Навязчивость, паранойя и перверсия

Но также и здесь еще имеется продолжение. Оба письменных обязательства – это не фантазии, подобные видениям дьявола; это были документы, которые, по уверению переписчика, равно как и по свидетельству жившего позднее аббата Килиана, хранились в архиве Мариацелля, и каждый мог их видеть и осязать. Таким образом, мы оказываемся перед дилеммой. Либо мы должны предположить, что художник сам составил якобы возвращенные ему Божьей милостью schedae в то время, когда они ему понадобились, либо мы должны отказать в доверии священникам Мариацелля и монастыря Святого Ламберта, несмотря на все торжественные уверения, подтверждения свидетелей с приложенными печатями и т. д. Признаюсь, что мне трудно заподозрить священников. Хотя я склоняюсь к предположению, что ради соответствия компилятор кое-что фальсифицировал в свидетельстве первого аббата, но эта «вторичная переработка» не выходит далеко за аналогичные действия также современных и светских летописцев, и во всяком случае это было сделано из лучших побуждений. Священнослужители завоевали полное право на наше доверие в другом отношении. Я уже говорил, что им ничего не могло бы помешать скрыть сообщения о том, что излечение было неполным и искушения продолжались, а описание сцены изгнания беса в часовне, которую можно было ожидать с некоторым опасением, оказалось прозаичным и достоверным. Ничего не остается, как обвинить художника. По-видимому, отправившись на покаянную молитву в часовню, он имел при себе обязательство, написанное красным цветом, а затем его извлек, вернувшись после своей встречи с демоном к духовным помощникам. Наверное, это был вовсе не тот листок, который позже хранился в архиве, – согласно нашей конструкции, он мог быть датирован 1668 годом (за девять лет до изгнания беса).

V. Дальнейший невроз

Но это был бы обман, а не невроз, художник был бы симулянтом и фальсификатором, а не одержимым больным! Что ж, как известно, переходы между неврозом и симуляцией являются плавными. Я не вижу также препятствий предположить, что художник написал этот листок, равно как и более поздний, находясь в особом, сопоставимом с его видениями состоянии, и взял его с собой. Если он хотел осуществить фантазию о договоре с дьяволом и о своем избавлении, то ничего другого он сделать и не мог.

И наоборот, печать правдивости носит дневник из Вены, который во время второго своего пребывания в Мариацелле он передал священникам. Это, однако, позволяет нам глубже понять мотивацию – или, лучше сказать, использование – невроза.

Записи охватывают период с момента успешного изгнания беса до 13 января следующего, 1678 года. До 11 октября в Вене, где он поселился у замужней сестры, ему жилось довольно хорошо, но затем стали возникать новые состояния с видениями и судорогами, потерей сознания и болезненными ощущениями, которые и заставили его в мае 1678 года вернуться в Мариацелль.

Новая история страданий разделяется на три фазы. Сначала искушение является в образе красиво одетого кавалера, который хочет его уговорить выбросить листок, подтверждающий его принятие в братство святых четок. Поскольку он этому воспротивился, это же явление повторилось на следующий день, но на этот раз в пышно украшенном зале, в котором знатные господа танцевали с прекрасными дамами. Этот же кавалер, который уже однажды его искушал, сделал ему некое предложение, связанное с живописью[185], и пообещал ему солидные деньги. После того как он молитвами заставил исчезнуть это видение, оно повторилось несколько дней спустя в еще более настойчивой форме. На этот раз кавалер послал к нему одну из самых красивых женщин, сидевших за праздничным столом, чтобы привести его в общество, и ему стоило немалого труда защититься от соблазнительницы. Но самым пугающим было последовавшее вскоре после этого видение еще более роскошного зала, в котором находился «воздвигнутый золотой трон». Вокруг него стояли кавалеры, ожидавшие прибытия своего короля. Тот же самый человек, который уже не раз к нему приставал, подошел к нему и попросил взойти на трон, они «хотели видеть его своим королем и почитать до скончания века». Этим разгулом фантазии завершается первая, вполне очевидная фаза истории искушения.

Теперь должно было произойти противодействие. Аскетическая реакция подняла свою голову. 20 октября ему явилось яркое сияние, оттуда раздался голос, по которому можно было узнать Христа, и потребовал от него отказаться от этого злого мира и шесть лет прослужить Богу в пустыне. Очевидно, художник страдал от этих святых явлений больше, чем от прежних демонических. От этого приступа он очнулся только через два с половиной часа. В дальнейшем окруженная сиянием святая особа была гораздо недружелюбнее, угрожала ему, поскольку он не принял Божьего предложения, и привела его в ад, чтобы он испугался участи прóклятых. Но, очевидно, эффекта не последовало, ибо явления особы, окруженной сиянием, которая должна была быть Христом, повторились еще несколько раз, в каждом случае это сопровождалось длившимися часами прострацией и восторженностью художника. В самом грандиозном из этих состояний восторженности особа, окруженная сиянием, сначала привела его в город, на улицах которого люди творили всевозможные темные дела, а затем для контраста – на прекрасный луг, где отшельники вели свою богоугодную жизнь и получали ощутимые доказательства Божьей милости и заботы. Затем вместо Христа явилась сама Святая Мать, которая призвала его, сославшись на свою ранее оказанную помощь, исполнить повеление своего любимого Сына. «Так как по-настоящему он не решился на это», на следующий день снова вернулся Христос и стал изрядно ему досаждать угрозами и посулами. В конце концов он уступил, решил уйти из этой жизни и сделать то, чего от него требовали. Вторая фаза оканчивается этим решением. Художник констатирует, что с этого времени никаких явлений или искушений у него больше не было.

Между тем это решение не стало твердым, или же его выполнение было отложено на слишком долгое время, ибо, когда 26 декабря он совершал свой молебен в соборе Св. Стефана, при виде добродетельной Девы, пришедшей с нарядно одетым господином, он не мог защититься от мысли, что он сам мог бы быть на месте этого господина. Это потребовало наказания, и уже тем же вечером оно постигло его как удар молнии; он увидел себя в ярком пламени и упал в обморок. Его попытались привести в чувство, но он перекатывался по комнате до тех пор, пока кровь не пошла изо рта и носа, ощущал, что он находится посреди зноя и смрада, и слышал, как голос ему говорил, что это состояние было ему послано в наказание за его негодные и никчемные мысли. Позже злые духи бичевали его веревками и пообещали, что будут так мучить его каждый день, пока он не решит вступить в орден отшельников. Эти переживания продолжались все время, пока он вел свои записи (до 13 января).

Мы видим, как у нашего бедного художника фантазии об искушении сменяются аскетическими фантазиями и, наконец, фантазиями о наказании; конец этой истории страданий мы уже знаем. В мае он отправляется в Мариацелль, там приводит историю о более раннем, написанном черными чернилами обязательстве, которому он, очевидно, приписывает то, что его по-прежнему мучает дьявол, получает обратно также и эту расписку и исцеляется.

Во время этого второго пребывания он рисует картины, которые скопированы в «Trophaeum», но затем делает нечто такое, что совпадает с требованием аскетической фазы его дневника. Он, правда, не отправляется в пустыню, чтобы стать отшельником, но вступает в орден милосердных братьев: religiosus factus est[186].

Читая дневник, мы приходим к пониманию еще одной части общей взаимосвязи. Мы помним, что художник продал свою душу дьяволу, потому что, будучи расстроенным и неспособным работать после смерти отца, обеспокоился тем, что не сможет обеспечить свое существование. Эти моменты, депрессия, нежелание работать и печаль по отцу, каким-то образом – простым или более сложным – друг с другом связаны. Возможно, облики дьявола потому так обильно были оснащены грудями, что злой дух должен был стать его кормильцем. Надежда не оправдалась, ему и в дальнейшем было плохо, он не мог по-настоящему работать, или ему не везло и он не мог найти достаточно хорошей работы. В сопроводительном письме пастора о нем говорится как о «hunc miserum omni auxilio destitutum». Стало быть, он страдал не только морально, но и материально. В воспроизведение его более поздних видений [в его дневнике] вкраплены замечания, которые, подобно содержанию увиденных сцен, показывают, что также и после первого успешного изгнания беса в этом отношении ничего не изменилось. Мы знакомимся с человеком, который ничего не может добиться и которому поэтому отказано также в доверии. В первом видении кавалер спрашивает его, что, собственно, он собирается теперь делать, так как никто о нем не позаботится («раз я всеми покинут, что я намереваюсь делать»). Первый ряд видений в Вене полностью соответствует фантазиям-желаниям бедного, истосковавшегося по наслаждениям, отчаявшегося человека: великолепные залы, беззаботная жизнь, серебряная столовая посуда и красивые женщины; здесь наверстывается то, чего мы недосчитались в отношениях с дьяволом. Тогда существовала меланхолия, сделавшая его неспособным наслаждаться, велевшая отказаться от самых соблазнительных предложений. После изгнания беса меланхолия, похоже, преодолена, все страстные влечения мирского человека пробудились снова.

В одном из аскетических видений он жалуется им руководящей особе (Христу), что ему никто не желает верить и поэтому он не может исполнить того, что ему было велено. Ответ, который он получает, к сожалению, остается для нас неясным («Поскольку мне не верят в том, что, однако, происходило и что мне известно, самому мне об этом рассказать невозможно»). Но особую ясность вносит то, что его Божественный наставник заставляет пережить у отшельников. Он попадает в пещеру, в которой уже шестьдесят лет сидит пожилой человек, и в ответ на свой вопрос узнает, что этого старика ежедневно кормят ангелы Бога. А затем он видит сам, как ангел приносит старику поесть: «Три миски с едой, хлеб, клецки и питье». После того как отшельник поел, ангел собирает все и уносит с собой. Мы понимаем, в какое искушение должны его вводить благочестивые видения, они хотят подвигнуть его выбрать форму существования, в которой с него снимают заботы о пропитании. Заслуживают внимания и речи Христа в последнем видении. После угрозы, что, если он не смирится, с ним случится нечто такое, [во что] должны будут поверить он сам и другие люди, он напрямую увещевает: «Я не должен обращать внимания на людей; даже если они станут меня преследовать или ничем не будут мне помогать, Бог меня не покинет».

Хр. Хайтцманн был настолько художником и мирским человеком, что ему было нелегко отказаться от этого грешного мира. Но наконец он это сделал, приняв все-таки во внимание свое беспомощное положение. Он вступил в духовный орден; тем самым внутренняя борьба, равно как и его материальная нужда, окончилась. В его неврозе этот выход отражается в том, что возвращение мнимой первой расписки устраняет его приступы и видения. Собственно говоря, обе части его демонологического заболевания имели один и тот же смысл. Он всегда хотел лишь обеспечить свою жизнь, первый раз с помощью дьявола ценой своего счастья, а когда потерпел фиаско и был вынужден сдаться – с помощью духовного состояния, за которое ему пришлось заплатить своей свободой и отказом от возможностей наслаждаться жизнью. Не исключено, что Хр. Хайтцманн был всего лишь не ведавшим счастья бедолагой, возможно, он был слишком нерасторопным или слишком бездарным, чтобы содержать себя самого, и относился к тем типам людей, которые известны нам в качестве «вечных младенцев», которые не могут отказаться от отрадной ситуации – отказаться от материнской груди – и всю жизнь притязают на то, чтобы их кормил кто-то другой. И таким образом, в этой истории болезни он прошел путь от отца через дьявола как замену отца к благочестивым патерам.

При поверхностном рассмотрении его невроз предстает фиглярством, покрывающим часть серьезной, но банальной борьбы за существование. Разумеется, так обстоятельства складываются не всегда, но такое и не так уж редко встречается. Аналитики часто обнаруживают, как невыгодно лечить коммерсанта, который «будучи в целом здоровым, с некоторых пор демонстрирует симптомы невроза». Деловая катастрофа, угрозу которой ощущает коммерсант, в качестве побочного действия порождает этот невроз, от которого он имеет также и выгоду, состоящую в том, что он может скрыть за его симптомами свои реальные жизненные заботы. Иначе этот невроз вообще оказывается нецелесообразным, поскольку он отнимает силы, которые с большей выгодой были бы использованы на то, чтобы разумным образом уладить опасную ситуацию.

В многочисленных случаях невроз является более самостоятельным и независимым от интересов сохранения жизни и утверждения в ней. В конфликте, который создает невроз, задействованы либо исключительно либидинозные интересы, либо либидинозные интересы, тесно связанные с интересами утверждения в жизни. Динамизм невроза во всех трех случаях одинаков. Застой либидо, которое нельзя удовлетворить в реальности, с помощью регрессии к давним фиксациям создает себе отток через вытесненное бессознательное. Если Я больного способно извлечь из этого процесса выгоду от болезни, то ее может обеспечить невроз, экономическая вредность которого все-таки не подлежит сомнению.

Также и неблагоприятные жизненные обстоятельства нашего художника не вызвали бы невроза дьявола, если бы в результате лишений у него не усилилась тоска по отцу. Но после того как с меланхолией и дьяволом было покончено, у него началась борьба между либидинозной жизнерадостностью и пониманием того, что интересы сохранения жизни властно требуют отказа и аскетизма. Любопытно, что художник очень хорошо ощущает единство обеих частей истории своих страданий, ибо и ту и другую он сводит к письменным обязательствам, которые он дал дьяволу. С другой стороны, он не проводит строго различия между воздействиями злого духа и воздействиями божественных сил; для того и другого у него имеется только одно название: явление дьявола.