Помоги проекту - поделись книгой:
Достойно удивления рождение Горгия из Эпира, мужа храброго и славного. Во время похорон его матери он выскользнул из ее чрева, и его неожиданный истошный крик заставил носильщиков остановиться в недоумении. Этот случай запомнился в его отечестве. Он же таким образом обрел дневной свет и колыбельку почти из погребального костра матери. Она его родила, когда, по воле рока, уже почти умерла, а он родился, когда его уже несли хоронить.
⠀⠀ ⠀⠀
Врагу, желающему его уничтожить, Ясон из Феры[93], по воле божественной судьбы, нанес рану. Он пронзил его мечом в месте нарыва, который никто из врачей не мог вылечить, и таким образом освободил от смертельной болезни.
⠀⠀ ⠀⠀
Не менее благоволили бессмертные боги к Симониду, жизнь которого, спасенная от неминуемого кораблекрушения, была вновь спасена от падения дома. Когда он обедал со Скопасом в Кранноне, фессалийском городе, ему сказали, что два молодых человека, ждущие у двери, настоятельно просят его выйти к ним. Он вышел, но никого не нашел. А в этот момент обеденная комната, где пировал Скопас, обрушилась, поглотив хозяина и его гостей. Что может быть богаче этого счастья, которое не дало Симониду погибнуть в свирепых волнах и на земле?[94]
⠀⠀ ⠀⠀
Я охотно добавляю к вышесказанному пример с Дафнитом, чтобы все знали, насколько лучше петь славословия богам, чем недооценивать их божественность. Итак, он в своем учении следовал за своими учителями, которые назвались софистами, и был сторонником пошлых и циничных предположений. В Дельфах он в насмешку спросил у Аполлона, не сможет ли тот найти его коня, которого у него никогда не было. Оракул ответил, что Дафнит найдет своего коня, но это явится причиной его смерти. Он возвратился в приподнятом настроении, как будто услышал доброе предзнаменование. Дафнит прибился к царю Атталу[95], который стал часто избегать его из-за несметных оскорбительных шуток. По приказу царя его сбросили с утеса, который назывался Лошадиным, и таким образом он расплатился за свою безумную душу, не останавливающуюся перед высмеиванием богов.
⠀⠀ ⠀⠀
Тот же оракул предупредил Филиппа, царя Македонии, чтобы тот опасался колесницы, запряженной четырьмя конями. Тогда он приказал, чтобы все колесницы в его царстве были расформированы, и всегда избегал местечка в Беотии, которое называлось Колесница.[96] И все же он не избежал опасного предсказания. А именно: на рукояти меча Павсания было выгравировано изображение колесницы, и от этого меча царь принял смерть.
⠀⠀ ⠀⠀
Такая же фатальная обреченность, которая преследовала отца, преследовала и его сына Александра. А именно: когда Калан из Индии уже готовился к добровольному сожжению, Александр спросил его, имеет ли тот какое-либо поручение или хотел бы что-то сказать. «Я увижу тебя вскоре», — был ответ. И действительно, довольно скоро вслед за добровольным уходом из жизни Калана последовала смерть Александра.[97]
⠀⠀ ⠀⠀
По значимости чуда судьбу гребца можно сравнить со смертью царей. Один гребец из Тира вычерпывал воду в гексере[98], когда волна смыла его с корабля. Но волна с другой стороны подхватила его и забросила обратно на корабль. Таким образом, несчастье смешалось со счастьем, оплакивание с поздравлениями.
⠀⠀ ⠀⠀
Римская гексера. Реконструкция
⠀⠀ ⠀⠀
Так что же? Неужели не должны быть причислены к чудесам насмешки природы над человеческим телом, будь они терпимы, или жестоки? Сын царя Вифинии Прузия[99] звался так же, как и его отец. Вместо ряда зубов у него [была] цельная гладкая кость, что не было уродливым или неудобным для использования.
⠀⠀ ⠀⠀
Дочь царя Митридата и царицы Лаодики Дрипетина обладала двойным рядом зубов, очень уродливым. Она сопровождала своего отца в бегстве после разгрома его Помпеем.[100]
⠀⠀ ⠀⠀
Заслуживает внимания совсем не малое чудо, а именно глаза человека, который обладал столь острым и отчетливым зрением, что в Лилибее мог наблюдать отплытие флота из гавани Карфагена.[101]
⠀⠀ ⠀⠀
Еще удивительнее глаз — сердце Аристомена из Мессины. Афиняне захватили его после того, как он несколько раз хитроумно от них уходил, и за его невероятное лукавство вырезали у него сердце, которое оказалось наполненным волосами.[102]
⠀⠀ ⠀⠀
Поэт Антипатр из Сидона каждый год испытывал приступ лихорадки именно в день рождения. И, достигнув преклонных лет, он умер опять-таки в день своего рождения от болезни, которая посещала его всю жизнь.[103]
⠀⠀ ⠀⠀
Здесь уместно вспомнить философов Полистрата и Гиппоклида. Они родились в один день и следовали учению одного и того же учителя — Эпикура. У них было общее имущество, они вместе содержали школу и умерли в один день. И кто же может подумать, что такой союз волей судьбы, такая дружба была рождена, взращена и завершилась в лоне небесной Конкордии?[104]
⠀⠀ ⠀⠀
Почему случаются все эти странности с детьми самых могущественных царей, с блистательным вождем, общеизвестным талантливым поэтом, человеком выдающегося ума или человеком неясной судьбы, не может объяснить даже сама Природа, прародительница как доброй, так и злой материи. Или почему она в такой дружбе с козами, рожденными на Крите, которых, пораженных стрелами, излечила целебными травами, так что после вкушения они исторгли и стрелы и яд из своих ран? Или почему на острове Кефалления все животные ежедневно пьют воду, поддерживая себя, но вот Природа сделала так, что козы круглый год утоляют жажду, заглатывая ветры с неба? Или почему в Кротоне в храме Юноны она установила такой алтарь, пепел с которого не может сдуть никакой ветер? Или почему Природа пожелала, чтобы вода в Македонии, а также на Каленском поле приобретала бы свойства вина, так что любой человек пьянел от нее? Мы не должны этому удивляться, но должны хранить это в памяти, хотя бы для того, чтобы знали, что ее неограниченная власть оставляет неразрешимой проблему рождения всех явлений и вещей.[105]
⠀⠀ ⠀⠀
Поскольку мы коснулись явлений, превосходящих разумное понимание, давайте теперь припомним змею, обстоятельно и со свойственным ему красноречием описанную Титом Ливием. Он пишет, что в Африке, в реке Награда, жила змея настолько огромная, что мешала войску Атилия Регула пользоваться водой из реки. Многих воинов она поглотила, многих раздавила кольцами хвоста. Когда стало ясно, что ее невозможно пронзить копьями, использовали против нее осадные орудия, в частности баллисты, и в конце концов ее сразили частые удары камней. Все когорты и легионы, испуганные видом этой змеи даже больше, чем Карфагеном, сняли с берегов реки свои лагеря, потому что вся земля здесь была заражена кровью гадины, и пары, которые источало ее распростертое тело, загрязняли и заражали воздух. Ливий добавляет, что кожу этой змеи длиной в сто двадцать футов отослали в Рим.[106]
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Книга II
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
О древних установлениях
⠀⠀ ⠀⠀
1. Предисловие. Теперь, досконально исследовав богатство и всемогущество царства природы, я обращу свое перо на древние и памятные установления нашего Города и сопредельных народов. Поскольку нам подобает изучать происхождение счастливой жизни, которую мы прожили при правлении нашего лучшего принцепса, то обратный взгляд может принести некоторую пользу для современного жизненного уклада.
1.1. У древних не только в общественной, но и в частной жизни никакое дело не предпринималось без предварительного гадания. От этого обычая повелось так, что сейчас даже на свадебных обрядах непременно присутствуют гадатели, и хотя они более не ищут ауспиций, но хотя бы сами по себе сохраняют старую традицию.
1.2. Женщины обычно садятся обедать с возлежащими за столом мужами. Этот обычай возник от единения людей с божественным началом, ибо на обеде у Юпитера сам он возлежал на ложе, а Юнона и Минерва сидели в креслах. Это своего рода строгость, которой наше поколение придерживается разве что на Капитолии, но не в своих семьях, потому что, без сомнения, более важно для общественного состояния, чтобы такие строгие обычаи поддерживались по отношению к богиням, нежели к земным женщинам.
1.3. Женщины, которые были замужем только один раз, обычно награждались венцом целомудрия. Считалось, что душа замужней женщины особенно верна и бескорыстна, и эта женщина не знала, как можно покинуть постель, на которой она утратила девственность. Полагали, что множество браков есть признак легализованной распущенности.
1.4. Начиная от основания Города и на протяжении пятисот двадцати лет не было ни одного случая развода. Спурий Карвилий был первым, кто расстался со своей женой по причине ее бесплодия.[107] Хотя полагали, что у него была достаточная причина для такого поступка, его все же подвергли порицанию, потому что все считали, что даже желание иметь ребенка не должно затмевать супружескую верность.
1.5. Некогда римские женщины не знали употребления вина, без сомнения, из-за страха перед последующем бесчестьем, поскольку дальнейшие шаги приводили, по воле отца Либера[108], к незаконной связи. Но в конце концов их целомудрие не должно было выглядеть мрачным и грубым, его следовало прикрыть некоторого рода изяществом (за это качество мужья прощали им обилие золота и пурпура). Вот тут-то они и начали, превозмогая боль, окрашивать волосы в рыжий цвет с помощью золы, добавляя тем самым изощренность к своей красоте. И действительно, в те дни на свадебных церемониях глаза приглашенных еще не были полны страха, но повсюду царила взаимная добропорядочность и чистота.
1.6. Как только между мужем и женой возникала размолвка, им следовало отправляться в святилище богини Вириплаки[109] на Палатине. Там они должны были высказать все, что хотели, после возвратиться домой в согласии, оставив всякие ссоры. Говорят, что эта богиня была названа так, потому что она умиротворяет мужей. Думаю, она сделалась достойной почестей, но особенных, по случаю, в качестве хранительницы повседневного домашнего спокойствия, воздавая за тяжесть любви ожидаемой женской честью в угоду мужниному достоинству.
1.7. Таким было взаимное уважение между супругами. А разве то же самое не проявлялось при других обстоятельствах? Я бы отметил незначительным замечанием максимальную силу этого качества: долгое время непозволительно было отцу и взрослому сыну, тестю и зятю мыться вместе в бане. Слишком глубокий религиозный смысл несло в себе родство по крови или по женитьбе, смысл, внедренный самими бессмертными богами, так что пренебрежение этими священными узами считалось столь же нечестивым, как если бы кто-то обнажился в священном месте.
1.8. Наши предки установили также регулярный праздник и назвали его «каристии». В нем принимали участие только родственники по крови или женитьбе с той целью, чтобы все ссоры разрешались за обрядовым столом при всеобщем веселье и сводились к доброжелательному согласию.[110]
1.9. Молодость выказывала полнейшее и всестороннее уважение к старости, как если бы старики были отцами всех молодых людей. В день заседания сената юноши должны были непременно сопровождать одного из сенаторов, либо родственника, либо друга отца в курию, а затем ожидать перед дверьми, дабы исполнить последующую обязанность, проводив его домой. Этим добровольным стоянием они укрепляли тела и души, неутомимо поддерживая общественные дела и пребывая в скромном размышлении, сами себя приучали к кратковременному проявлению доблестей.
Когда их приглашали на обед, они должны были осторожно выяснить, кто собирается за столом, чтобы не возлечь до прихода старших, а по окончании обеда должны были первыми встать и уйти. Теперь понятно, насколько умеренным и скромным был их разговор за столом в присутствии старших.
1.10. За обедом старшие имели обыкновение исполнять под звуки флейты стихи, посвященные предкам, и часто призывали молодежь активнее им подпевать. Что может быть более прекрасно, более полезно? Молодежь воздавала надлежащие почести седым волосам, зрелому возрасту, который теперь поощрял ее к вступлению в активную жизнь. И какие еще Афины, какую философскую школу, какие чужеродные учения я предпочел бы этому домашнему воспитанию? Отсюда вышли Камиллы, Сципионы, Фабриции, Марцеллы, Фабии. И, сколько бы ни было иных светочей нашей империи, скажу лишь: пусть же сияют Цезари — самая прославленная часть небес.
2.1. Столь велика была любовь к родине, что за много столетий ни один сенатор не разгласил тайные сенатские постановления. Только Квинт Фабий Максим, и то по небрежности, рассказал о принятом в курии тайном решении об объявлении Третьей Пунической войны Публию Крассу[111], встреченному на пути домой. Он помнил, что Красса тремя годами ранее избрали квестором, но не знал, что цензоры еще не причислили его к сенаторскому сословию, а это было обязательным условием для допуска магистратов в курию. Хотя это была вполне честная оплошность Фабия, он удостоился серьезного порицания со стороны консулов. Они полагали молчание наилучшим и самым безопасным основанием общественного устройства, не подлежащим никакому пересмотру.
А вот когда Эвмен, царь Азии и любимейший друг нашего Города, сообщил сенату о том, что Персей готовит войну против римского народа, об этом позволялось сказать во всеуслышание: и то, что он сообщил, и ответ сенаторов, но не прежде чем пришло известие о пленении Персея. Курия была сердцем содружества и глубокого доверия, укрепленным и защищенным со всех сторон благотворным молчанием, и если люди пересекали ее порог, они оставляли за ее стенами личные чувства, но обретали любовь к родине. Поэтому никто извне не смог бы услышать то, что доверялось там множеству ушей.[112]
2.2. Как внимательно магистраты относились в прошлом к соблюдению величия римского народа и своего собственного, может быть показано еще и на таком примере. Среди прочих установлений по поводу поддержания величия они твердо придерживались правила: никогда не отвечать грекам иначе, как по-латыни. И действительно, даже самих греков они обязали отказаться от своего величайшего вклада — изящества речи и принудили разговаривать через переводчика, причем не только в нашем Городе, но и в Греции и в Азии, чтобы достоинство латинской речи получило бы признание у всех народов. И не потому, что нашим не хватает ученого обоснования, но потому, что во всяком деле, как считается, паллий должен уступать тоге, и не годится, чтобы вес и авторитет империи приносился в жертву привлекательной сладости букв.[113]
2.3. И ты, Гай Марий, ты не должен быть обвинен в деревенской суровости не только потому, что старость твоя была увенчана двойным венком и славными трофеями в Нумидии и Германии, но еще и потому, что ты, победитель, не пожелал воспользоваться более изящным красноречием побежденного народа. Я думаю, ты боялся, как бы не стать постепенно изменником национальной традиции, упражняясь в чужеземном умствовании. Кто бы еще открыл двери нашей современной практике, когда уши сената не приемлют греческие разглагольствования? Ритор Молон, блестящий учитель Цицерона, был, как мы знаем, первым из всех иноземцев, кто выступал в сенате без переводчика. Он по праву заслуживал чести, поскольку принес пользу силе римского красноречия. Общеизвестна слава города Арпина, как бы мы ни хотели относиться к самому знаменитому критику писем или к самому изобильному источнику красноречия.[114]
2.4. Наши предки с величайшей тщательностью поддерживали традицию, в соответствии с которой никто не должен был находиться между консулом и первым ликтором, даже исполняя свои обязанности. Только сын консула и его мальчик-раб могли идти впереди. Этот обычай поддерживался настолько усердно, что даже когда Квинт Фабий Максим, человек, который был консулом пять раз, пользовался величайшим уважением и в то время находился в очень преклонном возрасте, был приглашен своим сыном, консулом, идти между ним и ликтором, дабы его не смяла встретившая их на пути толпа врагов-самнитов, он отказался.
Посланный сенатом в должности легата к своему сыну, консулу, в Свессу, он перед стенами лагеря решил исполнить надлежащий обряд уважения. Раздраженный тем, что ни один из одиннадцати ликторов не предложил ему спешиться, он в гневе продолжал сидеть в седле. Увидев это, его сын приказал своему первому ликтору, чтобы тот велел отцу спешиться и предстать перед ним. Фабий немедленно подчинился велению со словами: «Сын мой, я не презираю твою высшую власть, но я хотел проверить, знаешь ли ты, как вести себя в должности консула. И не потому, что не знаю, как надо уважать отца, но потому, что полагаю общественные установления выше частных».[115]
2.5. С действиями Квинта Фабия, достойными похвалы, можно сравнить поступок нескольких мужей, отличившихся исключительным терпением. Они были посланы в качестве легатов в Тарент, чтобы потребовать возмещения ущерба, и подверглись там величайшему оскорблению, вплоть до того, что одного из них буквально опрыскали мочой. Когда, по греческому обычаю, они прибыли в театр, то рассказали о своей цели в предписанных им выражениях, ни словом не упомянув о нанесенных им обидах, чтобы не отклоняться от официального поручения. Даже тяжелейшее оскорбление не смогло нарушить их врожденного уважения к древним обычаям. О Тарент, ты действительно достиг предела в своем наслаждении процветанием, которым долго хвалился к всеобщей зависти. Ты слишком заважничал от блеска судьбы, ты смотрелся высокомерным, устойчивым и самодостаточным, но все равно рухнул из-за своей слепой безрассудности под неоспоримым мечом нашей империи.
2.6. Но вот, чтобы от нравов, испорченных роскошью, продвигаться в направлении строжайших установлений, сенат в стародавние времена учредил некое постоянное место, которое и сейчас называется «сенакул»[116]. И сенаторы не ждали особого постановления о созыве, но прямо оттуда следовали в курию, поскольку считали, что гражданин должен исполнять общественные обязанности по своей воле, не дожидаясь официального решения, ибо во втором случае он заслуживает сомнительной похвалы: служба, навязанная властью, способствует доверию к тому, кто требует, но не к тому, кто исполняет.
2.7. Надо бы еще вспомнить, что народным трибунам запрещалось входить в курию. Их скамья устанавливалась пред дверью, и они с величайшей тщательностью проверяли всякое постановление сената вплоть до того, что никакое решение не имело силы без их одобрения. Все древние сенатские постановления обычно подписывались буквой «С», и это означало, что трибуны также с ними согласны.[117] Хотя они соблюдали интересы всего народа и имели право прекратить действие любого магистрата, они все же позволяли магистратам использовать в качестве знаков отличия всенародно одобренные серебряные сосуды и золотые кольца, с тем чтобы этими предметами подчеркнуть уважение к официальным лицам.
2.8. Сколь бы ни возрастало величие магистратов, оно все же сдерживалось. Внутренности жертвенных животных переправлялись в государственную казну, а затем квесторы их продавали. Таким образом, в жертвоприношениях римского народа культ бессмертных богов сопровождался человеческой умеренностью, когда наши правители прямо у алтарей приучались к необходимости иметь незапятнанные руки.[118] Умеренность эту настолько ценили, что, по решению сената, вознаграждали тех, кто справедливо управлял провинциями. Ибо считалось неприемлемым и постыдным, чтобы тот, кто прекрасно зарекомендовал себя в глазах общества в дальних краях, у себя дома испытал падение своего достоинства.
2.9. Молодые люди из сословия всадников собираются дважды в году, чтобы предстать перед высокими властями. Обычай празднования Луперкалий был установлен Ромулом и Ремом, которые возликовали, когда их дед Нумитор, царь Альбы Лонги, позволил им основать город под холмом Палатином, где их нашел и взрастил Фавстул, в месте, которое освятил Эвандр из Аркадии. После жертвоприношения, массового забоя коз и радостного пиршества с обильными возлияниями, юноши, одетые в шкуры жертв, бегали вокруг и в шутку стегали ремнями всех встречных. В память об этом веселом обычае был учрежден ежегодный праздник. Квинт Фабий постановил устраивать в июльские иды смотр всадников, одетых в пурпурные плащи. Он же, будучи цензором, вместе с Публием Децием, чтобы положить конец распрям и чтобы чернь не захватила в свои руки проведение выборов, разделил все население по четырем трибам и назвал их городскими. За этот акт примирения он, хотя и так был прославлен военными победами, получил прозвище Максим.[119]
3. Предисловие Похвальна скромность народа, который без промедления обрекал себя на тяготы и опасности воинской службы, так что военачальникам не было необходимости приводить к присяге представителей неимущих слоев, которым, в силу их чрезмерной бедности, не доверяли в руки оружие.[120]
3.1. Однако этот обычай, хотя и долго сохранялся, был нарушен Гаем Марием, который привлек неимущие слои к службе в армии. Человек, достойный в других отношениях, он не был большим приверженцем старины, считая себя представителем нового поколения. Он понимал, что если пренебрежение неимущими в армии и дальше будет усиливаться, то всякий зловредный толкователь доблестей наверняка назовет его «императором черни». Поэтому он и привлек в римское войско это досадное сословие, чтобы о нем забыли и чтобы такое клеймо не запятнало его собственную славу.[121]
⠀⠀ ⠀⠀
Поделиться книгой: