Операция "Берег"

Лейтенант Терсков дотягивается подошвой валенка до плеча мехвода — толчок — «тридцатьчетверка» послушно берет правее. Теперь траншея очевидна — тянется бело-черной прорезью, уходит уступом влево. Бьет пулемет стрелка-радиста, кого-то видит Миха, это не связь, с этим у него получше. А танк ерзает, слегка вертясь, обрушивая и зарывая траншею со всем, что там есть или нет…

Толчок валенка в невидимое правое плечо мехвода, «154»-й послушно поворачивает правее. Молодец сержант. Нет, ТПУ работает, но голосом командовать дольше, и валенок понятнее, он без шипения и треска…

Невысокая ограда, за ней… согнутые, серые фигуры… «фауст» в руках или показалось? Да хрен ли там…

Пинок и крик «Короткая!» дублируют команду…

…Очень близко фрицы, орудие до упора «в минус», не достать… Выстрел, и вспышка, кажется, опережает нажатие педали спуска, разлетаются камни ограды и еще что-то…

— Оскол-аряжая! — орет лейтенант Терсков, в спешке захлебываясь почти до невнятности. — Перед!

Его понимают… лязгает, приняв следующий 76-миллиметровый осколочно-фугасный, пушечный замок, танк дергается, рвет напрямую в пробоину ограды, влетает, сшибая камни…

Экипаж сборный, недавний, но опытный. Командир не особо помнит имена заряжающего и мехвода — они из третьей роты. Хорошо знаком лишь Миха-радист, с ним уже довелось гореть. Ничего, опыт у парней есть, у лейтенанта Терскова — тоже.

Олегу Николаевичу Терскову — исполняющему обязанности командира взвода — девятнадцать лет. Ташкентское танковое училище[5], орден «Красной звезды», на фронте с ноября. Много это или мало — да хрен его знает. «154» — третья машина, одну спалили, другую сдали в капитальный ремонт. Экипажи тоже в ремонт — в госпитальный. Убитых в экипажах Терскова нет — считается удачливым командиром. Но это как смотреть — двадцать дней на должности комвзвода, и где тот взвод…

— Поворот… давай, давай! — подошва валенка колотит по плечу мехвода, как будто это может ускорить дело.

«154»-й крутит башней: вон тянется насыпь — не иначе дорога, та, к которой приказано выйти. На ней машины… одна вроде брошена, вторая набирает ход, тикать удумали фрицы.

Такова танковая судьба — чаще всего громкую броневую машину видят все, а в ней сидят подслеповатые тугодумы…

Ничего — снаряд догонит.

Осколочно-фугасный входит в корму здоровенного грузовика, прямо под тент. Всего шесть кэ-гэ масса снаряда. Вспышка — слетает и катится по дороге кабина, взмахивая горящими «крыльями», слетает брезентовый тент, чуть раньше разлетелись остатки… ну, людей, наверное. Живые и несдавшиеся немцы — враги и фашисты, мертвые — уже люди, так, а?

— Вперед-аряжай!

«Тридцатьчетверка», слегка оскальзываясь гусеницами, взлетает на дорогу. Мехвод доворачивает — танк цепляет и опрокидывает стоящий грузовик. Это напрасно, брошена машина — видно, что дверцы распахнуты. Можно было бы ее в трофеи, бригаде бы пригодилась… хотя хрен его…

— Разворот!

«154»-й крутится на мостовой, оба пулемета строчат — куда бьет Миха, неизвестно, а командир лупит из курсового по скоплению на дороге: там машина, еще что-то… вроде легковая лоханка, повозки… рвется прочь из непонятной темной массы, брыкается раненая лошадь.… Эх, жалко лошадок…

Выстрел… попадание вроде и не сметает массу с дороги, наоборот — после разрыва там что-то взгромождается, торчком встает…

— Впереаряжай!

Нельзя на дороге торчать — есть такое чувство. Вообще нельзя стоять, на дороге и совсем уж…

Это не мысли, это хрен его… вспышки чувств, «инстинкт», как говорил Семен Захарыч, умнейший был учитель географии…

«Тридцатьчетверка» скатывается с насыпи, проламывает заросли, приостанавливается, крутя башней — ствол орудия раздвигает сломанные голые ветви.

— Миха, дай связь, — с угрозой бормочет лейтенант Терсков, не отрываясь от наблюдения.

— Так это… не отвечают. Может, с антенной что?

— Во-во, непременно с ней, — рычит командир. — Я тебе ту антенну сейчас знаешь куда пристрою…. Вызывай! А вообще нашу «махру» видел кто?

— Когда к усадьбе подходили, видел, — сказал заряжающий. — Вроде шкандыбали за нами, не особо ложились. Но у меня вид… сами знаете.

— Ну, впереди наших точно не было, — нервно хохотнул мехвод. — Только фрицы. — Лейтенант, ты когда в гущу на шоссе врезал, ох и разлетелись! Ляжка лошадиная прям к нам усвистела, я думал, копытом по люку звезданет. Жирная такая…

— Голодный, что ли? Колбасу же перед атакой жрали, — пробормотал Олег. — Сержант, бери автомат, выглянем.

Люк открывать не очень хотелось. Понятно, нужно обстановку прояснить, но…

Лейтенант Терсков расстегнул танкошлем, приподнял одно ухо теплого и глушащего внешний мир головного убора, уперся в крышку незапертого люка…

Окончательно стемнело. В отдалении на дороге горела машина, слепила глаза. В усадьбе и за ней шел бой — строчили там довольно густо, бахнуло орудие.

— Это не наше, не танк, — прошептал заряжающий, высунувший из люка лишь нос и ствол автомата.

Олег подумал, что сержант и носом похож на ППШ — вздернутый и крупный носяра, вроде как даже с «мушкой».

— Понятно, что не танк — пробормотал лейтенант, пытаясь разгадать, разложить на составляющие звуки близкого боя. Мешали крики с дороги — надрывные, воющие. Вот хрен бы их… ну, кричат раненые, чего им не кричать. Но отвлекает…

По усадьбе ударил миномет, засвистело, казалось, прямо над танком, негромко лопнула мина, вторая…

— Немцы кидают? Значит, зашла наша «махра», зацепилась?

— Да кто же его знает, — прошептал заряжающий. — Фриц сейчас тоже того… запутавшийся. Нельзя на его мнение полагаться.

Олег сдвинул танкошлем посильнее, повернулся левым ухом — когда сидишь слева от орудия, слух глушится и малость односторонним становится. Собственно, особой ясности не прибавилось — стрелковый бой, артиллерия слегка участвует, минометы. Но где-кто, да на какой дистанции — хрен его…

— Товарищ лейтенант, давай возвращаться к батальону? Оно же такая ситуация… — осторожно предложил сержант.

Олег с чувством сплюнул вниз, в кусты.

Пробиться обратно к своим было бы логичным. Задачу выполнили, к дороге прошли. Но как ее удержишь одной машиной и без пехоты? Тьмища — глаз выколи. Подберутся и сожгут ни за что. С другой стороны, а как к своим теперь пройдешь? Слева от усадьбы проскочить — так где-то там два танка взвода и осталось.

Звякнуло по поднятым люкам и по башне — осознали танкисты, что это бьют из автомата, видимо, с близи, уже упав в боевой отделение. Что-то хлопнуло-взорвалось на корме.

— Вперед и левее! — заорал Олег, разворачивая башню.

Заряжающий захлопывал люки. «154» бабахнул в сторону предполагаемых автоматчиков из орудия, застрекотал пулеметом.… Взревев двигателем, уже выламывались из кустов, впереди маячила боковая ограда усадьбы. Никаких мыслей у лейтенанта Терскова уже не было — практически бессилен танк против близкой и невидимой пехоты, тут только драпать, ну, точнее, отходить под защиту своей «махры»…

— Осколочряжая!

Пробили корпусом и гусеницами ограду, лупил пулемет стрелка-радиста. Олег вращал башню, пытаясь нащупать немцев. Да тут хоть стволом орудия фрица нащупывай — сплошная тьма и редкие вспышки. По броне опасно барабанило… да где же они, суки, сидят⁈

Невнятно заорал мехвод, танк взял левее, качнулись, угодив гусеницей в ровик, что-то подмяли. Минометная позиция, что ли? Метнулись смутные фигуры в белом в стороны, снова застрочил стрелок-радист. «154»-й задрал нос, взбираясь на неведомую горку. Ой, нехорошо…

Удар был жесток. Сверкнуло прямо в глаза, Олег ударился лбом о прицел, танкошлем выручил, но в глазах после вспышки потемнело. Лейтенант ощупью развернул башню, дернул оба спуска — грохот пушки заглушил вибрацию пулемета. Не попасть, так хоть пугануть…

…Тишина, только звон в ушах. Мотор заглох, пулемет заглох, что-то звякает, и тянет дымом.

— Заводи! Заряжающий, диск!

Лязгнул снимаемый с ДТ[6] опустевший диск, глухо кричал мехвод:

— Ленивец, они…

Олег осознал, что орут в голос — ТПУ не работает, кажется, тангента вылетела. В башке малость прояснилось, в прицеле белела истоптанная земля, правее стена строения. Вот нахрена немцам столько амбаров?

— Заводи!

Гулко кашлянул, завелся двигатель. Хорошо! Потеряли гусеницу или нет, непонятно, но хоть крутануться, выпрямить машину. Сейчас в прицеле, считай, одна земля, почти клюнул орудием землю «154»-й…

Сверкнуло…

* * *

Очнулся оттого, что из носа капало. Полная тишина, холод… ляжки прямо как деревянные, даже под мышками ледяно. Лейтенант Терсков попробовал шевельнуться — нет, окоченение ограниченное, не совсем трупное, и голова болит как у живого. Оказалось, лежал грудью на казеннике орудия. Затвор открыт. Неправильно это. Собственно, и тишина — тоже неправильно. Оглушило? Холод, да…

Люк открыт… это у мехвода, по ногам сквозит, даже сквозь валенки чуется. Заряжающего нет…

Олег сполз с сиденья, привычно опираясь о замок, присел. В распахнутый люк механика сочился слабый отсвет. Горим? Нет, свет холодный, скорее от снега, и дым в танке уже холодный. Горели, но погасли? Может, немцы рядом? А может уже были? За убитого приняли? Вот — кажется, и второй, совсем нижний, аварийный люк открыт, оттуда тоже дует. Лейтенант Терсков, тихо мыча от боли — голова по-прежнему мучительно болела — пролез к укладке правого борта, пошарил — автомата на месте не было. Тьфу, черт, заряжающий снимал же ППШ…

Сдернули они… драпанул экипаж, бросил командира.

Олег постоял, согнувшись и покачиваясь, лицо было влажным от теплого пота, даже в рот затекало. Голову себе прямо хоть напрочь откручивай — так болит. И стоять тяжело, под ногами пулеметные диски — сорвало боеукладку. Видимо, в борт саданули…

Лейтенант Терсков понял, что сидит. Голова ничего не соображала — у нее сейчас одно дело имелось — болеть. Хорошо хоть двигаться не надо, а то бы вообще хоть вой. Нет, выть нельзя — немцы где-то рядом. Гранаты есть, пулеметы есть, люки задраить… надо что-то делать.

Облизнув влажные губы, Олег глубже вдохнул полный гари воздух, потянулся к пулемету. Наткнулся на спину — Миха скорчился на своем сидении. А, сюда и прилетело.… Отодвинув неестественно откинутую голову стрелка-радиста — похоже, шею перебило — лейтенант дотянулся до пулемета. Снять нужно, сменить диск и выходить. До своих не так далеко. В танке сидеть — тухлое дело. И плохо, что совсем оглох лейтенант. Но шанс есть, есть…

Не снимался пулемет. Тело Михи мешало, скользкие пальцы не слушались лейтенанта, а главное — башка не соображала. Нет, не совладать…

Олег отер руки сначала о ватник стрелка-радиста — оказалось, тоже скользкий. Потом о свои стеганые штаны. Двинулся к нижнему люку, присел, пришлось замереть, поскольку голова перевешивала, словно тоже шею перервало. Из близкого люка мехвода дуло зверски, лицо вымораживало, словно в тундре какой замер «154»-й. А в ушах по-прежнему плотная вата — ни звука. И мысли такие же ватные. Смотришь в упор, а не видишь. Лейтенант Терсков, глядя на открытый нижний люк, гадал, как его сразу не увидел. Значит, мехвод через свой выход тиканул, а заряжающий поосторожничал, через нижний выполз. Повозился, открыть люк не так просто. Так горел танк или заранее экипаж деру дал? Олег переложил «наган» из кобуры за пазуху телогрейки, мыча от головной боли, сунулся в тесный нижний люк. Имелась немалая вероятность, что танк сидит «пузом» на земле, и кроме холода никто низом выйти-войти не мог.… Нет, пустота, даже некоторый простор — прямо над ровиком каким-то встали, что ли?

Протиснулся лейтенант, в глазах потемнело, вывернул непослушное тело, оказался на земле, и тут уперся во что-то грудью. Сосредоточил взгляд — вот… винтовочный ствол. Уперся и не пускает. Удивительно везучая эта усадьба, хрен бы ее.… Это чего, плен, что ли?

Вроде не немец. Винтовкой не пускал свой пехотинец — судя по смутной и грязной морде, пожилой, из второстепенных и нестроевых мобилизационных запасов страны. Но пихает стволом довольно крепко. Что-то сказал, сверкнув стальными зубами. Откатился — неожиданно шустро в тесноте под днищем, развернул «трехлинейку» высунул меж катков, приложился… выстрел, отработал затвором, второй раз пальнул.… Бросив винтовку, перекатился серой колбасой — только полы шинели плеснули. Замер у кормы… э, там вторая винтовка. Приложился… раз, второй, третий… затвор щелкает как полуавтомат, гильзы только порх-порх…

Олег осознал, что выстрелы вполне слышит… словно паровоз к станции подкатывает, первый «бах!» намеком, потом громче, громче… сейчас гудок даст…

Точно… навалилась приглушенная стрельба, щелчки по броне. Бой… вот прямо здесь. Лейтенант Терсков потянул из-за пазухи «наган», тот не поддавался, цеплялся курком. Что за оружие… нормальные офицеры давно уж «вальтеры» или «парабелы» носят, а кто-то так и погибнет с устарелым револьвером выпуска 1928 года… Ладно, может и обойдется, все же пехота наша здесь. Пусть и не слишком гвардейского и механизированного вида…

Пока Олег укрощал «наган», пехотный дедок вновь оказался у первой винтовки, бабахнул, принялся заряжать. Получалось быстро, ничего так мужика в запасном полку натренировали. Дед обернулся, что-то гаркнул, сверкнув стальным блеском зубов.

— А? — лейтенант Терсков вроде и слышал, но доходило не быстро.

Пехотинец сказал краткое, определенно матерное, дважды стрельнул и пополз к другой винтовке. У Олега имелось время сообразить, что сказали и какой в том смысл.

— Кто подходит? Немцы? А наши? Ты чего, один здесь?

Дед опустошил-расстрелял магазин, принялся набивать заново, заодно пояснил обстановку.

Нет, так с офицерами не разговаривают. Понятно, лейтенант Терсков к данному стрелковому подразделению прямого отношения не имеет, зато носит звезды на погонах. Наглеть не надо. Это что за формулировка: «на 3-м Белорусском бойцов дохера, а здесь один дурной, да другой тупой-контуженный. Брось шпалер, винтарь бери…»? Щас прямо, немедля начнем личное оружие разбрасывать.

Впрочем, пехотинец настаивать не собирался, вроде как недосуг ему, опираясь на локти, сунулся между катков по другую сторону. Пальнул… Кто-то закричал совсем рядом с танком, с другой стороны рванула граната, осколок залетел под днище, черкнул, оставил блесткую царапину рядом со шлемофоном лейтенанта Терскова.

Да, вот это кстати. На хрен, на хрен…

— Щас я! — предупредил Олег, протискиваясь назад во тьму танка.

Укладку завалило сбитыми дисками, но сама она никуда не делась. Нетронутая, как положено по штату — ровно двадцать пять Ф-1…

Лейтенант Терсков сдергивал кольца, вышвыривал гранаты в башенные люки. Тут как раз особой работы мысли не требовалось — наработано упражнение до автоматизма, в училище им здорово измучили. Опасный бросок, если зацепишь что и «лимонка» обратно свалится, пиши пропало. Но чего ей — гранате — не туда валиться, если человек метать «лимонки» вполне умеет. Вон — пехота как мгновенно винтовки заряжает, мы хуже, что ли? Кстати, у деда одна винтовка немецкая — затрофеил, стало быть. Значит, немцы совсем рядом.

Осмысливая эту — в общем-то, очевидную — тактическую догадку, Олег зашвырнул десятую гранату — легли, вроде, хорошо, как метил — веером. Добавим по курсу… очередная «лимонка» улетела в люк мехвода, лейтенант задраил люк — с немцев станется тем же ответить, странно, что еще не зашвырнули гранату, наверное, думали, что кончился «154»-й. Щелкнули по броне осколки замыкающей гранаты. Лейтенант Терсков прислушался: вроде как утихла близкая стрельба. И вообще как-то теплее и уютнее стало с закрытыми люками. Вот Миха только.… А дед-то жив? Надо было ему пояснить насчет гранат…

Снизу стукнули:

— Эй, живой, танкист?

— Вроде. Что там?

— Отползли германцы. Ты вылезай, у них там танк. Вернется, засадит издали, как ответработник[7] той банщице.

— Сейчас вылезу.

Спаренный пулемет снимать не хотелось — толку от него куда больше чем от нижнего. Но если «154»-расстреляют, всё вооружение пропадет понапрасну.

Руки уже подсохли, шмыгая носом, Олег возился с пулеметом. Ковыряться пришлось почти ощупью — аварийное освещение не включалось, подвешенный к проводке карманный фонарик светил едва-едва, не батареи, а хрен его знает…. И на руках опять кровь откуда-то, опять скользят.

Лейтенант Терсков нащупал два вроде бы неповрежденных диска, начал спускать в нижний люк увесистые «блины».

— Эй, дед, принять можешь?

— Давай…

Олег передал пулемет, сошки, принялся за гранаты…

— У вас там что, полный ящик бомб? — удивились снизу.

— Не, уже пол-ящика. Ты убери, а то я щас прямо на них…

Нижний плацдарм оказался подготовлен, лейтенант выбрался, подвинул к краю люка еще пару дисков, но доставать не стал — не ровен час, забьются землей.