Эх, да что говорить, Варвара Павловна, что теперь сетовать-то? Коли б юн был, а то ведь не молод… сорок лет без малого…
Пишу вот Вам сейчас и надежды не теряю получить весточку. Мне все про Вас интересно, Варвара Павловна. Как на Москве живете, как тетушка, что подруга Ваша поделывает, встретились ли вы , наконец, и ли так и не можете договориться, кто к кому в гости приедет? Какая зима нынче на Москве – холодно ли? Снежно?
Отчего-то вспомнилось, как в детстве на санках с горы в имении катались – я , когда маленький был, до корпуса еще, часто в имении живал подолгу, у бабушки с дедом. И вот зимой в самый мороз мы с ребятишками дворовыми на салазках катались. Дед ругал меня часто, что с дворовыми якшаюсь, а бабушка дозволяла – других ребят в округе не водилось, а сидеть над книжками долго – голова заболит. То ее слова подлинные, она и в корпус моей отдаче противилась, но тут ни дед, ни отец мой слова ее слушать не стали. Братца Петрушу вообще бабушке не отдали, его отец дома воспитывал. Отчего такое разделение было, до сих невдомек мне, но уж как есть.
Зима у нас тут холодная, да снежная. Каждое утро дорожку чищу от двери до забора и далее. И батюшке помогаю, одному ему сложно ежедневно двор церковный убирать, а за ночь столько снега, бывает, нападает, что и двери не открыть.
Об одном сильно тоскую – о коне. Нет тут таких коней, как у нас в имении. Отец конюшню содержал, любо-дорого, да и привык я поутру прежде всего на коне выехать. И в имении так делал, и в полку, да и после, как в отставку вышел. Сейчас нет того и не предвидится, хоть, верно, и баловство все это – и скачки, и упражнения в спортивном зале. Как есть баловство, вот снег чистить, да дрова рубить – дело настоящее, потому что польза оттого другим, а фехтование – для себя лишь, чтоб коли вызовут, в живых остаться…
Знаете, Варвара Павловна, я тут, в Березове, много в жизни своей переосмыслил, коли б наново начать, иначе б жил. Ведь вот жизнь человеческая она нам одна дадена, и другим тоже – одна, и честь – одна, но коль жизнь и честь в конфликт входят, жизнь стоит выбрать – свою ли, чужую, но жизнь. Лишить человека жизни – на дуэли, просто так, играючи – негоже сие. Теперь твердо уяснил, и более не решусь, это я тут понял – после казней, после острога – не вольны мы чужую судьбу решать и жизнь отнимать у такого же творения Божия. Не вольны. Знаю, что в полку меня б не поняли, но иначе жить не смогу…
Простите, Варвара Павловна, коль надоел я Вам своими рассуждениями, и устали Вы мне писать. Я пойму и отступлюсь, только помолитесь обо мне ,
грешном рабе Божием Романе ,
Ваша молитва скорее моей дойдет до Господа.
Письмо девятое, к Нему
Сретение Господне[17], 1831 года, Санкт-Петербург
Пишу я к Вам , Роман Сергеевич, да только, боюсь, Вы боле со мной знаться не пожелаете. Долго страшилась я послать Вам весточку, несколько раз начинала письмо это с того, что погоды стоят у нас теплые, а в столице все время дожди и дожди, но после никак не получалось перейти к самому главному. Да и сейчас не знаю я, что далее писать, как объясниться. Мне бы в глаза Вам посмотреть, хотя, может, оно на бумаге-то и легче.
В общем, можете корить меня, Роман Сергеевич, да вот намедни на балу граф Боборыкин (отец его – сосед и знакомец добрый моих родителей , помню, писали Вы, и Ваших ), познакомил меня с Вашею матушкой. Как сие случилось, и как осмелилась я, после расскажу, быть может, коль Господь сулит на м встретиться. Разговор то длинный, и писать долго будет. Я и так с ответом Вам затянула с осени, не знаю, что Вы там и думаете, решили уж, поди, что писать не стану.
Стану, не отступлюсь, только трусиха я, Роман Сергеевич, да и стыдно до ужаса, что натворила-то. И как теперь на глаза матушке Вашей покажусь, тоже не знаю.
Но все по порядку. Граф Михаил Дмитриевич на Москве не застал меня по осени, да и Олюшка, княгинюшка моя, звала к себе, вот я и собралась в столицу. Письмо Ваше неотвеченным осталось потому лишь, что забыла его в спешке дома.
На бал е наша встреча произошла первая, в Благородном собрании, после у Голицыных soir йe musicale, бал у графа Шереметева. После того бала Олюшка моя пригласила меня в театр и матушку Вашу, в свою ложу. Там разговор зашел о войне, и княгиня Львова обмолвилась, что меня в отрочестве офицер спас в имении под Смоленском. Слово за слово – матушка Ваша тепло сие приняла и сказал а , что и Вы девицу спасли. Расспросила меня про имение наше – где, да как называется, да папенька мой кто. И так я обрадовалась, что знакомы оне, что не удержалась и рассказала все. И как встретились мы, и что письма пишу.
Слушала меня Елена Дмитриевна молча и с таким лицом под конец рассказа сидела, что я сквозь землю провалиться готова была. А как я говорить закончила, встала она и вышла, только с Олюшкой попрощалась, а меня словно и не было. Лишь в дверях повернулась и произнесла. «Да как Вы смели, барышня, знать Вас не желаю более , и писать моему сыну не смейте. Стыд какой», – а после повернулась и вышла. У меня голос ее до сих пор в ушах стоит, хоть и неделя почти прошла, Святки кончаются.
Я сначал а не хотела Вам сего писать, Роман Сергеевич, но, простите, не могу послушаться Елены Дмитриевны, никак не могу. А что делать, не знаю. Поторопилась я, видно, и как поправить, не ведаю.
Простите меня , Роман Сергеевич, матушка всегда говорила, что я на язык несдержа н на, вот и вышло так…
За сим остаюсь , молитвенница Ваша ,
Варвара Белокриницкая ,
потому только одно и остается мне, что молитва.
Из дневников Романа Чернышева
… 1831 года
Ох, матушка, матушка, Господи, Твоя воля. Знал я, что в тетушке моей спеси много, но чтоб в маменьке? Никогда за ней такого не водилось, или я просто не замечал? Каково-то теперь Вареньке там, в столице? Вот я уже про себя называю ее Варенькой, и кажется, что всю жизнь знаю, и если нынче, по глупости матушкиной писать она перестанет, совсем тяжело будет.
Батюшка говорит, нельзя всю душу в человека вкладывать, всей душой прикипать, не полезно это, да и мать осуждать тоже не след, но коли неразумно она поступила, и вразумить некому, что делать-то? И что писать, не знаю…
Господи, коль перед выбором поставишь, знаешь ведь, кого изберет сердце мое, не допусти того, тяжкий это выбор, невозможный…
Слаб я, Господи, пред лицем Твоим слаб и немощен, как всякий человек земной, не допусти предстать перед выбором между любимыми людьми. Обе они мне дороже жизни нынче, пощади раба Твоего, Святый Крепкий…
…января 181 6 года
Хорошо-то как дома, в деревне, совсем не то, что в Париже. Там и зимы-то настоящей не было, так, слякотно и промозгло. А дома – снежок, прохладца. Давеча Прохор баньку истопил, и из парной прямо в снег, куда как хорошо-то. Маменька, конечно, серчала слегка, негоже, дескать, нагишом-то, да только из бани-то как иначе?
Гостью ее напугал, да кто ж знал, что гостье по задворкам гулять приспичит. И вот что теперь делать прикажете?
(большая клякса на пол листа, перерисованная в пуделя с бантом)
…августа 1824 года
Брожение в умах нехорошее, не к добру все это, чует мое сердце, быть беде великой.
И управляющий опять запил, с соседом свару устроил, придется поутру ехать в подмосковную разбираться. Прогнать его к чертовой матери, да маменька больно жалостливая – жену его и детей малых жалеет. Хорошо жалостливым быть за чужой счет, меня бы кто пожалел что ли…
…июля 1836 года
Знал ли я ранее, что такое счастье? Нет, наверняка не знал, сколь мелочные теперь вещи делали меня несчастливым, но на поверку оказывалось – пшик, пузырь мыльный, но теперь я счастлив воистину, всей полнотой счастья. Как же хорошо это, Господи, благодарю Тебя…
14 декабря 1835 года
Десять лет, десять лет прошло. Десять лет мой жизни впустую. Нет, для вразумления, пожалуй, но сколько несчастия матушке. Как могли мы думать, что счастливыми других сделаем, а коль они того счастия и не хотели вовсе? Получилось, что только несчастье и принесли – себе, родным… Мятежник, лишенный званий и наград – вот кто я теперь, и матушка моя – мать государственного преступника.
Да, на площади я не был, виновен лишь в недоносительстве. Но таковых – сплошь и рядом – Анненков, Ивашев, Ентальцев, пред самым моим приездом покинувший Березов с супругою. И все мы – преступники, принесшие беды и несчастия родным нашим. Грех этот отмолить разве детям достанет.
Письмо Варваре Белокриницкой от княгини Львовой второе
Здесь, меблированные комнаты,
В.О. 16 линия, дом Уваровой
Неделя о Мытаре и фарисее[18], 1831 год
Варенька, голубушка, не кручинься, родная моя, все уладится. Была я вечор у Елены Дмитриевны. Говорили долго, сама не рада поначалу была, что поехала, да только сердце у нее доброе, оттаяло. То со страху она бросила тебе слова те, испугалась, что человек чужой, да откровения такие. А коли б слышал кто? Каково ей? От сына не отреклась графиня, да только сумела как-то и дом, и пенсион сохранить, и титул свой. Хлопочет о сыне, но страшится, как бы про нее не вспомнили, да не случилось что плохого.
Были б в дому у нее, может, и разговор бы лучше пошел, а так – место людное.
Винилась графиня апосля, что обидела тебя, а как узнала, что ты уезжать собралась, просила непременно повременить и быть у нее для разговору.
Надеюсь, письмо мое застанет тебя, Варенька, еще в столице. И прошу, возвращайся ко мне, негоже тебе со старой теткой одним жить. Да еще в дали такой.
Сердце мое болит за тебя, родная, а теперь еще и за этого неведомого мне полковника. Как получишь послание мое, так и приезжайте сразу назад. А там и к Елене Дмитриевне соберемся. Не знала я точно, в столице ли ты еще, посему на живую нитку все скроено, но так и к лучшему. Именины сегодня у наше го младшенько го , гости будут. Графине я тоже приглашение отправила, так что может, и у меня свидитесь.
Не страшись, Варварушка , и не затягивай. Надеюсь, несмотря на твою прыткость и горячность, ты еще в столицах.
Ох, милая, сколько еще пережить придется, сердце так и болит за тебя. Ту ли дорогу выбрала, так ли все, как должно то? Маменьки нет, чтоб усмотреть и направить, а мою лучше и не спрашивать – горда больно, да спесива. Елена Дмитриевна не такова, смею надеяться, но и на твою maman не похожа, впрочем, близко не знаемся, ошибиться могу.
Вспомнилось мне, Варенька, как в детстве в гамаке сиживали и о замужестве мечтали. Как ты полковою дамою хотела быть, как соседка ваша, генеральша Рокотова, и на балы и рауты ездить. Где те мечты наши девичьи?
Все, mon coeur, заканчивать надобно, чтобы письмо к тебе успело. Обнимаю и жду непременно.
Твоя Ольга
Письмо Михаилу Боборыкину
В Москве, Пречистенка,
Собственный дом
Февраль 1831 года, Санкт-Петербург
Дражайший Михаил Дмитриевич, помощи Вашей и совета прошу относительно дел моих. Думается мне, имение, что с Вашим в Смоленских землях соседствует, продать мне надлежит, потому как пенсиона по смерти папеньки и тех денег, что от матушки в наследство остались, не хватает на содержания имения и дома московского.
Хоть и дорого мне гнездо родное, но дом того дороже, потому с ним расстаться вскорости придется.
Да еще, возможно, дорога мне предстоит вскорости. Дальняя, да неспокойная. И житье мое в столице весьма затратно выходит, хоть и княгинюшка все норовит к себе зазвать, да неловко оно как-то, и Катерина Матвеевна моя занедужила, едва только поправляться начала. По всему выходит, средства потребны немалые.
При встрече нашей последней обмолвились Вы, что Веселое Вам больно по сердцу. Так, может быть, могли бы поспособствовать мне в деле сем?
Да и со стряпчими все уладить Вам как мужчине легшее оно будет, чем мне, девице незамужней.
Весьма обяжете меня, Михаил Дмитриевич, коль отпишете по получении письма сего, каково решение Ваше в сем вопросе будет.
С почтением к Вам пребываю, Варвара Белокриницкая
Письмо Агриппине Семеновне Воскобойниковой, вдове коллежского асессора
Смоленская губерния,
имение Петровское
Февраль 1831 года, Санкт-Петербург
Милейшая тетушка, коль позволите мне по-прежнему так Вас называть. Дела мои на Москве не так хороши, как хотелось бы, посему расстаться вскорости предстоит с Веселым. Как ни горько сие, да выбор невелик – или имение продать в руки добрые, или дом московский. Прасковья Дмитриевна за Веселое горой стоит, да мне дом папенькин милее. Катерина Матвеевна со мной согласна и от Вас помощи и поддержки прошу.
Намедни графу Боборыкину молодому отписала – помощи прошу. Коль не себе возьмет, может, изыщет кого, да и поможет в память о папеньке.
Не расстраивайтесь только, cher tantine , я не оставлю Вас никогда. Наезжать буду непременно и на Москве Вас жду, коль пожелаете. Даже если и отъеду я, то не завтра сие случится, да и ненадолго, даст Бог. Не хватает мне Вас и советов Ваших мудрых, если бы вы ведали, как. Только не время сейчас мне в имение возвращаться. Дела в столице удерживают, и Катерина Матвеевна прихворнула, нынче лишь оправилась.
Коль от графа положительный ответ придет, прошу Вас управить все в Веселом, дабы мне не приезжать уже. Грустно расставаться с родным домом, а на расстоянии не так. Мебеля наши, что хотите, возьмите себе, паче же библиотеку папенькину. Мне спокойно будет, коль у вас она останется. Может, и заберу какие книги любимые после. Часы, что на камине в гостиной, тоже Вам, Агриппина Семеновна, сразу их и заберите, сдается мне, папенька очень сему рад был бы. На Небесах пусть порадуется, коль скоро грустно ему будет, что Веселое из семьи уходит. Да только доходу от него нет совсем, одне сплошные убытки, коли б не так, стала бы я разве думать о том.
Грустно мне, тетушка, да видно, Богу так угодно. Все к тому шло уже года два, еще маменька жива была. Николенька мог бы помочь, да не хочет, видать, али тоже нет возможности, Бог ему судья, я Его гневить не стану, хоть и тяжко без братца-то.
Слава Богу, Веселое папенька мне отписал, и у Николаши дозволения не надо спрашивать, а то и не позволил бы, поди.
Доброго здоровья вам любезная тетушка, Агриппина Семеновна, не забывайте меня в своих молитвах, Ваша Варюша .
Письмо де с ятое, к Не й
Неделя Крестопоклонная[19], 1831 года, Березов
Варвара Павловна, голубушка, тревожно мне что-то на сердце. Очень за Вас тревожно , добрый вы человечек. Отчего не отписали, что прошение подали – от маменьки давеча узнал, а вы смолчали.
Коли откажет Г осударь, так тому и быть, и не этого страшусь, хоть и горько будет, коли так случится, а того, голубчик, Варвара Павловна, что осерчает он на Вас, а там мало ли что приключиться может. Вам и поехать теперь некуда, разве в нашу подмосковную.
Прошу Вас, не томите меня, отпишите тотчас, как ответ придет.
Понимаю, что по зиме письмо долго добираться будет, но я , как получи л от матушки весточку, места себе не нахожу. Все мне чудится, что беда какая с Вами приключилась.
Марья Гавриловна, хозяйка моя, велит не мудрить и не мечтать, а молиться, но не могу я в покое пребывать, пока не узнаю, что с Вами все в порядке, не идет у меня молитва.
И к батюшке с этим пока не ходил, не спрашивал – и что сказать, не знаю, да и сказать боюсь, словно спугнуть словами-то.
Скажете, что не прав я и маловерен, соглашусь. Я ведь тут только по-настоящему в Бога и уверовал, в казарме часто атеистом становишься, потом, на войне, как опасность, веровать начинаешь, молиться, а коль пройдет все, минует, то и ладно. А тут, вернее, как в острог попал, так и все молитвы вспомнились, словно часа своего ждали внутри где-то, вот и дождались.
Сейчас же верю я, как не верить, только вдруг у Господа другое обо мне решение, да и об Вас. Мы же по-человечески рассуждаем – что лучше нам, что хуже, что хочется, а Он своим Божиим промыслом все управляет. И кто знает, каков о нас тот промысл.
По первости сообщению мат ушки сильно возрадовался, а потом вот страх напал, и никак не могу с ним расстаться, чудится мне, что зря все это, не к добру.
Скажете, поди, что стал я суеверным и мнительным, каждого шороха боюсь – нет, не в том дело, и коли прошение удовлетворено будет, радости моей предела не будет. Только странное предчувствие с недавних пору в душе живет, что не так все скоро и быстро случится, как того хочется. Сами знаете поговорку – что дорого досталось, то более ценится. И так и есть – то, что знаю теперь и сынам накажу, коли будут, дорого досталось мне – и гибелью друзей, и нервами матушки, и репутацией потерянной, и тем, что выю наклонить пришлось, гордыню свою смирить непомерную, только всего дороже мне – доброе расположение Ваше, Варвара Павловна, и то, что пишете. И все, что Вы для меня делаете.
Вышел на улицу давеча – морозно, небо вызвездило, а мне в тех звездах лицо Ваше видится. Как провожали Вы меня на постоялом дворе.
