Помоги проекту - поделись книгой:
В тот день Мишка с Иринкой успели с утра сбегать на речку вместе с Майкой. Там она бегала по берегу, лаяла и выполняла команды, как самая настоящая собака. К ней уже все привыкли, внимание, как раньше, перестала привлекать. Ребят знакомых было намного меньше, кого заранее увезли в город, а кто-то ходил с родителями по школьным базарам.
Полдень давно миновал. Отец, как всегда, был на работе. Мама ушла к знакомой за деревенскими молоком и творогом, заодно поболтать, обсудить свои дела и новости. Потому дети знали, что час или полтора им предоставлено побыть одним в большом скрипучем доме.
Ребята слегка заскучали, Иринка опять возилась со своими куклами на заднем дворе, Мишка покидал мячик робощенку. Тот выполнял все команды с неизменными точностью и изяществом.
Вдруг собака остановилась прямо посреди игры. Её голубоватые глаза обратились в небо, она даже пропустила кинутый Мишкой мячик, и тот ударился о мохнатую мордочку. Майка даже не шелохнулась. Секунду или две она всматривалась в видимые только ей одной далёкие чёрточки и точки в небесной дали. Глаза робощенка вдруг загорелись красным, вместо нежного тявканья из её рта раздался громкий мужской голос, очень похожий на папин:
– Опасность! Дети, быстро в подвал!
Мишка застыл от неожиданности в шоке. Тогда робот обратил на него горящие красным светом глаза и мотнул головой в сторону, где играла Иринка. До паренька дошло, и он рванул за сестрой. Через несколько секунд он появился в дверях, крепко держа за руку ревущую Иринку. Та ещё больше заголосила, увидав два красных карбункула вместо голубых приветливых глаз Майки.
Собака не тратила время, уже подбежала к толстой металлической двери, уводящей в наклонный коридор, что вёл в глубокий подвал под домом и участком. Она подскочила, вцепившись в ручку двери, рванула её своим весом. Так что дети, подбежав, сразу смогли, не снижая скорости забежать в полутьму к лестнице подвала. Робот рывком захлопнул дверь, и тут же тьма обступила их, но горящие красным глаза, так напугавшие Иринку, подсвечивали на три ступеньки путь вниз.
– Опасность! Опасность! – всё продолжал повторять устрашающий мужской голос, что так не вязался с нежным и уже привычным образом робощенка. Собака явно поторапливала детей, чтоб они быстрее спускались с лестницы.
Брат с сестрой почти добежали до низа, оставалось несколько ступеней, в красноватом свете глаз робощенка уже отсвечивали привычные банки с мамиными закрутками, когда страшный удар потряс дом и землю под ним. За пару секунд до того из-за далёкой двери наверху полыхнуло по краю, будто фотовспышка. Мишка даже вспомнил, как их фотографировали на выпуске класса, там также неприятно слепило вспышкой. Но это было как десятки вспышек, они с сестрой даже запнулись на последних ступеньках. И тут удар бросил их вместе с собакой на ближний стеллаж с банками.
Это был хаос, Иринка с Мишкой орали от ужаса и боли, осколки от банок посекли их, стеллажи падали в их сторону, но собака успела за долю секунды прикрыть детей от ближайшей конструкции. Они лежали, постанывая, среди осколков банок, разбросанных в пыли огурцов, перцев и помидоров с зеленью, когда услышали почти оглохнувшими ушами ужасный гул, будто за дверью наверху рядом шёл гружёный поезд, а может быть, это ревел ураган.
Порезы и раны кровавили и зудели. У Иринки из глубокого пореза на ноге толчками выплеснулась кровь. Мишка увидал это, оторвал от рубашки рукав. Прижал к ране Иринки половину рукава, потом привязал остатком. Он сам шипел от боли, да и Иринка кривилась, тем более, что на раны попало кислым из разбитых банок. Пришлось ещё вытаскивать осколки друг у друга. Они почти не обращали внимания на Майку, а робощенок приговаривал в то время непонятные слова:
– Радиационная опасность! Не выходить! К двери не приближаться!
Вдруг Мишка застыл.
– А как же мама? – он повернулся к двери, за которой гудел ужасным воем странный ветер. Дверь держалась, потому что их дед сооружал подвал так, будто готовился к нашествию врагов. Деда не было уже года три, Мишка сильно скучал по этому сухому и суровому человеку. Уж он-то точно подсказал бы мальцам, что и как делать теперь.
Мишка направился к лестнице и этой железной громаде, что отделяла подвал и детей от чего-то ужасного наверху. Собака прыгнула перед ним, её красные глаза глядели прямо на Мишку.
– Опасность! Не подходить! – громко и чётко, перекрывая гул, вещал записанный мужской голос.
– Уйди! – бешено заорал мальчик. – Там же мама!
Он попытался оттолкнуть собаку, та ловко уворачивалась, но не давала пройти вверх к двери.
– Опасность для жизни! Радиация! – повторяла собака смутно знакомое слово, но Мишка никак не мог вспомнить, что это такое. Помнил, что родители тихо обсуждали какое-то ужасное слово “война”, тогда мама всё вздыхала, что не дай бог такое пережить, уж ей-то бабушка рассказывала. Тогда и мелькали в разговоре слова “бомба”, “радиация” и другие, только взрослым понятные.
Мишка сделал вид, что возвращается к сестре, крикнул Майке:
– Смотри! – и та повернулась к чему-то за спиной Иринки, защищая маленькую хозяйку.
Мишка рванул вверх по лестнице, огромными прыжками перепрыгивая через две или три ступени. Собака не успела среагировать на эту выходку, ей не хватило пары секунд. Мишка успел добежать до двери и рванул ручку.
*
Ураганный ветер тут же распахнул тяжёлую дверь, будто это был листок бумаги. За проёмом угадывались рваные клочки того, что было навесом террасы, странный оранжевый свет заполнял всё в пространстве. Над обожжённой и оплавленной землёй неслись низкие тучи, мгновенно собираясь, заслоняя тьмой на секунду страшное распухшее солнце, то безумный свет сквозь бесчисленные клубы пыли освещал на секунду-другую ужасное разорение в том, что ещё утром было их селением. За высохшей от жара рекой угадывались обломки мегаполиса.
Мишку буквально вынесло в проём двери, и робот-собака своими чувствительными органами видел в то мгновение, как ураган будто наждаком содрал с него плоть. Мальчик даже не успел вскрикнуть, как осыпался лёгким пеплом, который тут же был снесён безумным ветром в сторону бывшего города, где вспухал чудовищный гриб.
С нечеловеческой быстротой было принято решение. Робот подскочил к двери, его сенсоры доносили крик Иринки, счётчик радиации зашкаливал. Преодолевая ураган, собака дёрнула дверь на себя, но не могла преодолеть эту мощь. Электронный мозг решил изменить тактику, и при следующем порыве ветра использовал его силу, чтоб помочь захлопнуть дверь, и это получилось. Ураган сломал собаке привод в челюстях и задней левой лапе. Все это заняло от силы секунды две, но Иринка в подвале уже потеряла сознание от перепада давления и от дозы радиации.
Майка поползла к хозяйке, подволакивая сломанную лапу, приводы в остальных лапах тоже были на грани разрушения. Положила голову на колени девочке, переключила глаза на режим спокойствия. Потому что уже было поздно предупреждать, радиация проникла в подвал, разлилась по маленькому телу хозяйки, стала выжигать схемы самой Майки.
Иринка пошевелилась, с трудом открыла глаза. Её зрение размылось и стало пропадать, взгляд собаки она восприняла как два голубых ярких пятна. Из носа девочки пошла кровь.
– Майка… Маечка моя! – шептала Иринка, и её слабеющая рука всё гладила мягкую белёсую шёрстку, нежно тявкнувшего робощенка. Его схемы почти отказали, выжженные невидимым безжалостным светом радиации. Но Майка чувствовала прикосновения хозяйки, пока их обоих не объяла тьма.
Наша корова
Галина Вайпер
Всё, что когда-то случалось с нами, как бы давно это ни было, остаётся с нами, в нас. Почему именно эти воспоминания решили всплыть сейчас и потребовали воплощения, я не знаю. Есть связь между тем, что прошло столько времени и моей настойчивой потребностью записать эту дурацкую историю, или нет, я не знаю. Но пишу, раз уж ей приспичило появиться на свет.
В начале девяностых мы каждый год ездили в деревню на лето. Я не работала, сидела с младшими детьми. Денег почти не было, а огород позволял кое-как пережить зиму в городе. Сами понимаете – картошка, морковка, грибы, ягоды… В стране деньги съедала инфляция, а в деревне они не нужны были вовсе, просто благодать. В конце концов, денег не стало совсем, когда мужа сократили с работы.
На остатки наших собственных копеек и рублей, содранных с родственников, мы купили себе ещё один дом. Первый оказался слишком маленьким для нашего обширного семейства. Второй дом стоял рядом, большой, двухэтажный, старый и разваливающийся на две половины, с протекающей крышей и кривыми полами. Но все остальное оказалось крепким, печи – целыми, а два этажа позволяли нашей ораве разместиться вполне комфортно.
По размерам наше семейство вполне тянуло на небольшой колхоз. Мы весело пахали в двух огромных огородах. В одном сажали картошку, в другом – морковку, капусту, горох и всякое разное, от репы с редиской до брокколи и мангольда.
В новом доме бревенчатые стены были оштукатурены, и нам это не нравилось – запах, лишняя влажность. Накинувшись всей компанией на штукатурку, мы в несколько дней ободрали её, разобрали заодно и лишнюю печку.
Куча строительного мусора лежала рядом с домом, ожидая, когда руки дойдут её убрать. Однажды дошли… Глава нашего колхоза замедленными плавными движениями нагружает штукатурку в вёдра, берёт их в руки, приподнимает в воздух (все не спеша, неторопливо так… а куда торопиться в деревне?) и…
И тут из-за огорода выруливает сосед, за которым на верёвке тащится корова. Пас он её где-то неподалёку, дело к вечеру, они возвращаются домой. Глава семейства плавно возвращает вёдра на место и завязывается оживлённая беседа о том, о сём… ну, сами понимаете, дело к вечеру, два усталых мужика… куда торопиться, если можно расслабленно почесать языки?
И вот они стоят, ведут полную достоинства беседу, а корова, привязанная к соседу за верёвку, с наслаждением лижет, если не сказать жрёт, штукатурку. То ли ей соли в рационе не хватало, то ли скучно просто так стоять, может, просто доиться хотелось, а её тут морили попусту.
В общем, к утру соседям пришлось корову прирезать. Мясо они продали, вырученные деньги благополучно пропили, а наш младший годовалый младенец остался без молока. Отчасти оно было и к лучшему, потому что соседка имела дурную привычку нет-нет да и разводить молоко водой. Вот только теперь за молоком приходилось ежедневно таскаться за два с половиной километра в соседнюю деревню. Жарко, далеко, комары, мухи… в общем, лень.
Посему решили мы купить козу. Кормить её летом не надо, сама жрёт, что ни попадя, места занимает мало, а осенью её того… съедим. Глава семейства неоднократно обсуждал эту животрепещущую тему с мужиками из соседней деревни, отчего выяснил, что семейство местной учительницы жаждет продать свою корову. Задёшево.
Лягучая она, а учительница родом из города, к коровам непривычна, потому ей совсем не нравится, когда её периодически лупят копытом, перемазанным навозом. А её свекровь, которая к коровам привычна, не менее периодически бывает не в состоянии доить корову, оттого что не стоит на ногах по известной и широко распространённой в деревне причине.
Человек плохо представляет своё будущее, иногда это плохо, иногда не очень… Кому как повезёт. Муж стал убеждать меня ту корову купить. Представляешь, мы её летом доим, сидим с полными умывальниками молока, дети сыты, мы спокойны, потом её того… ножом по горлу, и всю зиму с мясом… Экстаз!
Я неделю вопила, что это невообразимый бред. Да я всю жизнь, завидев корову на горизонте, сворачивала как можно дальше, чтобы не столкнуться с ней ближе, чем в полукилометре. Я коров боялась до судорог. Но муж мой человек настойчивый, если ему вожжа под хвост попадёт, остановить его трудно.
В общем, слаб человек, и я не устояла. Ещё неделя переговоров насчёт условий покупки, и вот настал страшный миг – глава семейства предстал перед взорами взволнованного колхоза, а за ним на верёвке безразлично тащилась она… Наша корова.
А, чуть не забыла. Дня за три до торжественного момента мы поехали в деревню, где жила знакомая бабуля, которая под коровой, можно сказать, выросла во всех отношениях. Из-за того, что она в юном возрасте сбежала после одной безумной бомбёжки с фронта, где рыла окопы, она так и не решилась высунуться из деревни, осталась необразованной, всю жизнь в колхозе дояркой оттрубила.
Замечательная бабуся, нам она очень нравилась, похоже, мы ей тоже. В минуту слабости от предчувствия грядущих ужасов мы кинулись к ней за консультацией. Тётя Маня радостно просветила нас, что есть специальные молитвы для установки коровы на новом месте. Мы записали их на бумажке под её диктовку, после чего, получив инструкции по применению молитв, вернулись домой в полной тоске и растерянности.
Я-то точно была в ужасе, а муж, по-моему, только тогда начал понимать, в какую историю вляпался. Консультация бывалой доярки заставила нас вспомнить, что в деревне есть библиотека. Муж кинулся туда и обнаружил изрядное количество полезной литературы по самым разным отраслям сельского хозяйства. Никто, кроме нас, книжками по сельскому хозяйству не пользовался. А зачем, они же деревенские… Это мы, городские недоумки, ни хрена не знаем, а они знают всё.
Опять отвлеклась. Привёл муж корову, завёл в хлев, сидит такой гордый, прямо раздувается от чувства частной собственности. Корова у него своя есть… Сходили за соседкой, которая умела доить, чтобы она показала нам, как.
В результате поняли две вещи. Что соседка Наталья сама этой коровы боится до судорог, ибо об её дурном нраве были наслышаны все – в деревне все обо всём наслышаны. Мало того, выяснили, что она доит корову не так. В книжке по уходу за коровой на картинке было нарисовано, как доить правильно и как неправильно. Соседка доила щипком, пальцами, а не всем кулаком, как рекомендовала наука. Но корова стерпела, никого не лягнула, все остались целы и здоровы, можно сказать, счастливы.
До вечера, когда нам пришло время доить корову самим. Самой… Мне!.. Доить корову!.. Меня трясло от одного упоминания о ней! Нет, я готовилась морально изо всех сил. Не помогало! Я боялась её искренне, всеобъемлюще и плохо соображала, что вокруг происходит, находясь в тумане ужаса предстоящего.
На семейном совете было решено идти на первую самостоятельную дойку всем кагалом. Я буду доить, а они – держать корову за все места, за которые только можно, чтобы она не лягалась. Хорошо… Вваливаемся гурьбой в хлев.
Муж привязывает корову за рога к здоровенному гвоздю в стене. Старший сын повис на коровьей шее для страховки головы, чтобы не оторвалась от гвоздя, младший страхует коровий хвост. Муж набросил на лягучую ногу верёвочную петлю, оттянул ногу кверху, чтобы корова не могла ею даже пошевелить.
Я трясущимися руками вымыла коровье вымя, кое-как вытерла и… Знаменательный момент! По-моему, я всё-таки успела выцедить из неё пару капель молока, честное слово, не могу точно вспомнить. Может быть да, может быть нет, неважно.
Просто до коровы в этот миг дошло, что её, наверное, сейчас будут живьём есть или ещё что ужасное случится. Чего там коровам в кошмарных снах снится? Она завопила, начала дёргаться, одновременно пытаясь вырвать ногу из верёвочной петли, а голову – оторвать от привязи.
Когда полтонны живого веса в испуге стремятся вырваться на волю – это страшно. Я немедленно выпорхнула из-под коровы, вроде с ведром, а может, и нет, тоже не помню. Следом за мной разлетелись в разные стороны дети. Муж держался до конца, упорно мотаясь на верёвке вслед за дёргающейся ногой.
Ветхий хлев ходил ходуном, стены и пол шатались и тряслись, как при землетрясении. Коррида закончилась полной победой коровы, – она осталась в хлеву не доенной, а мы, трясясь, как в лихорадке, молча сидели за столом на кухне, с тоской глядя друг на друга.
На следующее утро я чувствовала себя приговорённой к смертной казни. Я понимала, что мне некуда деться. Проклятую скотину нельзя оставлять не доенной, а детей надо кормить. Но я не могла себя заставить отправиться на эшафот. Ноги не шли.
Муж толкал меня в спину до самого хлева. В дверях я остановилась, посмотрела на корову. Она обратила на меня тоскливый мутный взор, и я всё поняла. Я не буду её доить! Не буду! И не стала. Расстроенные дети бессмысленно бродили по дому, муж пытался меня уговаривать.
К вечеру я вроде согласилась попробовать ещё раз. Ну, надо её доить, надо, куда денешься! И дети, ты подумай о детях! Но корова в тот день снова осталась с молоком. Она негромко мычала вечером, сокрушаясь о своей горькой доле. Муж укоризненно, а дети со страхом и сочувствием бросали на меня вопросительные взгляды и тяжело вздыхали.
На следующий день я обнаружила, что похудела с перепугу на три килограмма. То есть штаны стали настолько явственно болтаться вокруг талии, что я отправилась на весы. Да, три килограмма за два дня, полных страха, недоумения и искреннего раскаяния.
Корова ходила не доенной несколько дней. Вымя раздулось, и было видно, что каждый шаг достаётся ей с мучительным трудом. Мы страдали, нам было её жалко до слёз, но боялись мы её намного больше, чем жалели. Первым не выдержал муж. У него вообще отношения со всякой скотиной были намного душевнее, чем у меня.
Он бегал по народу, исступлённо консультируясь. Народ, потешаясь, тем не менее, советы давал. Какой-то идиот гордо рассказал, что однажды ему доводилось доить в своей жизни такую бешеную корову, ну ей-богу, одновременно четырьмя ногами лягалась. Иначе зачем ему требовалось привязывать свою корову (если та существовала не только в его воображении) за каждую ногу к четырём столбам, вкопанным в землю?
Но нам было не до критического восприятия действительности. Наша корова уже почти неделю мучилась, мы мучились не меньше, может быть, даже и больше, вроде у человека сознание лучше приспособлено к страданиям, чем у коров. Трудно судить, вопрос тёмный…
Муж припёр из леса пару столбов, вкопал рядом с домом, подвёл к ним корову, привязал её задние ноги, сел и выдоил несчастное животное. Сейчас я склонна думать, что столбы оказались совершенно лишними. Корова настолько измучилась, что ей было уже всё равно, кто её доит и каким способом, лишь бы подоил.
И вот ведро с молоком торжественно внесено в дом. Все прыгали и плясали от радости за себя, за корову, за благополучное разрешение тягостной ситуации. Корова быстро привыкла к мужу в качестве доярки, она его полюбила искренней любовью и тихонько мычала по вечерам, когда в своём хлеву слышала его шаги в скрипучих сенях.
Она прожила у нас два года. Потом, перед возвращением в город, её того… Да. Муж плакал, когда её пристрелили, утешаясь тем, что она даже не успела понять, что перешла в мир иной. Мясо мы продали, и нас потом попрекали, что оно оказалось жёстким, да что возьмёшь с двенадцатилетней трудяги?
Даже нам она успела родить двух телят, вскормила наших детей, которые два года хлебали молоко литрами, лопали творог, сметану, хлеб с маслом, сыр… Чёрт его знает, почему я вспомнила её именно сейчас? Я чувствую себя обязанной этой скотине и, если хотите, можете считать этот рассказ памятником нашей корове. Кроме меня больше некому увековечить её светлую память. Мне остаётся только надеяться, что все коровы попадают в рай.
Котик по кличке Котик
Элеонора Гранде
Говорят, что души животных сами ищут своих хозяев. Я не верила, пока со мной не произошла эта история. Люди, которым довелось услышать о событиях, называют их мистическими.
*
«Никогда! Никогда больше не заведу домашних животных», – твердила мысленно, осматривая новенькую квартиру. Семь лет ждала. Взяла ипотеку, но попала в долгострой. И вот, наконец-то, в руках звенят ключи, витает в комнатах запах свежей краски. Как же хорошо я помню этот момент и своё восторженное состояние. И также быстро всплывают в памяти беседы с младшим сыном, тогда ещё трёхлеткой:
– Мама, давай заведём питомца.
– Какого питомца? – брови у меня враз стали домиком и поползли вверх.
– Щеночка, например, – промурлыкал малыш и попытался заглянуть мне в глаза.
– За щеночком надо ухаживать: кормить вовремя, вставать рано утром, водить на прогулку, лапы мыть.
– Тогда котёночка, ма-аленького такого, пушистого. Их не обязательно на улицу водить. Им можно лоточек поставить.
– За котиком тоже уход необходим. Лоток нужно чистить, потом мусор выносить. Вычёсывать, приучать о когтеточку царапать ноготочки. Иначе все стены будут ободраны, – ответила как можно мягче, но сделала вид, что очень занята мытьём посуды.
– А братик завёл себе спаниеля, – ребёнок дёрнул меня за рукав и скуксился.
– Брат взрослый уже, самостоятельный. Охотник. И завёл себе подружейную собаку, – повернулась и утонула в чистой синеве распахнутых детских глаз. – Вот станешь самостоятельным, чтобы мог и за собой смотреть и за питомцем, тогда и поговорим.
– А когда я стану сам-а-стоятельным?
– Это от тебя зависит. Учись сам одеваться, вещи на полочку аккуратно складывать, игрушки убирать, за столом прилично себя вести. Может быть, годам к пяти…
Оказалось, что желание иметь домашнее животное стало сильнейшей мотивацией для ребёнка, стремлением освоить повседневные дела. Два года пролетели, я и глазом моргнуть не успела. И в день своего первого юбилея сын выдал:
– Мама, мне сегодня исполнилось пять, – он развернул ладошку, растопырив пальчики. – Я ведь стал самоАстоятельным?
– Конечно, ты очень многому научился, помощником растёшь, – ответила я, ещё не подозревая о подвохе.
– Значит, мы сможем завести питомца? – хитрая улыбка растянулась чуть не до ушей. – Ты обещала!
– А кого бы ты хотел? Определился? – я присела на корточки и взяла в свои руки маленькие тёплые ладошки.
Поделиться книгой: