Ртуть

Еще один прыжок. Еще один ошеломляющий взрыв боли. Я рассчитывала траекторию насколько возможно, каждый раз стараясь попасть в наименее поврежденный участок стены. Наконец, оказавшись достаточно высоко над улицами Обители, я позволила себе роскошь на мгновение собраться с мыслями. Если я переодену перчатку на другую руку, не уроню ли я ее? И что еще важнее, смогу ли я удержаться на слабой руке, пока буду делать это? Было слишком много переменных, которые нужно было рассчитать, и недостаточно времени, чтобы это сделать.

— Как, по-твоему, ты переберешься на другую сторону, малышка?

Малышка? Ха! Наглый ублюдок. Его крики стали тише. Я была на высоте пятидесяти футов — достаточно близко, чтобы видеть верхний край стены. И достаточно далеко от улицы, чтобы на моей шее выступили капельки холодного пота, когда я посмотрела вниз.

Страж был прав. Спуск со стены был бы не менее опасным, чем подъем, но мальчик для битья Бессмертной королевы родился в хорошем доме. Он вырос в Обители. Его родители не запирали дверь на ночь. Этот мужчина даже не помышлял о том, чтобы попытаться взобраться на стены, защищавшие его от неблагодарного, заразного сброда с другой стороны. Я провела половину своей жизни, карабкаясь по ним, проскальзывая из одного округа в другой, находя пути туда, где мне не следовало быть.

Я была хороша в этом.

Более того, это было весело.

Я преодолела оставшуюся часть подъема менее чем за две минуты. Перчатка врезалась в крошечную песчаную дюну, присыпавшую вершину стены. Когда я перебралась через выступ, частицы кварца в песке начали дрожать, зависая в воздухе в миллиметре над песчаником, и золото ожило.

Я замерла, дыхание перехватило, застигнутое врасплох необычным зрелищем.

Нет. Не здесь. Не сейчас…

Перчатка шептала, быстро вибрируя, когда я подтянулась, чтобы усесться на стену. Частицы кварца поднимались все выше, выше, выше.

Она видит нас.

Она чувствует нас.

Она видит нас.

Она чувствует нас.

Она…

Я хлопнула рукой по перчатке, и украденный кусок доспехов затих. Сверкающие частицы кварца упали обратно в песок.

— Я найду тебя, девочка! Клянусь! Бросай перчатку или наживешь себе врага на всю жизнь!

Наконец-то в голосе стража послышались нотки паники. Тяжесть ситуации дошла до него. Я не собиралась разбиваться насмерть. Не собиралась и случайно ронять доспех, который он с отвращением бросил на землю, как только понял, что прикоснулся к чумной крысе.

Я ускользнула сквозь его голые пальцы, и он ничего не мог с этим поделать, кроме как выкрикивать угрозы призраку в небе. Потому что я уже исчезла. Идиот, оставшийся внизу, был бы не первым врагом, которого я нажила в лице одного из людей Мадры, но я больше не думала о нем. Меня гораздо больше волновали те невероятные вещи, которые я собиралась выковать с помощью его впечатляющей перчатки.

Но сначала я собиралась переплавить эту славную вещь.

ГЛАВА 2.

СТЕКЛОДУВ

— Нет. Ни в коем случае. Не здесь. Не в моей печи.

Элрой уставился на меня так, словно я была четырехглавым змеем, и он не знал, какая из моих голов поразит его первой. Я расстраивала старика миллион раз, миллионом разных способов, но этот неодобрительный взгляд был для меня чем-то новым. На его лице отразились в равной степени разочарование и страх, и на мгновение я усомнилась в своем решении принести золото в мастерскую.

Хотя куда еще я могла его отнести? Чердак над таверной, где мы с Хейденом спали последние шесть недель, кишел тараканами и вонял хуже, чем барсучья нора. Мы нашли путь в «Мираж» через поврежденную секцию в треснувшей шиферной крыше. Мы тихо забрались туда, чтобы поспать среди сгнивших, давно забытых ящиков из-под вина и изъеденных молью стопок тяжелой, сложенной парусины, и до сих пор нас никто не обнаружил. Но мы с братом не были дураками. Это был лишь вопрос времени, когда владельцы таверны найдут нас и выселят со своего чердака в мгновение ока. Нам не дадут времени собрать наши пожитки. Хотя и не было никаких вещей, кроме одежды, которая была уже одета на нас. Прятать там перчатку было бы глупо. Мастерская Элроя была единственным местом, куда я могла ее отнести. Несмотря ни на что, мне нужно было воспользоваться печью. У меня не было выбора. Если я не переплавлю металл и не сделаю из него что-нибудь другое — очень быстро, проклятые боги, — перчатка станет жерновом на моей шее, который в конечном итоге приведет к пыткам и смерти.

— Достаточно того, что час назад мне пришлось сказать Джаррису Уэйду, что тебя здесь нет. Он был в ярости. Сказал, что ты нарушила какое-то торговое соглашение с ним. Но потом ты появляешься здесь с этой штукой. О чем, черт возьми, ты думала? — Отчаяние, прозвучавшее в голосе Элроя, заставило меня пожалеть о том, что я показала ему эту вещь. — Зачем ты вообще ее взяла? Из-за тебя теперь гадюки Мадры прочешут это место мелким гребнем. Когда они найдут тебя, то сдерут кожу с твоих костей на площади в назидание другим. И Хейдену тоже. А я? Я? Даже если они поверят, что я не имею к этому никакого отношения, они лишат меня рук за то, что я позволил этой гадости оказаться под моей крышей. Как я, по-твоему, буду зарабатывать на жизнь, если у меня не будет рук, глупая, глупая девчонка?

Элрой занимался стеклом. Благодаря обилию песка под рукой он посвятил свою жизнь тому, чтобы стать лучшим стеклодувом и стекольщиком во всем Зилварене. Однако, только жители Обители были достаточно богаты, чтобы позволить себе окна. А в Третьем округе жили люди, которым нужны были другие предметы, которые можно было отлить в печи. Когда-то Элрой делал нелегальное оружие для повстанческих банд, сражавшихся за свержение Мадры. Мечи с грубыми краями, сделанные из обломков железа, но в основном ножи. Клинки были короче и требовали меньше стали. Даже если переплавленный металл был худшего качества, его все равно можно было заточить до остроты, достаточной для того, чтобы отправить человека на тот свет. Но шли годы, и жизнь повстанцев становилась все более невыносимой.

Найти свежую пищу было невозможно. На улицах дети выцарапывали друг другу глаза за корку черствого хлеба. Единственным способом выжить в Третьем округе был бартер и торговля… или нашептывание секретов о своих соседях на ухо стражу. Если ты не был мертв или при смерти, значит ты был голоден, а голодающий мог сказать что угодно, чтобы заглушить боль в пустом животе. После того, как Элрой стал слишком часто оказываться в опасной близости от разоблачения, он заявил, что больше не будет выковывать свои похожие на иглы клинки, и запретил мне использовать его печи для этих целей. Мы должны были стать стеклодувами, и не более того.

— Я ошеломлен. Ошеломлен. Я просто… я даже не могу понять… — Старик в недоумении покачал головой. — Я даже не могу понять, о чем ты думала. Ты хоть понимаешь, какую беду навлекла на наши головы?

Когда я была маленькой, Элрой казался мне настоящим гигантом. Он был легендой даже среди самых опасных преступников Третьего округа. Он был высоким, широкоплечим, мышцы его спины натягивали пропитанную потом рубашку. Он был силой природы. Каменным столбом, высеченным в горе. Непоколебимым. Несокрушимым. Только недавно я начала понимать, что он был влюблен в мою мать. После ее убийства, постепенно, кусочек за кусочком, я наблюдала, как он увядал, становясь все меньше похожим на самого себя. Становился тенью. Сейчас мужчина, стоящий передо мной, был едва узнаваем.

Его мозолистая рука дрожала, когда он указывал на полированный металл, сверкающий, как грех, на столе, между нами.

— Ты отнесешь его обратно, вот что ты сделаешь, Саэрис.

Я рассмеялась.

— Забытые боги и все четыре гребаных ветра знают, что я этого не сделаю. Не после того, через что я прошла, чтобы заполучить его. Я чуть не сломала свою чертову шею…

— Я сам сломаю тебе шею, если эта штука не исчезнет отсюда в ближайшие пятнадцать минут.

— Ты думаешь, я просто подойду к посту стражей и отдам ее…

— Не неси чушь. Боги, почему ты должна быть такой идиоткой? Заберись на стену и брось обратно в Обитель, как только Близнецы зайдут. Кто-нибудь из этих безродных ублюдков найдет ее и без раздумий вернет стражам. Они даже не поймут, сколько стоит эта проклятая вещь.

Стиснув зубы, я скрестила руки на груди, стараясь не обращать внимания на то, как ребра выпирают под тканью рубашки. Моя кожа покрылась потом. Я теряла влагу, с которой не могла позволить себе расстаться. Я оставила свой запас воды спрятанным за стеной на чердаке «Миража», — я не могла рисковать, что кто-то попытается наброситься на меня из-за нее, пока я буду обшаривать карманы, — а в мастерской, как обычно, было адски жарко.

Я не могла сосчитать, сколько раз теряла сознание от духоты. Я не представляла, как Элрой здесь выживает. На мгновение я прониклась к нему уважением, которого он заслуживал, и обдумала его требование. А потом я стала фантазировать о том, какими могут быть ощущения от прохладного южного бриза, и о восхитительной тяжести полного желудка, и о блаженной мягкости пуховой постели, и о будущем Хейдена, и моя привязанность к человеку, который когда-то любил мою мать, отошла на второй план.

— Я не могу сделать то, о чем ты меня просишь.

— Саэрис!

— Я не могу. Я просто не могу. Ты знаешь, что мы не можем продолжать в том же духе…

— Я знаю, что бороться за выживание здесь лучше, чем истекать кровью на гребаном песке! Ты этого хочешь? Умереть на улице на глазах у Хейдена? Чтобы твое тело, как тело твоей матери, сгнило в сточной канаве и его склевали вороны?

— ДА! Да, конечно, это то, чего я хочу! — Я ударила кулаком по столу, и перчатка подпрыгнула, а по стенам рассыпался каскад отблесков. — Да, я хочу умереть и разрушить жизнь Хейдена. Твою жизнь. Я хочу, чтобы из моей смерти устроили представление. Я хочу, чтобы все в округе знали меня как ученицу стеклодува, которая была настолько глупа, что украла у стража Мадры и была казнена за это. Именно этого я и хочу!

Я никогда раньше не разговаривала так с Элроем. Никогда. Но он переживал потерю за потерей от рук городских стражей. Людей, которых он любил, вытаскивали из постели и казнили без суда и следствия. Его родной брат умер незадолго до моего рождения, умер от голода в особенно тяжелый год, потому что Мадра не переправляла продовольствие из Обители в другие районы города. Богатейшие подданные королевы продолжали устраивать пышные вечеринки, угощались экзотическими блюдами, привезенными с пастбищ далеко за пределами Хэланда, пили дорогие редкие вина и виски, а жители Зилварена в это время умирали на улицах от голода. Элрой был свидетелем всего этого. Даже сейчас он сам едва выживал от недели к неделе. Если стражи не стучали в его дверь, проверяя, не изготавливает ли он оружие, то они выбивали ее, охотясь за мифическими магами, которых даже не существовало. А он позволял всему этому происходить. Просто сидел и ничего не делал.

Он сдался. И ни одна часть меня не могла с этим смириться.

Густые брови Элроя, подернутые сединой, нахмурились, глаза потемнели. Он уже собирался разразиться очередной тирадой о том, что нужно держаться подальше от стражей, не привлекать к себе внимания, что обмануть смерть здесь — это ежедневное чудо, за которое он благодарит создателей каждую ночь, прежде чем отрубиться на своей дерьмовой кровати. Но он видел, что внутри меня кипит огонь, готовый вот-вот вырваться из-под контроля, и в кои-то веки это заставило его промолчать.

— Ты знаешь, я боролся. Правда, я боролся так же, как ты хочешь бороться сейчас. Я отдал все, что у меня было, пожертвовал всем, что мне было дорого, но этот город — зверь, который питается страданиями, болью и смертью, и он никогда не насытится. Мы можем бросать жертвы ему в глотку, пока никого из нас не останется, и мы ничего не изменим, Саэрис. Люди будут страдать. Люди будут умирать. Мадра правит этим городом уже тысячу лет. Она будет жить так, как жила всегда, а зверь будет продолжать питаться и требовать большего. Этот цикл будет продолжаться вечно, пока песок не поглотит это проклятое место и от нас не останется ничего, кроме призраков и пыли. И что тогда?

— И тогда останутся люди, которые боролись за что-то лучшее, и люди, которые сдались и смирились, — выплюнула я. Схватив перчатку, я бросилась вон из мастерской, но в Элрое еще оставалось что-то от его прошлого. Он поймал меня за руку и удержал на достаточное время, чтобы заглянуть в глаза.

Он умоляюще произнес.

— Что, если они выследят тебя и поймут, на что ты способна? То, как ты можешь воздействовать на металл…

— Это просто трюк, Элрой. Не более того. Это ничего не значит. — Я понимала, что лгу. Это действительно что-то значило. Иногда вокруг меня тряслись предметы, сделанные из железа, олова или золота. Однажды мне удалось сдвинуть один из кинжалов Элроя, не прикасаясь к нему, и он начал вращаться на обеденном столе моей матери, балансируя на своей крестовине. Но что с того? Я встретила его полный отчаяния взгляд. — Если они меня выследят, то убьют по множеству других причин, а не по этой.

Он хмыкнул.

— Я прошу не за тебя. И даже не за себя. Я прошу за Хейдена. Он еще не такой, как мы. Парень все еще смеется. Я лишь хочу, чтобы он сохранил эту невинность подольше. Что с ним станет, если увидит, как вешают его сестру?

Я вырвала руку, моя челюсть сжималась, тысяча холодных, грубых оскорблений лезли одно на другое, соревнуясь, какое первым сорвется с моих губ. Но к тому времени, как я заговорила, гнев улетучился.

— Ему двадцать лет, Эл. Рано или поздно ему придется столкнуться с реальностью. И я делаю это ради него. Все, что я делаю, я делаю для него.

Элрой больше не пытался остановить меня.

В чем-то мы с Хейденом были похожи. Например, ростом. Мы оба были высокими, долговязыми существами. У нас было одинаковое чувство юмора, и мы были чемпионами по затаиванию обид. Мы оба обожали кисловато-соленый вкус маринованных пескарей, которых время от времени привозили с побережья торговцы на лодках. Но кроме общих черт характера и того факта, что мы возвышались над большинством людей в переполненном помещении, в нас не было ничего похожего. Я была темноволосой, а он был светлым. Его волосы были вьющимися до состояния хаоса, и их было очень много. Его глаза были насыщенного, почти янтарного цвета и несли в себе ту мягкость, которой не было в моих голубых глазах. Ямочка на подбородке досталась ему от нашего покойного отца, а гордый прямой нос — от нашей покойной матери. Она называла его своим летним ребенком. Она никогда не видела снега, но именно им я была для нее — ледяной бурей. Отстраненной. Холодной. Резкой.

Поиски Хейдена не заняли много времени. Неприятности преследовали его по пятам, а я была экспертом в их поиске, так что не было ничего удивительного в том, что я чуть не споткнулась о него, распростертого на песке перед «Домом Калы» и истекающего кровью. «Дом Калы» был одним из немногих мест в округе, где еду и питье обменивали на товары, а не на деньги. Авантюрист с пустыми карманами и животом мог даже сыграть на деньги с кем-нибудь из сомнительных типов таверны, если был достаточно смел или глуп. А поскольку у нас никогда не было ни денег, ни товаров на обмен, а Хейден был возмутительно искусным карточным шулером, уступая в Зилварене, пожалуй, только мне, то было вполне логично, что он оказался здесь, пытаясь выиграть у кого-нибудь кувшин пива.

Обжигающе горячие порывы ветра с песком обдували Хейдена, песчинки собирались в маленькие лужицы на сбившейся ткани его рубашки, на которой все еще оставались отпечатки рук того, кто схватил и вышвырнул его задницу из «Дома Калы». Мимо проходила развязная компания гуляк, натянувшая на лица шарфы от Близнецов и песка, и они перешагнули через него, не удостоив даже взглядом. Молодой человек с разбитой губой и наливающимся синяком под глазом, лежащий в сточной канаве, не был чем-то необычным в этой части города.

Я стояла у ног брата, скрестив руки на груди, и старалась держать сумку с перчаткой, прижатой к боку. Карманники и рвачи не были здесь редкостью. Банда голодных уличных крыс не задумываясь совершит кражу, если будет уверена, что награда того стоит. Я пнула пыльный ботинок Хейдена.

— Опять Кэррион?

Он приоткрыл веко и застонал, увидев меня.

— Опять! Можно подумать… у этого ублюдка есть дела поважнее, чем выбивать из меня дерьмо. — Судя по тому, как он осторожно держался за ребра, несколько из них могли быть сломаны.

Я ткнула его носком ботинка, на этот раз значительно сильнее.

— Можно подумать, ты усвоил урок и избегаешь его.

— Агх! Саэрис! Какого черта? Где твое сочувствие?

— В заднем кармане Кэрриона, рядом с деньгами, которые я дала тебе на покупку воды. — Я подумывала о том, чтобы наставить ему синяков с другой стороны ребер, но он робко улыбнулся мне, и мой гнев угас. Он был таким. Чаще всего он вел себя глупо и беспечно, но долго злиться на него было невозможно. Протянув ему руку, я помогла ему подняться на ноги. После долгого ворчания и жалоб Хейден отряхнул рубашку и брюки и изобразил волчью ухмылку, которая должна была означать, что он избавился от боли в ребрах и чувствует себя прекрасно.

— Знаешь, если ты заплатишь за меня, могу поспорить, что отыграю деньги на воду и красный шарф, который подарил мне Элрой.

— Ха! Продолжай мечтать, приятель. — Я обогнула его и взбежала по ступенькам в таверну. Как всегда, «Кала» была забита до отказа, в ней воняло застарелым потом и жареной козлятиной. Дюжина голов повернулась в мою сторону, когда я вошла, и дюжина пар глаз расширились, увидев, кто только что вошел. Хейден был здесь постоянным посетителем, но я переступала порог таверны только тогда, когда у меня был плохой день. Я приходила сюда, чтобы выпустить пар. Потрахаться. Подраться. Прикрыв загорелыми ладонями рты, здесь шептали обо мне дикое количество возмутительных вещей — что, если я сажусь за барную стойку, то мужчине может либо повезти, либо он будет избит до потери сознания в зависимости от моего настроения.

Но сегодня я не собиралась сидеть за барной стойкой. Вглядываясь в пьяную толпу, я вытянула шею, пытаясь разглядеть проблеск цвета среди грязно-белого, серого и коричневого. Я нашла его. Он сидел за столом в дальнем конце таверны с тремя своими тупоголовыми друзьями, спиной к углу, чтобы не упускать ничего из вида. Кэррион Свифт — самый отъявленный игрок, мошенник и контрабандист во всем городе. А еще он был необычайно хорош в постели — единственный мужчина в Зилварене, который заставлял меня выкрикивать его имя скорее от удовольствия, чем от разочарования. Его огненно-рыжие волосы были сигнальной ракетой в тускло освещенной таверне.

Я направилась прямо к нему, но путь мне быстро преградила измученная женщина лет сорока, размахивающая огромным деревянным половником.

— Нет, — сказала она.

— Извини, Бринн, но он поклялся, что оставит его в покое. Что мне, по-твоему, делать, просто спустить ему это с рук?

У Бринн была фамилия, но никто ее не знал. Когда ее спрашивали, она отвечала, что забыла ее в детстве и больше никогда не пыталась выяснить. Она говорила, что по фамилии легче найти человека, и была права. Как владелицу «Дома Калы», многие пытались называть ее Калой, полагая, что она назвала это место в свою честь, но она огрызалась и показывала им зубы. Там, откуда она родом, Кала означало «похороны», а Бринн не нравилось, когда ее сравнивали со смертью.

— Для меня не имеет значения, сойдет ему это с рук или нет. — Она бросила злобный взгляд на Хейдена, который с понурым видом вернулся в таверну следом за мной. — Он знает, что Кэррион жульничает, и мне не нужно, чтобы здесь разгорелась еще одна драка. Не сегодня. Мне уже придется чинить два стула, благодаря этой свинье и твоему брату-идиоту…

— Я не идиот! — возразил Хейден.

— Ты идиот, — настаивала Бринн. — И у тебя запрет на двадцать четыре часа. Возвращайся на улицу. Если твоя сестра заплатит, я попрошу кого-нибудь принести тебе кружку эля на крыльцо.

— Я ни за что не буду платить.

У Хейдена хватило наглости выглядеть разочарованным.

— Ну, без этого шарфа я не уйду, — сказал он. — К тому времени, как я вернусь домой, мои легкие уже будут кровоточить.

— Тогда задержи дыхание. Иди. Убирайся отсюда. — Бринн угрожающе махнула половником в сторону Хейдена, и мой брат побледнел. Он смотрел на огромную ложку так, словно уже видел ее в действии и прекрасно знал, на что она способна. Я бы не удивилась, если бы Бринн поставила ему синяк под глазом, а не Кэррион.

— Я принесу твой шарф. Иди и жди меня снаружи, — сказала я ему.

— Без применения силы, — предупредила Бринн. Она махнула половником в мою сторону, но на меня это не произвело должного эффекта, и она это знала. Оружие должно быть гораздо более блестящим и острым, чтобы заставить меня моргнуть. Она опустила половник, решив действовать мягче. — Я серьезно, Саэрис. Пожалуйста. Сохраняй спокойствие, хотя бы ради меня. Я уже на пределе, а еще нет и восьми.

— Даю слово. Я не буду ломать мебель. Я получу то, за чем пришла, и уйду раньше, чем ты успеешь оглянуться.

— Я рассчитываю на тебя. — Очевидно, Бринн не надеялась, что я сдержу свое слово, но все равно вздохнула и отошла в сторону. Хейден бросил на меня взгляд, умоляющий поручиться за него — ему всегда приходилось просить, — но я знала, что лучше не поддаваться на эти страдающие взгляды.

— На улицу. Сейчас же. Держи это. Не выпускай из виду. — Я пихнула свою сумку ему в грудь, и испытала легкий спазм паники, когда он взял ее. Одно дело — бродить по округу с огромным куском золота, который просто лежит на дне сумки. Совсем другое дело — стоять перед Кэррионом Свифтом с таким ценным предметом контрабанды при себе. Этот человек был способен на все. Его пальцы были легче утреннего бриза. Он стащил у меня нижнее белье — возможно, это было величайшее ограбление, когда-либо совершенное в Зилварене, — и люди не переставали говорить об этом месяцами. Я не хотела рисковать, что он унюхает что-то интересное в моей сумке и попытается избавить меня от этого.

— Я буду через десять минут, — сказала я Хейдену. Он поморщился, выходя из таверны.

Завсегдатаи «Калы» прекратили играть в кости, их шумные разговоры стихли, когда я направилась к Кэрриону. Все следили за мной краем глаза, исподтишка наблюдая, как я подхожу к столу шулера. В искрящихся голубых глазах Кэрриона заплясали веселые искорки, когда он встретился со мной взглядом. Его волосы были цвета меди, золота и жженой умбры1, как будто каждая прядь была тонкой нитью металлов, столь ценных для королевы Мадры. Он всегда был выше всех в комнате, по крайней мере на фут, широк в плечах и держался уверенно, от чего девушки по всему Зилварену падали к его ногам. Мне было неприятно это признавать, но именно эта уверенность привела меня в его постель. Я хотела опровергнуть ее, показать ему, что его самодовольство — не более чем видимость. Я планировала сокрушить его эго, как только закончу с ним, но потом он совершил немыслимое и доказал, что его самоуверенность была заслуженной. Более чем заслуженной. У меня кровь закипала от одной мысли об этом. Этот человек был вором и лжецом, да еще и самовлюбленным до одури. Кто в здравом уме наденет такое? В таверну, полную отморозков, которые перережут тебе горло и стащат грязные ботинки с твоих ног, едва взглянув на тебя? Он был безумен.

— Придурок, — сухо сказала я в знак приветствия.

Он ухмыльнулся, и у меня в животе что-то затрепетало, что заставило меня выругаться себе под нос.

— Сука, — ответил он. — Рад тебя видеть. Я думал, что мы больше… не проводим время вместе. — Его друзья расхохотались, как идиоты, толкая друг друга локтями. Даже они понимали, что это была подколка. В последний раз, когда я его видела, я выбиралась из его постели, сжимая в руках свою одежду и клянясь всеми забытыми богами и всеми четырьмя ветрами, что лучше умру, чем останусь с ним, чтобы повторить шоу, которое он только что устроил для меня. Он знал, что победил. Этот самодовольный придурок не стеснялся этого. Он сказал мне, что я вернусь за добавкой, а я в весьма красочных выражениях заявила ему, что оторву его проклятый член, если он еще хоть раз попытается приблизиться ко мне. Или что-то в этом роде.

Я сразу перешла к делу, не обращая внимания на его друзей и его колкости.

— Ты обещал, что больше не будешь играть с Хейденом в азартные игры.