Помоги проекту - поделись книгой:
ГОСПОЖА ЛАФАРЖ
КРАТКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ
В письме, опубликованном несколько дней тому назад в «Маленькой газете», я объяснил, что заставило меня взяться за перо и, в свой черед, вернуться к событию, которое, благодаря полученной им широкой огласке и порожденным им жарким спорам, приобрело значимость одного из тех общественных явлений, какие привлекают к уголку света, где они происходят, взоры всей Европы.
Везде, куда доходила любая газета, освещавшая судебный процесс г-жи Лафарж, тотчас же возникали два лагеря, которые тотчас же с беспощадной яростью ополчались друг против друга: один отрицал виновность подсудимой, другой настаивал на ее вине; во всех европейских столицах, где мне пришлось с тех пор побывать, — будь то Мадрид, Неаполь, Петербург или Вена, — любой человек, прочитавший «Мои воспоминания» и узнавший о моем близком знакомстве с семьей Мари Каппель и с ней самой, непременно выспрашивал у меня подробности об этой странной отравительнице, на стороне которой были все симпатии зала суда, тогда как те, кто был более всего враждебно настроен против нее, к жертве испытывали лишь равнодушие или презрение.
Возможно, следуя правилам приличия, принятым в обществе, стоило бы и дальше сохранять тишину, установившуюся над могилой героини этой таинственной и страшной драмы, но пресса, служащая рупором общественного мнения, не может и, пожалуй, не должна соблюдать такого рода осмотрительность, так что она всего лишь воспользовалась своим неотъемлемым и неоспоримым правом, и возражать против этого не приходится. Что же касается меня, то, поскольку те обстоятельства, о каких мне предстоит рассказать, не были учтены ни в ходе судебных прений, ни в приговоре — либо потому, что они так и остались неизвестны судьям, либо потому, что уважение к главе царствующего в то время рода заставляло умалчивать их, — я намерен добавить к этой новой и, несмотря на прошедшие со времени тех событий годы, по-прежнему интересной публикации историческое дополнение, питая благую надежду, что будущие сочинители, не имея возможности сказать своим современникам что-нибудь новое о Мари Каппель, оставят в покое бедняжку, пробужденную неожиданным шумом, и позволят ей вновь забыться вечным сном в своей могиле.
I
У северо-восточного края леса Виллер-Котре, в паре километров от замка и руин величественного аббатства Лонпон, в конце вязовой аллеи, высится небольшой замок Виллер-Элон.
Это скромный загородный дом без всяких претензий на древность и, главное, без всяких ее признаков, который его учтивые гости нарекли замком, хотя сам он на такое звание никоим образом не притязает.
Дом состоит из двух боковых флигелей, которые тянутся в сторону ведущей к нему дороги и примыкают к главному зданию, имеющему, помимо флигелей, второй этаж и мансарды и украшенному великолепными часами.
Он окружен рвами с водой, которая вот уже сто пятьдесят лет тщетно пытается стать проточной; вода эта поступает из поэтичного пруда, который расположен по другую сторону дороги и, благодаря заболоченности своих берегов, окружен чудесными лужайками, пышными купами деревьев и клумбами цветов всевозможных оттенков.
Вот в этом зеленом гнездышке, залитом солнечным светом и овеянном благоуханиями, и родилась в 1816 году Мари Каппель.
При всей своей непритязательности замок Виллер-Элон имеет свою историю, которую следует рассказать, прежде чем переходить к истории его обитателей.
После Революции замок был объявлен государственным имуществом, и в начале 1794 года его купил изгнанный из Швеции граф Риббинг.
Оказавшись причастным к убийству Густава III, произошедшему, как известно, во время бала-маскарада в оперном зале в Стокгольме в ночь с 15 на 16 марта 1792 года, граф каким-то чудом избежал эшафота, на котором был казнен Анкарстрём.
Поспешим сказать, что подтолкнули графа Риббинга к участию в заговоре отнюдь не политические соображения. Дело в том, что Густав III, перенесший на трон Швеции нравы династии Валуа, решил вознаградить одного из своих фаворитов, графа фон Эссена, дав ему в жены кузину графа Риббинга, в которую тот был без памяти влюблен.
Когда затевался этот сговор против его счастья, граф Риббинг находился при французском дворе, где, благодаря покровительству графа фон Ферзена, знаменитого фаворита, был превосходно принят. Извещенный одним из своих друзей о том, что граф фон Эссен вот-вот женится на девушке, которую сам он считал своей невестой, г-н Риббинг покинул Париж и, не останавливаясь по дороге ни на миг, помчался в Стокгольм; прибыв туда в самую последнюю минуту, он вызвал графа фон Эссена на дуэль, сразился с ним и насквозь пронзил его шпагой.
Ранение сочли смертельным, однако король, не желая нарушать данного им слова, приказал устроить венчание in extremis.[1]
Все ждали смерти графа фон Эссена, но, ко всеобщему удивлению и к великому отчаянию графа Риббинга, спустя три месяца он выздоровел.
Зная, что против короля замышляется заговор, граф Риббинг пожелал вступить в него.
В итоге он был приговорен к изгнанию, а все его поместья оказались конфискованы. Но, поскольку ему было всего лишь двадцать лет, а мать его здравствовала и принадлежавшие ей поместья должны были перейти в его собственность лишь после ее смерти, она выручила от продажи части из них триста или четыреста тысяч франков золотом, которые граф Риббинг положил в чемодан и привез с собой во Францию.
В 1793 году четыреста тысячи франков золотом стоили миллионы: г-н Риббинг купил три или четыре замка и пять или шесть аббатств.
В число этих замков входили Брюнуа, позднее проданный им Тальма́, и Виллер-Элон, сразу же проданный им г-ну Коллару де Монжуи, которым мы займемся позднее и который был дедом Мари Каппель.
Ну а пока поясним, почему г-н Риббинг сразу же продал Виллер-Элон г-ну Коллару; история эта достаточно занимательна, чтобы рассказать ее.
Все эти владения граф Риббинг приобрел, полагаясь лишь на советы своих друзей или своего нотариуса. О Виллер-Элоне, как и о других купленных им поместьях, граф не знал ровным счетом ничего, однако ему говорили о нем как о совершенно очаровательном месте, и потому он решил не только посетить его, но и поселиться там.
В итоге он выехал на почтовых из Парижа, на короткое время остановился в Виллер-Котре, чтобы сменить лошадей, и тотчас же продолжил путь в Виллер-Элон.
К несчастью, момент для того, чтобы оценить все очарование поместья, был выбран неудачно. Мы уже говорили, что замок Виллер-Элон находился в государственной собственности, и местная коммуна передала его товариществу сапожников, изготавливавших башмаки для нужд армии.
Для какой из четырнадцати существовавших тогда во Франции армий, нам неизвестно, но, как и все, мы знаем, что в 1793 и 1794 годах французские солдаты маршировали быстро и много.
В итоге достойные ученики святого Криспина завладели замком, и, поскольку их торопили с изготовлением башмаков, они устроили свои мастерские прямо в гостиных, прихожих, обеденных залах и спальнях, то есть везде, и, дабы облегчить общение, пробили в потолках дыры. В каждой комнате замка, словно в Мамертинской тюрьме, зияла дыра. Если мастера нуждались всего лишь в устном общении, они переговаривались через эти отверстия, не покидая рабочего места; если же им нужно было подняться на верхний этаж или спуститься на нижний, чтобы нанести дружеский визит или прийти с инспекцией, то приставленные к этим отверстиям переносные лестницы избавляли от необходимости подниматься по круговой лестнице.
Понятно, что подобные постояльцы изрядно навредили облику замка, только что купленного графом Риббингом, и никак не вязались с тем, что он ожидал там увидеть; граф крикнул кучеру, что не надо распрягать лошадей, и, не пожелав взглянуть ни на сад, красоты которого ему так расхваливали, ни на рвы и пруд, которые, как его заверяли, изобиловали рыбой, напуганный тем, что предстало его глазам, а главное, тем запахом, что стоял в доме, поспешно вернулся в Париж.
Граф Риббинг, которого я имел честь знать и который на протяжении двадцати лет относился ко мне, как к родному сыну, обладал необычайно философским складом ума и, главное, прелестным чувством юмора; так что он воспринял это неприятное приключение философски и, через несколько дней после своей короткой поездки в департамент Эна, с присущим ему остроумием рассказывал о ней в присутствии г-на Коллара, который в ту пору был причастен к снабжению армии и, вполне возможно, с выгодой для себя поставлял туда те самые башмаки, что изготавливали в Виллер-Элоне; поднаторев в оценке материальной выгоды куда больше, чем благородный изгнанник, г-н Коллар предложил графу выкупить у него замок. Господин Риббинг ответил согласием, и с этого времени Виллер-Элон сделался собственностью г-на Коллара.
По счастью, как мы уже говорили, помимо Виллер-Элона у графа было еще три или четыре замка, где он мог обосноваться.
Он выбрал Брюнуа, который позднее, году в 1805-м или 1806-м, купил у него Тальма́.
Продав Брюнуа, граф поселился в замке Кенси и жил там на протяжении всего царствования Наполеона.
Давайте, однако, не терять графа Риббинга из поля зрения: нам еще предстоит вновь увидеть его в 1819 году в Виллер-Элоне, но уже не как хозяина, а как беглеца, обретшего там убежище.
С родом Риббингов, одним из самых древних и благородных в Швеции, связана трогательная легенда, за пересказ которой, мы уверены, читатели будут нам благодарны.
В 1520 году один из Риббингов поднял восстание против тирана Христиана II, который в ответ приказал обезглавить двух его сыновей — двенадцати и трех лет.
Палач отрубил голову старшему и принялся за младшего, чтобы казнить и его, как вдруг бедный малыш нежным детским голосом промолвил:
— Пожалуйста, не пачкай мне воротник, как ты испачкал его братцу Акселю, а то мама меня бранить будет.
Палач сам был отцом, и у него было двое сыновей точно такого же возраста. Ошеломленный этими словами, он бросил на землю свой окровавленный меч и, вне себя от ужаса, пустился бежать.
Христиан послал вдогонку за ним солдат, и они убили его.
II
Мари Каппель говорит в своих мемуарах:
В этом родословии нет ни слова правды; высшие соображения приличия, особенно значимые в ту пору, когда, будучи приговорена к пожизненному заключению, Мари Каппель отбывала наказание в тюрьме города Тюля, так вот, именно высшие соображения приличия заставляли ее скрывать свое происхождение.
А происхождение у нее было королевское.
Госпожа де Жанлис, гувернантка детей Филиппа Эгалите, чьим фаворитом был ее муж, маркиз Силлери де Жанлис, занимала должность придворной дамы герцогини Орлеанской.
Она была молода, красива, кокетлива, и герцог Орлеанский, тогда еще не носивший революционное прозвание, которое он самолично присвоил себе и которым история заклеймила его, сохранив за ним навсегда, так вот, герцог Орлеанский влюбился в нее, сделал ее своей любовницей и имел от нее ребенка, чье рождение было завуалировано поездкой г-жи де Жанлис в Англию, где она родила дочь, получившую имя Эрмина.
По возвращении г-жа де Жанлис заняла свою прежнюю должность при дворе ее королевского высочества, оставив ребенка на чужое попечение, однако вынашивая с этого времени замысел, имевший целью не только привезти малышку Эрмину во Францию, но и растить ее под своим собственным присмотром и на глазах у герцога Орлеанского.
Вот каким образом этот замысел был приведен в исполнение.
Когда мадам Аделаиде, сестре будущего короля Луи Филиппа, исполнилось семь или восемь лет, герцог Орлеанский предложил жене, дабы облегчить мадам Аделаиде усвоение английского языка, привезти из Лондона маленькую девочку, которая без всяких усилий и тягостей, играя с ней, научит ее этому языку.
Герцогиня Орлеанская, святая женщина, воспринимавшая волю мужа как закон и к тому же не знавшая о том, что замыслили герцог и его любовница, с радостью приняла это предложение.
Госпожа де Жанлис, отправленная в Англию на поиски маленькой учительницы, без труда нашла ее и привезла во Францию.
Эрмину поселили в Пале-Рояле, где она занимала почти такое же положение, как и дети герцога.
Возможно, именно потому, что Эрмина была внебрачным ребенком, герцог любил ее больше своих законных детей.
Эрмине было тринадцать или четырнадцать лет, когда разразилась Революция. Все знают, как был арестован Филипп Эгалите, как герцог Шартрский, еще увенчанный лаврами побед при Вальми и Жемаппе, эмигрировал вместе с Дюмурье и как эмигрировали мадам Аделаида, граф де Божоле и герцог де Монпансье. Юную Эрмину, к которой, возможно, остальные дети герцога относились с определенной ревностью, оставили во Франции, и она обрела убежище в доме г-жи де Баланс, старшей дочери г-жи де Жанлис и, следственно, своей сестры.
Но каким образом г-н де Баланс стал мужем мадемуазель Пульхерии де Жанлис?
Это довольно занятная семейная история, рассказать которую я могу благодаря сохранившимся в нашей семье преданиям.
Луи Филипп Орлеанский, отец Филиппа Эгалите, жил преимущественно в своем замке Виллер-Котре; став вдовцом после смерти своей первой жены, знаменитой Луизы Анриетты де Бурбон-Конти, чьи любовные похождения шокировали даже двор Людовика XV, 24 апреля 1775 года он женился вторым браком на Шарлотте Жанне Беро де Ла Э де Риу, маркизе де Монтессон, которой пришла в голову странная мысль отдаться герцогу Орлеанскому лишь после того, как он на ней женится.
Все свершилось так, как она того пожелала.
Госпожа де Монтессон была чрезвычайно красива; не стоит и говорить, что, судя по требованию, выставленному ею как условие обладания ее особой, она была к тому же необычайно благонравна.
Но, при всем своем благонравии, она не могла помешать влюбляться в нее.
Подобное несчастье случилось с генералом де Балансом, который в то время еще имел чин полковника.
Будучи главным конюшим герцога, он имел возможность видеть г-жу де Монтессон в любой час дня. И вот однажды, когда она показалась ему еще прекраснее, чем всегда, он не смог воспротивиться своей страсти и со словами: «Я люблю вас!» пал к ее ногам.
Герцог Орлеанский вошел в комнату как раз в этот миг и, ошеломленный, застыл на пороге; однако маркиза де Монтессон была великосветской дамой, смутить которую было нелегко. Она сознавала, что герцог мог у видеть, но не мог услышать.
И она с улыбкой обернулась к мужу.
— Ах, дорогой герцог, — промолвила она, — помогите мне, избавьте меня от Баланса. Он обожает Пульхерию и непременно хочет на ней жениться.
Пульхерия была второй дочерью г-жи де Жанлис, приходившейся маркизе де Монтессон племянницей; старшую дочь звали Каролиной, и она была замужем за г-ном Ла Вустине.
Застигнутая врасплох, г-жа де Монтессон наобум назвала Пульхерию, которая, по счастью, была очаровательна во всех отношениях.
Герцог пережил ужасный страх, застав г-на де Баланса у ног своей жены, ибо г-н де Баланс был одним из самых красивых и элегантных армейских офицеров; так что герцог был счастлив выдать за него Пульхерию, ну а поскольку никакого приданого у нее не было, он подарил новобрачным шестьсот тысяч франков. Однако Революция, не пощадившая Пале-Рояль, добралась и до особняка на улице Берри. Господин де Баланс, который, естественно, встал на сторону герцога Орлеанского, после битвы при Неервиндене, где он выказал чудеса храбрости и получил тяжелое ранение в голову, был вынужден покинуть Францию вместе с Дюмурье, и Конвент объявил его вне закона.
В это же самое время арестовали г-жу де Баланс.
Эрмина осталась в особняке г-жи де Баланс вместе с мадемуазель Фелицией де Баланс, будущей женой г-на де Селя, и мадемуазель Розмондой де Баланс, будущей женой генерала Жерара, впоследствии маршала.
Над бедными девочками, уже осиротевшими наполовину после изгнания отца, нависла угроза сделаться полными сиротами в случае смерти г-жи де Баланс, как вдруг ее спасло чудо.
Некий каретник по имени Гарнье, живший на Новой улице Матюринцев, влюбился в г-жу де Баланс — в те дни всеобщего равенства сословные несуразицы подобного рода случались. Гарнье был муниципальным гвардейцем; с риском для собственной жизни он дважды сжигал тетради с записями, которые начальник тюрьмы отсылал в революционный трибунал и в которых г-жа де Баланс изобличалась как самая большая аристократка среди всех арестанток.
Благодаря его преданности г-жа де Баланс дотянула до 9 термидора.
Когда переворот 9 термидора свершился, достойный человек оказался в весьма затруднительном положении. Как ему поступить? Предать забвению то, что он сделал? Или, напротив, похваляться этим? Он вспомнил, что видел в доме г-жи де Баланс г-на де Талейрана, слывшего хорошим советчиком.
Гарнье разыскал г-на де Талейрана и рассказал ему все.
Господин де Талейран вступился за г-жу де Баланс, и ее беспрепятственно освободили, поскольку никаких обвинений против нее выдвинуто не было.
Он рассказал ей, каким странным обстоятельствам обязана она своим спасением и что красота, которая, вообще говоря, даруется женщинам лишь для того, чтобы сделать их жизнь приятнее, ей была дана для того, чтобы уберечь ее от смерти.
Однако любовь славного каретника, любовь, которую он не счел нужным скрывать от г-на де Талейрана, ибо она служила побудительной причиной его поступков, осложнила ситуацию.
Приглашенный к г-же де Баланс, где его намеревались поблагодарить так, как он того заслуживал, каретник признался ей в корыстной стороне своей преданности: славный малый, обладавший весьма значительным состоянием и полагавший, что он не лишен определенных личных достоинств, надеялся, что г-жа де Баланс воспользуется законом о разводе, действовавшим в полную силу, и согласится стать г-жой Гарнье.
Но вот тут он ошибся. Госпожа де Баланс как можно деликатнее объяснила ему, что, хотя муж ее находится в изгнании, она нежно привязана к нему и ничто на свете не сможет побудить ее разорвать узы, которые религия, а тем более сердце заставляют ее воспринимать как священные; однако, дабы утешить славного каретника, было решено, что каждый год, в день ее освобождения из тюрьмы, г-жа де Баланс, дабы праздновать годовщину этого события, будет устраивать торжественный обед, на котором во главе стола будет восседать папаша Гарнье и по окончании которого, в память о том, что именно ему все обязаны сохранением этой драгоценной жизни, он будет получать поцелуй вначале от г-жи де Баланс, а затем от ее очаровательных дочерей, как того и заслуживает спаситель.
Так что единственной сиротой в этом доме, вновь ставшем счастливым, оказалась Эрмина.
Как-то раз г-н де Талейран встретил в Пале-Рояле одного из своих приятелей, сельского дворянина с приличным состоянием, то есть владеющего примерно полутора тысячами арпанов земли и недавно купившего у графа Риббинга небольшой замок в окрестностях Виллер-Котре.
Дворянина звали г-н Коллар де Монжуи. Господин Талейран испытывал в те дни прилив человеколюбия; вместе с приятелем он дважды прошелся под аркадами и на третьем круге, после минутного размышления, произнес:
— Послушай, Коллар, тебе следует сделать доброе дело.
Господин Коллар остановился и удивленно посмотрел на него.
— Добрые дела не всегда приносят несчастье, — продолжал г-н де Талейран. — Ты должен жениться.
— И почему, черт побери, я сделаю доброе дело, если женюсь?
— Да потому, что эта девушка, восхитительно красивая, изящная и образованная, — сирота и бесприданница, и я добавлю, что, наверняка сделав тем самым доброе дело, ты, возможно, провернешь еще и выгодное дельце.
— Это как же?
— А вот как: эта сирота-бесприданница — внебрачная дочь герцога Орлеанского, Филиппа Эгалите, и госпожи де Жанлис, и если Бурбоны вернутся… Ах, Бог ты мой, все ведь возможно!.. Так вот, если Бурбоны вернутся, ты окажешься зятем первого принца крови.
— Ну да, зятем сбоку припеку.
— Сердце тоже сбоку находится; госпожа де Сталь называет тебя самым умным из своих глупцов, так докажи, что она права, и соверши умный поступок, который будет выглядеть как глупость.
— А как зовут твою сироту? Имя для меня весьма важно.
Поделиться книгой: