- Здорово, Станда. Там... там тебе завтрак приготовлен.

Правда, об этом не уславливались, когда сдавали комнату, но, видно, сегодня день такой, вроде как праздничный... ну и ну, дела-то какие! Я тут ужо почти как дома, - радуется Станда.

- Сейчас приду, - кричит он, - только за газетами сбегаю.

Читать утром газету - это тоже все равно что праздник. Шахтерский поселок точно вымер, мужчины работают, только мы свободны, - ну, просто чуде!

- Марженка, дай Станде позавтракать, - говорит Адам в окно, и Станда солидно идет за газетами.

Солидно, еще бы! Хотя он предпочел бы скакать на одной ножке, так все его веселит.

Теперь он сидит у Адамов в кухне и развертывает газету. Мария приносит ему на подносе завтрак - Стакда косится на ее белые руки, покрытые золотистым пушком; что сказала бы она, если бы он поцеловал ее вот сюда, у локтя - наверное, уронила бы поднес и сказала бы вполголоса: "Что вы делаете?" - "Зто я просто от радости, пани Мария, сегодня можно, такой уж нынче день!"

Но теперь уже поздно: Мария поставила поднос на стол и оправляет белую скатерть. Только сейчас Станда замечает: на подносе кофейник, тонкие ломтики хлеба и тарелочка с пластинками розовой, с прожилками сала, ветчины. Станда просто на седьмом небе - так он ешс никогда не завтракал; он до того растроган таким вниманием, что даже краснеет.

- Спасибо, - еле выговорил он, не понимая, чтo у него стряслось с голосом, с руками... Без всякой надобности он громко откашлялся и угрюмо, почти строго бросил: - Адам... Адам мне говорил... чтобы я дал вам что-нибудь почитать.

Так, дело сделано-и Станда облегченно вздыхает.

Руки Марии замерли на скатерти.

- Адам? - изумленно вздохнула она. - Это вам сказал Адам?

- Вчера... вчера вечером он говорил. Вы, мол, любите читать...

- А мне и словечка не промолвил,- произносит она растерянно; что такое - губы у нее дрожат, и она смотрит широко открытыми глазами куда-то поверх головы Станды. - Мне... мне даже не заикнулся!

- Можете выбрать какую угодно, - бормочет Станда, но Мария, кажется, не слушает; она все так же изумленно смотрит, но глаза ее вдруг наполняются слезами; она быстро отворачивается, чтобы Станда не видел ее лица.

- Это верно? Он сам сказал? Никто ничего ему не говорил? - вырывается у нее, и голос ее дрожит и теплеет. - Тогда скажите ему, что я... что я буду рада...

И - трах! - захлопнулась завешенная изнутри белой занавесочкой стеклянная дверь в комнатку Марии. Станда удивленно глядит ей вслед и качает головой - что это означает? Почему должен сказать ему я... точно они не разговаривают друг с другом! Ну что ж, застучит там опять швейная машинка, зальется канарейка, как несколько минут назад? Нет, кажется, там никто даже не дышит, только голуби во дворе вот-вот захлебнутся, воркуя. "А мне какое дело, - думает Станда с негодованием, - никому я ничего не стану передавать, говорите сами". И Станда с аппетитом набрасывается на завтрак и впивается глазами в газету.

Так, стало быть, в местной газете написано: катастрофа на шахте "Кристина". Станда нетерпеливо читает, чтобы не упустить ни слова; ведь он тоже имеет отношение к этому бедствию и вправе требовать, чтобы оно было описано подробно и правдиво. Что ж, в общем, тут все правильно, вынужден признать Станда: вскоре после начала второй смены... взрыв в новой продольной выработке... весть разнеслась с быстротой молнии. Правильно. Есть жертвы... Сведения об этом, вероятно, дала дирекция или заводской комитет. Немедленно же были организованы спасательные работы... ага, вот: "Работать на сильно поврежденном и особенно опасном северном участке первыми добровольно вызвались следующие шахтеры..." У Станды так забилось сердце, что пришлось ненадолго прервать чтение, "...первыми добровольно вызвались следующие шахтеры: Иозеф Адам, Ян Мартинек, Франтишек Матула, В. Пулпан, Антонин Суханек и Иозеф Фалта, которые без промедления спустились в шахту, чтобы помочь засыпанным товарищам. Спасательные работы в районе взрыва продолжались всю ночь..." Станда читает еще раз: "...первыми добровольно рызвались следующие шахтеры: Иозеф Адам, Ян Мартинек, Франтишек Матула..." Пропустили инженера Хансена и запальщика Андреса; вероятно, так сделали нарочно, но это несправедливо, возмущенно думает Станда; а его назвали В. Пулпаном! Станду это ужасно сердит, вся радость испорчена; но он делает ножом дырку там, где напечатана эта дурацкая буква "В", так что ее нельзя теперь прочитать, и ему становится легче. Теперь хорошо. "Первыми добровольно вызвались следующие шахтеры". Да, милый мой, это тебе не пустяк: "первыми" и "добровольно", ведь это значит, что они самые смелые. И они без промедления спустились в шахту, чтобы помочь засыпанным товарищам. На особенно опасный участок. Вот оно, черным по белому, и каждый может это прочитать. Станда уже выучил заметку наизусть, но читает еще и еще. Что ни говорите, а получается очень торжественно, этим полна газета; и от этого торжественного чувства Станду пробирает дрожь.

Он не в силах больше есть и бежит с газетой к Адаму.

- Посмотрите-ка,- показывает он запыхавшись.Непременно прочтите!

Адам медленно встает - господи, сколько ему времени нужно, чтоб выпрямиться!- и вытирает руки о штаны.

- Что там такое? - спрашивает он в недоумении и начинает просматривать газету сверху донизу.

- Вот здесь, заметка!

Серьезные ввалившиеся глаза Адама останавливаются на газетной странице, и он медленно шевелит губами, точно молится; Станде не терпится, и он еще раз, вместе с Адамом, перечитывает заметку; он давно уже, раз десять повторил, что "первыми добровольно вызвались следующие шахтеры", а Адам все еще шевелит губами, внимательно читая заметку где-то на середине. Вот он остановился, и губы у него перестали двигаться; ввалившиеся глаза поднимаются на несколько строк выше и медленно-медленно читают снова. Теперь он, кажется, уже и не читает, а просто неподвижно смотрит на газетный лист.

- Что скажете? - нетерпеливо вырывается у Станды.

- Ну... очень хорошо, - гудит Адам, все еще не сводя глаз с газеты.

- То-то команда удивится! - важничает Станда.

Адам ничего не отвечает, его длинное лицо неподвижно, как маска, он только глядит, медленно помаргивая.

- На, держи, - говорит он в конце концов, подавая Станде газету, и отворачивается к своей клумбе.- Может... может... ты показал бы... и Марженке, - с трудом выговаривает он, склоняясь к своим ночным фиалкам.

- А вы не хотите показать ей сами? - нерешительно спрашивает Станда.

- Да нет... Я... зачем я, -бормочет Адам, нагибаясь еще ниже.- У меня руки в земле...

Станда идет в белую кухоньку. В соседней компате тишина, разве что тюкнет канарейка да перескочит с жердочки на жердочку, У Станлы на сeкунду замирает сердце, когда он стучит в стеклянную дверь.

- Войдите, - отозвался сдавленный голос, и Станда впервые входит в комнату Марии. Мария сидит у швейной машины, но без всякого шитья в руках; глаза у нее красные, она испуганно смотрит на Станду - вероятно, ждала кого-то другого.

- Вот... если хотите, прочитайте... - показывает Станда газету. И отчего это у него всегда такой громкий, грубый голос, когда он говорит с Марией?

Мария берет газету, ищет...

- Вот эта заметка, - бормочет Станда и тычет пальцем; при этом он нечаянно коснулся локтя Марии и отдернул руку.

Мария читает. Наклониться бы через ее плечо, прочесть еще раз вместе с ней; ее волосы легонько пощекотали бы его щеку, запахло бы душистым мылом и кожей; и он услышал бы ее тихое глубокое дыхание... "Первыми добровольно вызвались следующие шахтеры..." Станда неуверенно переминается с ноги на ногу и смотрит на склоненную голову Марии и ее плечи, на канарейку, на белые занавесочки, на белую постель Марии, на белые руки Марин; он хмурится от смущения, принужденно кашлиет и сам ужасается, как громко и неестественно звучит его кашель. Мария читает, пальцы у нее дрожат, слабый румянец разливается по лицу и шее до самого выреза блузки, она тоже читает как-то удивительно долго и неподвижно. Теперь она подняла голову; глаза ее сияют, в них что-то дрожит и расплывается, они полны слез, а полуоткрытые губы подергиваются мягко и нежно.

- Можно мне... можно, я спрячу? - спрашивает прерывающийся женский голос.

- Я вам потом принесу, - мрачно вырывается у Станды. - Я... я должен еще показать товарищам.

Тут ему приходит в голову, что он мог бы купить вторую газету, но поздно.

- Я принесу, - повторяет он еще более неприветливо и не знает, что сказать дальше, остается только споткнуться об эту стеклянную дверь - вот он и в кухне, и злится на самого себя. Болван, нужно было оставить ей газету!

Адам оборачивает к нему длинное лицо.

- Я покажу ребятам, - произносит Станда, лишь бы не молчать.

- Погоди-ка, - сказал Адам, вытирая руки о штаны, и направился к сарайчику, где у него хранится весь его инструмент. Вскоре он вернулся с толстым синим карандашом.

- Дай-ка сюда, - невнятно говорит он, - надо отчеркнуть, чтобы сразу нашли.

Адам разложил газету на скамейке, присел на корточки, как ребенок, и, внимательно моргая, обвел толстой синей рамкой заметку о катастрофе на шахтe "Кристина"; серьезно, с довольным видом рассматривает он теперь свою работу и тщательно поправляет один уголок.

- Ну вот, теперь можешь показывать.

XVIII

Прежде всего к Пепеку. Пепек живет вон там- на квартире у Томешей. Станда просовывает голову в его берлогу и чувствует, что сейчас задохнется - такая вонь идет от детских пеленок и нищенского тряпья. Неряха Анчка, сидя на табуретке, кормит с ложечки сопливого ребенка; другой, еще сопливее, сидит на полу и сосредоточенно играет мутовкой.

- Пепек дома?

- Спит еще.

В углу на постели послышалось кряхтение и скрип, Пепек поднял взлохмаченную башку.

- Что? Что такое?

- Я тебе кое-что принес.

- Ладно, погоди на улице, я сейчас.

Пепек, зевая, выходит на крыльцо в штанах и рубашке.

- Здорово, Станда. Что там у тебя?

- Прочитай-ка вот, - показывает Станда.

Испек, зевая, чешет волосатую грудь.

- Я сегодня газеты еще не покупал. Ну-ка, покажи!- И он с угрюмым видом пробегает заметку.Ну и что?

- Что ты об этом скажешь?

- Шуму-то сколько! - презрительно цедит Пепек.- Лучше бы деньжуры побольше подбросили.

- Какой деньжуры?

- Ну деньжат. За такую хлопотливую работенку, братец... надо платить не повременно...

- А показать Анчке не хочешь? Что ты в газету попал?

Пепек злобно дергает головой, точно ему тесен ворот рубашки.

- Да на кой черт! Бабы разве что в этом понимают! - Пепек хмурится. Пишут тоже - опасный участок! Им-то легко говорить! Послали бы туда этих храбрецов, вот это да!

- Каких храбрецов?

- Которые пишут! Терпеть не могу, когда меня по плечу похлопывают молодец, мол! Заплатили бы получше, чем языком чесать; а в газетах печатать, от этого толку мало. Из-за славы, что ли, работаем? Разве что Андрее, - усмехнулся Пепек, - а о нем-то как раз и не пропечатали!.. Мне, брат, всю ночь мерещился этот ход, все будто кровля валится...

Станда сильно разочарован тем, как Пепек отнесся к их прославлению.

- А вчера у Малека хорошо как было, - заговаривает он о другом.

- Да, первый класс! - оживляется Пепек. - С Андресом-то смеху сколько было!

- И Ханс пришел.

- Что ж Ханс, - замечает Пепек. - Коли он в наше положение входит - я не возражаю; он был вместе с нами и видал, какова там работенка. Да-а, умей он по-чешски, мы с ним поговорили бы.

- А ты видел, что и Адам пел?

- Да, видел. Что ж, Адам, он хороший товарищ.

Пепек подумал. - Послушай, Станда... ты ничего но заметил, как там у них теперь? Я имею в виду - как дела у Адама с Марженкой.

- Не знаю, - уклончиво сказал Станда. - Они все через меня вроде как переговариваются.

- Ври-и! Что ж, они не разговаривают?

- Разговаривают, но... почему-то у них не получается. Будто они... стесняются, что ли.

- Гм, - размышляет Пепек. - Гляди-ка, Станда, а ведь ты бы мог их помирить. Ты человек образованный, тебя Мария, может, и послушает. Сказал бы ты им - не дурите, мол, люди добрые, или вроде того... Да, а Мария видела, что Адам в газету попал?

- Видела. И тут же хотела спрятать на память!

- Вот это хорошо, - обрадовался Пепек. - Ты еще покажи ей, что Адама там называют раньше всех, на первом месте.

- Это, наверно, по алфавиту,- усомнился Станда.

- Все одно, она, может, не разберет. Понимаешь, пусть видит, что Адам... лучше всех, ясно? Для бабы это иной раз главное дело, - с видом бывалого человека сказал Пепек. - Вот он какой герой, наш Адам. Сколько лет жить рядом с этакой красоткой, вроде как из-за нее в уме помешаться, и ни-ни, даже не КОСНУТЬСЯ... кому это, брат, под силу! И все время Марженка да Марженка... Нет, Станда, хвалиться тут нечем, но... ей-богу, я бы так не сумел!

Станда молчит, потому что и сам испытал: сходить с ума по Марии и не сметь ничего, ничего... даже, например, погладить ее склоненную голову или взять за полную гладкую руку... Откуда тебе понять, Пепек, какая это пытка!

Пепек размышляет и шумно скребет себе грудь; такая история как раз по нем, потому что Пепек страшно любопытен, когда дело касается женского пола; такой уж он завзятый бабник.

- Ну, я пошел, - поспешно говорит Станда.Не знаешь, где живет Суханек?

- Дед? Хочешь и ему показать? Тогда спустись вог здесь и дуй по дороге через переезд -там тебе всякий покажет, где Фалтыс живет. И скажи ему,- паясничает Пепек, - что обушок, мол, нашли и с музыкой доставили в дирекцию. Ну, с богом, Станда!

И Пепек, зевая, начинает для разнообразия скрести себе спину.

У Фалтыса в доме красиво и чисто, как у Адама; перед домом садик: в нем грядка с фасолью и помидорами, клумба анютиных глазок, обложенная кусками шлака, дорожки, посыпанные красным песком,- тут просто чудесно. Из окна выглянул сам дед Суханек.

- А-а! - вполголоса восклицает он. - Сейчас ВЫЙДУ.

Суханек появился в жилете и рубашке, очевидно праздничной, - так туго она накрахмалена.

- Я тут у дочек, - зачастил он, словно оправдываясь.- Фалтыс-то, зять, значит, спит еще - в ночной смене работал, а Лойзнчка куда-то побежала... Хочешь поглядеть?

- На что?

- Ну, на детей.

Дед Суханек на цыпочках вводит Слайду в дом.

Там душно и чисто, на плите кипятится белье; у окна сидит девушка, у нее ножки как спички, прекрасные испуганные глаза; она пытается встать.

- Это Аныжка, - шепчет дед Суханек.

"У нее, вероятно, что-то с позвоночником - оттого она и калека", подумал Станда и дружелюбно кивнул ей. Аныжка покраснела и снова опустилась на свою подушку. На полу играла девочка, которая испуганно вытаращила на Станду такие же, как у Аныжки, красивые глазенки и спрятала за спину чумазую куклу.