Госпожа Лафарж. Новые воспоминания

— Да никак не зовут, она же сирота.

— Ну и ну! Выходит, епископ Отёнский забыл не только то, что его посвятили в сан, но и то, что его когда-то крестили! Я спрашиваю, какое у нее крестное имя.

— Эрмина. И это имя вполне ей подходит.

— Что ж, это заставляет меня решиться. А где она живет?

— У госпожи де Баланс.

— Представь меня госпоже де Баланс.

— Когда пожелаешь.

— Немедленно! В делах такого рода нельзя терять ни минуты, а не то кто-нибудь другой сделает это вместо меня.

Друзья договорились нанести визит г-же де Баланс на следующий день.

Господин Коллар был представлен; друг таких людей, как Талейран, Монрон, Колло, Уврар, то есть умнейших людей того времени, он и сам был под стать им, ведь не зря г-жа де Сталь, по словам г-на де Талейрана, называла его самым умным из своих глупцов; к тому же он был молод, красив, обладал ежегодным доходом в двенадцать или пятнадцать тысяч ливров, который г-н де Талейран пообещал ему утроить или даже учетверить посредством удачных финансовых спекуляций. Господин Коллар понравился г-же де Баланс и нисколько не разочаровал малышку Эрмину, которая в шестой дополнительный день III года Республики стала г-жой Коллар де Монжуи, хотя, впрочем, я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь называл г-на Коллара его полным именем.

Вот этой малышке Эрмине, то есть одной из самых прелестных женщин, каких мне доводилось видеть, и было предназначено стать, благодаря браку с г-ном Колларом де Монжуи, бабкой Мари Каппель.

Так что бабка Мари Каппель, вовсе не была, как это заявила в начале второй главы своих мемуаров узница, дочерью английского полковника Кэмптона, ибо ее отцом был Филипп Эгалите, и Господь Бог вовсе не отнял у нее мать, когда ей было девять лет, поскольку ее матерью была г-жа де Жанлис, которая дожила до восьмидесяти пяти лет и умерла в 1831 году.

Эта поправка поможет понять, почему судебный процесс Мари Каппель вызвал такой шум во всех высших сферах политики и общественной жизни.

III

Господин Коллар, молодой дворянин из Гаскони, младший из десяти братьев, в поисках удачи отправился в Париж; мы уже говорили, каковы были его успехи в этом почтенном занятии к тому моменту, когда он женился; г-н де Талейран сдержал слово, данное им г-же де Баланс: стараниями друга состояние г-на Коллара, еще прежде сколоченное на армейских поставках для Республики, утроилось благодаря поставкам для армий Директории.

Обогатив своих поставщиков, Республика и Директория разорили генералов. Мой отец, умирая разоренным, назначил своего друга Коллара, который богател, пока сам он разорялся, опекуном двух своих детей.

В тот самый год, когда умер отец, г-н Коллар пригласил нас, мою мать и меня, провести несколько месяцев в Виллер-Элоне.

Первым проблеском воспоминаний, связанным у меня с этим очаровательным загородным домом, остается вспышка глубокого ужаса. Не знаю, куда ушли все взрослые, но я остался в гостиной один и, лежа на ковре, при свете свечи листал великолепное иллюстрированное издание «Басен» Лафонтена.

Внезапно у ворот раздается звон колокольчика, и спустя несколько минут перед крыльцом останавливается карета. Оттуда доносятся душераздирающие крики, которые с каждой секундой становятся все ближе, дверь гостиной с грохотом распахивается, и в открывшемся проходе появляется старуха в черном: у нее искаженное лицо, на голове нет ни чепца, ни шляпы, ее седые космы разметались по плечам, и, размахивая руками, она продолжает выкрикивать что-то нечленораздельное. Успев к тому времени наслушаться сказок про колдуний, я принял старуху за героиню одной из этих сказок, оставил на ковре книгу Лафонтена и свечу, кинулся к лестнице, вприпрыжку поднялся наверх, вбежал в свою спальню, бросился к кровати и, не раздеваясь, прямо в одежде забился под одеяло, где час спустя меня обнаружила моя матушка, которая измучилась искать повсюду запропастившегося сына и которой в голову не могло прийти, что в том самое месте, куда меня с неимоверным трудом загоняли каждый вечер, я буду искать убежище.

На следующее утро я узнал, что эта колдунья, так страшно напугавшая меня, была не кем иным, как достопочтенной маркизой де Жанлис, сочинительницей книги «Вечерние беседы в замке», доставлявшей мне огромное удовольствие.

По прибытии в семь часов вечера в Виллер-Котре она, не считаясь с сумеречным осенним мраком, решила проехать через лес. Питая доверие лишь к своему кучеру, который крайне плохо знал дорогу, она наняла карету с лошадьми и поручила ему править. Кучер заблудился; завывания ветра, проносящегося среди деревьев, шум листьев, срываемых с ветвей и мчащихся вихрем, уханье сов, крики неясытей — все это способствовало тому, что г-жу де Жанлис охватил панический ужас, от которого она не оправилась даже на другой день, хотя едва ли не половину его передала мне.

Семья г-на Коллара, никаких воспоминаний о которой после моего первого посещения Виллер-Элона у меня не сохранилось, состояла в ту пору из г-жи Коллар, которой было двадцать восемь лет и которая, как позднее не раз говорила мне моя матушка, находилась в расцвете своей красоты, способной соперничать с красотой г-жи Мешен, г-жи Дюлолуа, г-жи Тальен и г-жи Баланс, то есть первых красавиц своего времени, и ее детей: трех маленьких девочек и мальчика.

Девочек звали Каролина, Эрмина и Луиза.

Мальчика звали Морис.

Это имя он получил в честь своего крестного, г-на де Талейрана.

Крестный выбрал в качестве крестной сестру Бонапарта, красавицу Полину, которая впоследствии звалась княгиней Боргезе, а в то время, будучи всего лишь г-жой Леклер, жила в замке Монгобер, неподалеку от Виллер-Элона.

Известная своим кокетством, г-жа Леклер внушала живейшую ревность г-же де Талейран.

Ревность эта привела к забавному происшествию, имевшему место утром того дня, когда должно было состояться крещение. Господин де Талейран дал своему управляющему список подарков, которые он намеревался преподнести своей куме и в модности и изысканности которых можно было быть уверенным, поскольку выбирала их и составляла список лично г-жа Коллар.

То были искусственные цветы, изготовленные лучшими мастерами своего дела; сотни аршин лент всевозможных цветов, дюжины дюжин перчаток, туфли, размер которых было велено снять с башмачка Золушки; шарфы, образцом для которых должен был послужить пояс Венеры, — короче, множество разорительных модных безделок.

Все собрались в столовой и с нетерпением ожидали прибытия корзины; наконец, ее вносят, и все устремляются к ней; г-н де Талейран, уверенный в том впечатлении, какое произведут подарки, встает рядом, опираясь на ту ногу, что у него подлиннее, и с довольной улыбкой на губах ждет восторгов окружающих. Корзину открывают и обнаруживают в ней… выцветшие ленты, бумажные цветы, шарфы церковных хористок, а для маленьких ножек крестной, которая носит обувь тридцать четвертого размера, и ее маленьких ручек, которым подходят перчатки шестого номера, — бабуши турецкого паши и рукавицы фехтмейстера.

Госпожа де Талейран забрала себе ленты, цветы, шарфы, перчатки и туфли, а взамен них положила в корзину все самое скверное, что ей удалось отыскать у старьевщиков Тампля.

Первый мой приезд к Колларам не оставил в моей памяти никаких воспоминаний об этих четырех прелестных детях, притом что Каролине должно было быть тогда одиннадцать лет, Эрмине — восемь, Луизе — около трех, а Морису — пять.

Не запомнились мне в тот раз и г-н Коллар и его жена.

Все эти образы начинают вырисовываться и соединяться в моем сознании лишь начиная с 1811 года.

О, вот тут дело обстоит совсем иначе! Каролине, позднее ставшей баронессой Каппель, шестнадцать лет; совершенно прелестная и грациозная, она, тем не менее, уступает в красоте двум своим сестрам, что все равно оставляет ей полную возможность быть красавицей.

Эрмине, позднее ставшей баронессой фон Мартенс, тринадцать лет; это возраст, когда девочка превращается в юную девушку, когда бутону требуется лишь одна-две весны, чтобы раскрыться и стать цветком; она наделена самой изящной фигурой, самой нежной красотой, о какой можно только грезить; она воплотит все, что сулит, и даже больше того, что сулит.

Луизе, позднее ставшей баронессой Гapа́, восемь лет. Это самый восхитительный ребенок на свете; никаким сравнением с тем, что есть в природном мире, нельзя передать то, что испытываешь при виде ее; сравнение с ангелом избито; пожалуй, самое точное представление о ней мог бы дать нежный бутон моховой розы.

Но кто стоял выше всех сравнений в отношении изящества, элегантности и аристократической красоты, так это г-жа Коллар, которой было тогда тридцать два или тридцать три года и которая еще и сегодня, спустя пятьдесят пять лет, предстает перед моим мысленным взором вся в белом, окутанная красной кашемировой шалью.

Сегодня мало кто сохранил в памяти эту красивую, надменную и царственную хозяйку замка, однако многим из тех, кто читает эти строки, вспомнится прелестная баронесса фон Мартенс, настолько же очаровательная и остроумная, насколько чопорен и скучен был ее муж; умершая всего лишь несколько лет тому назад, именно она, как в физическом, так и в духовном плане, более всего унаследовала от матери.

Но многим вспомнится и прекрасная, нет, прекраснейшая г-жа Гapа́, которая на протяжении тридцати лет царила в гостиных Французского банка и которую даже теперь, когда она в своих вдовьих одеждах обрела убежище в Вобюэне, по-прежнему, несмотря на ее шестьдесят два года, называют тем именем, какое она носила двадцать лет тому назад и будет носить до конца своих дней.

Из этих трех прелестных подруг моей юности две уже умерли, в живых осталась лишь одна; за последние сорок лет я видел ее дважды, с перерывом в двадцать лет, настолько различны, а порой и противоположны ветры, которые гонят по свету живых существ, вышедших из одного гнезда.

Теперь, когда я пишу эти строки, мы находимся всего в полульё друг от друга, но, похоже, так и умрем оба, не свидевшись снова.

На память мне приходит охотничье воспоминание.

Именно я убил косулю, которую подавали на свадьбе Луизы.

Мориса, позднее ставшего хозяином Виллер-Элона, я знал мало, поскольку в те времена, когда я наведывался туда, он почти всегда находился в коллеже; вся свою жизнь Морис провел в поместье, обожаемый женщиной, которую он в свой черед боготворил.

Что же касается г-на Коллара, то этот человек был самым большим жизнелюбом и весельчаком, какого мне доводилось знать, однако у него имелись две причуды: он хотел, чтобы в его школе были самые красивые во всем департаменте девушки, а в его овчарнях — самые лучшие во всей Франции мериносы; хотя в те времена мериносы стоили чрезвычайно дорого, я не думаю, что именно эти честные четвероногие проделали самую большую брешь в его капитале.

Поскольку г-н Коллар был счастлив в Виллер-Элоне, у него никогда не возникало желания принять участие в горячих политических спорах, бушевавших во Франции с 1815 по 1830 год, и все, что принесло ему возвращение Бурбонов и родство с герцогом Орлеанским, — это орден Почетного легиона, который он получил за улучшения, внесенные им в овечью породу, а точнее, в то, что Мари Каппель, чей стиль куда ярче моего, называет бараноманией.[3]

Впрочем, Луи Филиппу, всегда поддерживавшему добрые отношения со своими родственниками (мне доводилось видеть у него в доме аббата Сен-Фара и аббата Сен-Альбена, внебрачных сыновей Филиппа Эгалите, которых принимали там как законных братьев хозяина), даже не приходило в голову скрывать своего родства с г-ном Колларом, и он по-братски останавливался у него, когда самолично, как это было давно заведено, приезжал распродавать свой лес Виллер-Котре.

В своих мемуарах Мари Каппель слегка касается темы овчарен и пастушек:

«Все хозяйственные постройки приспособили под овчарни, все нивы превратили в рукотворные луга. Пастушеский посох стал скипетром нового золотого века, и если овцы были великолепны, то пастушки были очаровательны и вполне могли заставить забыть об овцах».[4]

И она добавляет:

«Бабушка, не любившая ни овец, ни пастушек, заманивала к себе соседей и друзей, воспитывала детей, весну проводила, горюя о Париже, а осень — грезя о нем. Всех трех своих дочерей она выдала замуж очень рано».[5]

Первой, естественно, вступила в брак старшая, Каролина.

В декабре 1815 года она вышла замуж за г-на Каппеля, артиллерийского капитана.

Эрмина в 1817 году вышла замуж за барона фон Мартенса.

Луиза — тут я воспользуюсь еще одним красочным выражением Мари Каппель — «оставила своих кукол, чтобы играть во взрослую даму»,[6] и вышла замуж в 1818 году, в возрасте пятнадцати лет, за барона Гара́.

Мы уже упоминали эти три брака, но без указания их дат.

Однако в таком повествовании, как наше, даты имеют значение.

IV

Мари Каппель родилась в 1816 году.

По странной ошибке природы, в этом чарующем соцветье свежести, молодости и красоты она оказалась изъяном.

Мари Каппель не была хорошенькой.

Позднее мы нарисуем ее портрет и постараемся рассказать, какой она была.

Но вот, впрочем, что говорит о себе она сама:

«Первый ребенок, радость и гордость двух поколений семьи, должен быть ангельски красив! Увы! Я явилась в сей мир достаточно безобразной, чтобы разрушить даже материнские иллюзии! Самые очаровательные чепчики и самые кокетливые платьица были неспособны приукрасить меня, и, чтобы восхищаться мною так же, как наша семья, которая, вероятно, полагала красивой мою желтизну и изысканной мою худобу, нашим добрым друзьям, которым меня показывали, приходилось жертвовать правдой во имя учтивости».[7]

Я не видел Мари Каппель в пору ее младенчества, и потому мне не следует высказываться о ее тогдашней безобразности или красоте, но я видел ее, когда ей было уже три года.

Случилось это в 1819 году, на празднике очаровательной деревни, которая называется Корси и пруды которой огибает теперь железная дорога.

Мне было тогда семнадцать лет.

Из-за невесть какой любовной размолвки с очаровательной белокурой девушкой, которую звали Аглая и лазурные глаза которой своим блеском подтверждали, что имя это дано ей верно, я стремился к одиночеству, но в семнадцать лет, что бы там ни говорил Альфред де Мюссе, одиночество не всегда облачено в черное. Мое одиночество, напротив, было жизнерадостным и лучезарным; я шел по очаровательной тропинке, окаймленной справа от меня живой изгородью из цветущего боярышника, а слева — усеянным лютиками и маргаритками лугом с высокой травой, никнувшей на песок тропинки. Боярышник источал изумительное благоухание, а в его густой листве, под защитой острых колючек на его ветках, щебетали славки, в своих прыжках заставляя вздрагивать цветы. В тот день свет, казалось, шел с трех сторон: лучилось солнце, лучилась весна, лучилась юность.

Внезапно, на повороте тропинки, я почти нос к носу столкнулся с тремя шедшими навстречу мне людьми — женщиной, девочкой и молодым человеком, — буквально утопавшими в сиянии этого чарующего и бодрящего света.

Женщину я узнал тотчас же, мы с ней когда-то дружили; девочка, как я догадался, была ее дочерью; молодой человек был мне незнаком. Они продолжали двигаться в мою сторону.

Я подошел к ним, выказывая неловкость, вполне естественную для молодого человека, встретившего снова, но уже в роли жены и матери, юную девушку, вместе с которой рос и к которой с братской непосредственностью юности обращался тогда на «ты».

Мне не доводилось видеть баронессу Каппель с тех пор, когда я называл ее просто Каролиной.

Я с улыбкой поклонился ей; она остановилась, и я замер в ожидании, когда она заговорит со мной.

— Ах, неужели это вы, Александр? — промолвила она. — Как давно мы не виделись и как я рада вновь увидеть вас! Вы стали таким взрослым, что я уже не смею обращаться к вам на «ты».

— Жаль, — ответил я, — выходит, вы приказываете мне тоже обращаться к вам на «вы»; правда, у меня есть утешение: вы назвали меня по имени, Александром, что позволяет мне величать вас Каролиной, а не вашим пышным титулом баронессы. Ну а за руку вы держите, надо полагать, вашу малышку Мари?

— Да. Только не говорите мне, что она хорошенькая, иначе вы огорчите меня.

Я взглянул на девочку, которая, похоже, все понимала: она закусила губку, потерла одной ножкой о другую и своими черными глазами метнула в мою сторону такой взгляд, что показалась мне вдвое старше своих лет.

Одета она была прелестно.

— Мари, а вы не хотите поцеловаться со мной? — спросил я.

— Нет, — ответила она, — с некрасивыми детьми не целуются.

— Тогда, Мари, позвольте мне поцеловать вас если и не за красоту, то за ум.

Я взял ее на руки; она и в самом деле была не особенно красива, но мне никогда не доводилось видеть столь выразительного лица у четырехлетнего ребенка.

Она была худой и смуглой, с маленькими, но пылавшими огнем глазами.

— Что касается меня, Мари, — сказал я, целуя ее, — то я нахожу вас очаровательной, и, если через двенадцать или четырнадцать лет вы пожелаете стать моей женой, не забывайте, что я первый попросил вашей руки.

— Вы чересчур взрослый, чтобы на мне жениться.

— Ну почему же? Мне семнадцать, вам четыре.

— Три с половиной.

— Хорошо, пусть три с половиной, но все равно у нас разница в возрасте не более тринадцати лет; в любом случае, вы вольны мне отказать, однако я повторяю свое предложение.

— Пойдем, мама, он смеется надо мной.

— Погоди, я представлю твоего друга Адольфа Александру, который если и не станет в один прекрасный день твоим мужем, то, по крайней мере, будет твоим другом, за что я готова поручиться.

Я поклонился молодому человеку, которого она держала под руку.

— Виконт Адольф де Лёвен, — обращаясь ко мне, произнесла она.

Затем, обращаясь к Адольфу, промолвила: