, описанием, представлением его смысла (на карте, но не только). Однако масштаб — еще и категория ландшафта. Если какой-либо объект может быть тождественен сам себе без оговорок, то для ландшафта это утверждение верно лишь при сохранении масштаба. С детства зная из школы о природных зонах или больших экономических районах, мы их никогда и нигде не видим; они существуют в одном масштабе (мелком), а наша деятельность протекает в другом (крупном). В мелком масштабе существуют государства, в среднем — города и их агломерации (например, Подмосковье); далее двигаясь по увеличению масштаба, мы имеем дело с районами города и природными урочищами, отдельными зданиями, непосредственным жизненным миром жилища. Мы легко мирились бы с такой ситуацией, если бы от масштаба к масштабу можно было бы переходить легко и просто. Но это не так.
Каждый масштаб подобен цельной сфере реальности. В каждом из них свои характерные формы, закономерности, понятия и траектории перемещения. Смысл объекта и фрагмента ландшафта зависит не только от масштаба рассмотрения, но и пребывания, существования. В крупном масштабе городá — скопления кварталов, гóры — хаос отдельных вершин, сельская местность — лоскутное одеяло полей; в среднем масштабе города «оказываются» звездообразными телами, горы — линиями хребтов, сельская местность — сгустками полей вокруг деревень; в мелком и сверхмелком масштабе городские системы предстают роями точек, горные страны — четкой системой с характерным ритмом хребтов и долин, сельские территории — сплошным ковром с узелками городов. Даже функция (использование) объекта и/или территории производно от масштаба: большие судоходные реки связывают, интегрируют территории, но каждый отдельный участок реки — барьер, препятствие связям территорий на разных берегах.
В каждом месте наслоены не только вещественные компоненты природного ландшафта (рельеф, почва, климат, растительность и пр.), но и масштабные уровни. Каждое место, всякий ландшафт — сложная картина интерференции масштабов, их взаимодействия, компромисса и конфликта. По масштабам разведены во всяком месте и уровни владения, контроля, пользования — другое дело, как именно и насколько компромиссно. Впрочем, к ландшафту вряд ли приложимо понятие абсолютной собственности; оно, как и вообще все понятия, описывающие вещи вне контекста, т. е. в данном случае безотносительно масштаба, трудно приложимо к полимасштабным средам. Такие понятия, как объект, тождество, собственность, истина, масштабно не инварианты. Экологические кризисы (не только) нередко обусловлены тем, что издержки (последствия) и эффекты (польза) заданы в разных масштабах, пространственных и временных; одни масштабы процветают за счет других.
Все явления ландшафта, каждый его компонент и элемент, часть, место, ареал, район, зона, каждое ландшафтное понятие, закономерность, регулярность, правило, норма, форма, эвристика, идеальный объект, теоретическая схема осмысленны и существуют лишь в определенном диапазоне масштабов. Именно поэтому описание и исследование всякого реального места полимасштабно.
Ландшафт сам себя членит. Способы выделения частей, будучи обязаны его дифференциации, — результат деятельности разных сообществ, по-разному обживающих один и тот же ландшафт. Русские топографы долго выясняли в Южной Сибири у туземцев названия отдельных визуально явных вершин; казалось очевидным, что горы существуют как отдельные элементы на «самом деле». Оказалось — таких названий нет: местных жителей интересовали комплексы пастбищных и охотничьих угодий, а не точки карт. Одни и те же ландшафты кочевники, земледельцы и ученые членят и называют по-разному. Расчленения культурного ландшафта как компонент культуры жителей сами входят в ландшафт.
Ландшафт равно антитеза и хаосу и такту, равномерной повторяемости стандартных элементов. Естественное чувство побуждает любоваться (и зрительно, и эйдетически) и деревьями в лесу, и крестьянскими домами, и самими деревеньками, и всей тканью культурного ландшафта… Ландшафт еще и многообразие масштабов и ритмов. Многое в эйдетической явленности ландшафта роднит его с музыкой; иные страницы А. Ф. Лосева читаются как пропедевтика феноменологии ландшафта, хотя Лосев отрицал пространственность музыки [Лосев 1927].
Пространство дифференцировано, анизотропно, полимасштабно, полиритмично, сложно пронизано смыслом и деятельностью, а качество доминирует над количеством и формы над формулами — но пространство ли это? Ландшафт радикально отличен от привычных пространств, будь то пространство ньютоновской механики или идейно сходных с ней классической экономики и социологии. В ландшафте нет оснований задать отдельно геометрию и физику (экономику, семантику), как в текстах трудно по отдельности задать синтаксис и семантику. Синтаксис текста и морфология ландшафта семантичны. «Мифопоэтическое пространство всегда заполнено и всегда вещно; вне вещей оно не существует, и, следовательно, в определенном смысле категория пространства в этих условиях не может быть признана вездесуще-универсальной» [Топоров 1983, 233]. Ландшафт — аристотелианское пространство [см.: Визгин 1982]. Обычное выражение «нанести на карту» имеет неявной пресуппозицией то, что карта — не пустое несущее пространство, но уже насыщенное смыслами.
Идеальному ландшафту присущ единый стиль, выражающийся в рисунке ландшафта. Идеальный ландшафт равно и красив и удобен (но отнюдь не прост, а сложен) для жизни, в том числе и буквально — для ходьбы: тем самым это ковер мест; эта метафора эвристична, в том числе при представлении ковра иконическим текстом, требующим движения для постижения. Ковер — сплетение многих разноцветных линий, образующих единый узор. Взаимная пригнанность всех деталей, форма, воспринимаемая как художественное произведение, единая цветовая гамма. Здесь нет телесных, визуальных и смысловых лакун и конфликтно-барьерных границ.
Отдельные места — не фрагменты, они живут в целом композиционно, функционально и визуально. Значимые места не доминируют над местами, а выражают их специфику. Существенны разные расчленения ландшафта, выделение его отдельных мест разными, дополняющими друг друга способами, в том числе для разных групп, разных функций, в разные сезоны.
Ландшафт красив без специальных «украшений». ландшафт не разделен на зоны прекрасного и безобразного, его красота достигнута не вкраплением отдельных «красивых мест» — но гармонией целого. Избыток красивости портит ландшафт. Ландшафт смотрится как живая картина, читается как поэзия, звучит как музыка, благоухает букетом ароматов.
Идеальный ландшафт — цветущее разнообразие мест и направлений, живой диалог мест. Естественно привилегированные направления организуют ландшафт. Их много, как и осей симметрии. Ландшафт сложно симметричен. Неизбежная асимметрия функциональна и несет особый смысл.
Представим себе обычный предмет мебели — стул. Во-первых, он имеет некоторые составные части — ножки, спинку, сиденье. В обобщенном образе стула как такового составные части в единстве с их конструкцией образуют архетип стула. Во-вторых, разные стулья могут быть классифицированы, сгруппированы на основании общих признаков, это классы. В-третьих, стулья могут быть по-разному расставлены в пространстве, образуя разные конфигурации. В-четвертых, стулья и иные предметы мебели — столы, шкафы — образуют целостные комплекты-гарнитуры. И т. д. — различие этих аспектов вполне очевидно. Если представить себе все эти предметы сросшившимися и даже слившимися в единую ткань «стульность», то провести различие частей стула, класса стульев, гарнитуров и т. д. окажется почти невозможным. Это лишь некоторое приближение к ландшафтной ткани и указание на трудности морфологии ландшафта. В географии все эти ситуации еще и районируются и картографируются, что позволяет систематизировать данные и представлять дифференциацию среды, но затрудняет уяснение статуса этих процедур. Сила и слабость карты в том и состоит, что карта единым образом показывает и расчленение ландшафтного фона, и его дифференциацию. Продолжу сравнение. В музыкальном произведении очевидны отдельные звуки (и дискретный способ их записи — ноты), но музыкальный поток един и сплошен.
Трудность представления морфологии ландшафта обычным образом состоит, по-видимому, и в том, что сам язык, будучи дискретным, легче описывает дискретные универсумы, а сплошные непрерывные среды лишь тогда, когда есть математический формализм. Кроме того, для культуры и науки ландшафт экзотичен как все маловажные далекие периферийные явления. Всюдный ландшафт, вместилище культуры, — ее далекая периферия. Дело еще и в том, что морфология разработана в разных сферах знания для совокупностей от четливых отде льностей [о морфологии сплошных сред см.: Каганский 1989; Чебанов 2017]. Морфология ландшафта — морфология без явных индивидов, их статус проблематичен!
Ландшафт —
Это «что-то» описывается отношениями и признаками. Первое — указание на местоположение: включение, принадлежность к совокупности мест, ареалу, соседство и удаленность (обычная мера удаленности — расстояние, не обязательно пространственное и метрическое). Второе — количественная (плотность населения или биомассы) или качественная определенность, свойство (доминирующая группа, тип растительности).
Эта сплошность особенно явлена в сравнении с обычным линейным текстом, составленным дискретными знаками. В ландшафте нет отдельностей, соответствующих знакам, но они могут быть на карте, презентирующей пространство ландшафта, хотя карта сплошная. Места как компоненты ландшафта могут соседствовать, но невозможна ситуация, когда между местами с присущим им ландшафтом есть нечто, ландшафтом не являющееся. Если места сопряжены границей, то эта граница не иноприродна, а соприродна ландшафту и сама есть особая часть ландшафта; в типологии ландшафтов граница — особый тип мест [Каганский 2001а]. Границы в ландшафте (и тексте?) — реально-телесные «швы», а не просто паузы, пробелы, лакуны в классификационной онтологии.
Согласно фон Икслюлю, К. Д. Старынкевичу, видимо, и В. И. Вернадскому и И. Хофмейеру при дискретности организмов последний не является минимальной единицей земной жизни в силу связности/сплошности геомериды (биосферы).
Этому сплошному многообразию присуща
Окрестность — не контур, не ячейка, не тело; это место, где ландшафт сам себя являет; феноменология, а не геометрия. Бессмысленно вопрошать или утверждать о форме и границах этих окрестностей, но осмысленно об их размерах. Если окрестности в исследовании превращаются в площадки описания, тогда они получают форму и границы, возникает и задача оптимального их конструирования и размещения, репрезентативной их сети.
Множество окрестностей для реальной территории бесконечно и не счетно. Прямо противоположная точка зрения отождествляет окрестности с минимальными ареалами; тогда множество окрестностей конечно. Здесь в понимании (постулировании?) морфологии ландшафта семиотически текстовая («минимальный ландшафт»[4] как буква/слово) и биологическая (как клетка) парадигмы неосознанно объединяются. Если принятие «парадигмы кирпичиков» исключает проблему окрестностей, то принятие окрестностей не ведет к принятию более конкретных допущений о морфологии ландшафтного пространства и потому предпочтительнее.
Уподобление морфологии ландшафта клеточно-тканевой структуре организма очень привлекательно, но в целом неправомерно, поскольку в ландшафте нет гомолога клетки не просто как условно выделяемого блока невысокой целостности (этого сколько угодно), а как самостоятельной высокоорганизованной связанной интегрированной отдельности с выраженными естественными границами. Но особые типы таких ландшафтов существуют — см. советское пространство с его отчетливо отдельными административными регионами [Каганский 2001а].
Выше шла речь об атрибутивности масштаба не только для исследования ландшафта, но и для его существования. Такие телесные элементы ландшафта, как отдельные кристаллы, листья, гвозди, горошинки перца (очевидно, дискретные), непосредственно не входят в ландшафт в силу того, что они существуют в масштабе, нерелевантном ландшафту.
Но имеющие площадь скопления горных пород, леса, промышленные зоны, селитьба — входят. Поясним это важное обстоятельство остраняющим примером. Кастрюля бульона, тарелка бульона, ложка бульона и капля бульона имеют атрибут «вкус» и представляют разные порции этого блюда, но для отдельных молекул супа этот признак бессмыслен. Ландшафт всегда представлен неточечными
Для разных явлений размеры порций различаются иногда на порядки; иногда порции операционализированы — например, площадки описания растительности различны для разных ее типов Для микроорганизмов достаточно 10–4м2, растительности с древесным ярусом 104 м2, расселения людей 107 м2. (Для понимания разных слоев содержания текста необходимы порции разных размеров.) Здесь правомерно говорить о контекстах, памятуя, что смысл фрагмента текста различается при переходе от контекста к контексту. Само значение признаков ландшафта (как по количественной, так и по качественной шкале) существенно зависит от размера порций. В природном ландшафте упоминавшиеся природные зоны «проступают» лишь при огромных визуально-картографически и эмпирически данных порциях, как и типы и районы городского расселения. Эквивалентно содержательно — но не логически — утверждение о заданности феномена лишь в определенном масштабе. В строго сциентистском подходе истинное значение признака должно быть инвариантно размеру порции; размер порции жестко производен от процедуры измерения, от которой не должно зависеть истинное значение. Если это так, то для текста истинным смыслом будет смысл, вообще не зависимый от контекста и его размера — но это абсурд. Тогда ландшафт и текст масштабно не инвариантны, контекстуально не свободны. Даже однородный ландшафт масштабно неинвариантен.
Аналогия существенна — и текст и ландшафт даны и осмысливаются порциями; пример последней — текст на странице, но не абзац. Для разбиения же текста на такие презентационные порции, как страница, воспринимаемый смысл зависит от ее размера и конкретики расчленения на порции, поскольку при порциях размером в одно слово (тем более в одну букву) на странице восприятие смысла текста если и возможно, то крайне затруднено, а его смысл «сдвинут», восприятие же поэтического текста уже невозможно. При расчленении абзацев текста на малые порции восприятие затрудняется (например, запрет «висячих строк»); характерно наличие в порции нескольких строк. Район — естественная порция ландшафта, районирование как процедура расчленения суть нарезание ландшафта на такие порции, где разумно работать с материалом и содержанием ландшафта.
Рамочность культурных артефактов известна; фрагмент текста на странице — это порция со «слабой» рамкой. Текст произвольнее членится на порции при печати и особенно чтении на мониторе, нежели ландшафт. Для продуктивного восприятия ландшафта и карты ландшафта размер порции должен быть достаточно велик (настенные карты); причем размер здесь трояк — истинный размер тела ландшафта, смысловой размер, размер графического экрана. Налицо резкое обеднение картины ландшафта у поколения монитора относительно поколения бумажных карт. Ландшафт — сплошная пространственная среда, данная порциями, обычно рамочно.
С начала научной географии дискутируется соотношение
Уже то, что ландшафт возможен и реален как сюжет дискурса, исследования и культурных презентаций, служит особого рода доказательством того, что ему присущи и другие особенности. Сплошно-непрерывная аморфно-однородная среда, как и множество изолированных бессвязных мест, не может быть основой и ареной жизни, в том числе и жизни человеческой, и ее невозможно исследовать. Значение ландшафта, его существенность для жизни очевидна. Но дело еще в ином. В дискретно-текстовой культуре разнообразие — различие отдельных экземпляров. Различны люди, растения, животные, слова, тексты, картины. Они удачно названы собирательным термином «отдельность» [Кордонский 2001]. В общем случае окрестностности не являются отдельностями, а порции могут быть превращены в отдельности особыми процедурами. Разнообразие множеств отдельностей —
Дифференциация ландшафта сама структурна, «ступенчата», есть однородные сгустки — немонотонность дифференциации. Простой пример — известные широтные природные зоны: тундра, хвойная тайга, смешанные леса, степь etc — качественные ступеньки, а не совершенно непрерывные изменения. Но в их основе — монотонно меняющийся количественный параметр, увеличение солнечной радиации (и теплообеспеченности) с севера на юг. Для антропогенных районов налицо спектр качественно различных зон; монотонный признак — расстояние от центра.
Для природных ландшафтов есть мнение о жесткой дифференциации, своего рода зернистости. Иногда эти мельчайшие зерна в географии человека именуют местами. Проблему зернистости можно разрешить, теоретически представив абсолютно однородный изотропный ландшафт. Проступят ли тогда зерна? Для культурного ландшафта явно проступят (например, в теории центральных мест), для природного ландшафта — неизвестно, теоретической схемы абсолютно однородного природного ландшафта нет. Это вопрос об исходной (не исторически, а логико-генетически) гетерогенности. Но даже эта абсолютная гетерогенность не обязана принимать дискретную форму, а может быть континуальным полем; таковы приземные слои атмосферы — существенный компонент ландшафта. Ландшафт дан как сплошность типа облачного неба, где есть и отдельные облака. Культурный ландшафт может выглядеть как звездное небо и выглядит таковым на ночных космических снимках. Разные компоненты ландшафта занимают разное место по шкале «дискретность — континуальность», но даже у водных и воздушных масс налицо вполне определенные довольно узкие четкие границы, например, атмосферные фронты. Вопрос в общем виде не решен и, наверное, не может быть решен. Все такие суждения должны быть масштабно-конкретными.
Принцип соответствия — между разными компонентами ландшафта места есть непротиворечивая взаимодополнительность вплоть до «гармонического сочетания» [Берг 1931]. Ее отсутствие влечет деформацию компонентов и трансформацию места в целом; если культурный слой ландшафта не соответствует природному, то это влечет дисфункциональность культурного ландшафта. Соответствие не имеет однозначного характера; на базе одной и той же природной основы разные культурные, в том числе этнические, группы выращивают разные ландшафты. При проектировании культурного ландшафта суждение становится принципом функционального соответствия — функции места, использование его ресурсов определяется особенностями природной основы. Но это лишь частичная детерминация. Принцип обобщается до соответствия разных слоев ландшафта.
Существенен позиционный принцип [Родоман 1999]. Ландшафт места и его функции в большей вмещающей совокупности мест зависит от его пространственного положения, расположения относительно всех существенных иных мест; добавляю смысл, включая символическую компоненту. Между особенностями места и его положением существует неслучайная (но недетерминистическая) связь. Иногда это может быть судьбоносно — [см. анализ для событийности Белоруссии осени 2020 года: Каганский 2020].
Экзотическое обобщение — статусная детерминация — детерминирующее положение в пространстве статусов. «Судьба» места зависит не только от телесно-вещественных компонентов и пространственного положения, но и от статуса в культуре; в СССР и России — прежде всего государственно-институционального статуса. Статусная детерминация имеет важным случаем детерминацию семиотическую — в частности, нормативную. Положения и статусы растождествляют места, ведут к разной культурной трансформации тождественной природной основы и формированию разных культурных ландшафтов. Налицо аналогия с текстом — большая для позиционности (место в произведении и его композиции) и некоторая для статусности (разный смысл текстуально тождественных реплик у разных персонажей). Но если положение чаще уникализирует места, то статусы бывают унифицирующие и диверсифицирующие.
Обобщенный принцип соответствия: географическое положение места — пространственная форма (структура) — смысл, роль, функция места. Это реальная закономерность и одновременно эвристическое требование к конструированию, вернее выращиванию и самих ландшафтных комплексов и их культурных презентаций (научных знаний, образов, стратегий и пр.).
Для ландшафтного покрова значительны и значимы переходные зоны — опосредований типа лесотундры с переходной по жизненным формам растительности, зон типа лесостепи, где нет «лесостепной растительности», но налицо мозаичное чередование лесных и степных массивов до зон активного взаимодействия атмосферных фронтов или фронтов боевых действий (представление о первых сформировано на материале вторых в Первую мировую войну). Оценка доли переходных зон — примерно от 1/10 до 1/3 суши. Это эко-тональность. Наличие переходных зон — экотонов между контрастными ареалами — правило. Если аналогом границ в тексте естественно счесть знак точки, фразу «Конец фильма», заглавие текста, то аналоги переходных зон в культуре имеют место на других уровнях. У Бахтина и Лотмана вся культура переполнена границами; однако трудно сделать подобные суждения поверяемыми без концептуально-наглядных схем членения пространства культуры, ее районирования и картографирования.
Для ландшафта, данного в познавательном созерцании (особенно в путешествии) и культурном преобразовании касательно границ налицо парадокс. Ландшафт содержит как свой важнейший компонент не столько
Поделиться книгой: