Весне нашей, что уже началась потихоньку – ледоход намедни на Москва-реке смотреть ходили. Недалеко тут, по бульварам, у Яузских ворот. На 40 мучеников шли от утрени с тетушкой (мы к Петру и Павлу[13] теперь ходим), ледоход на стрелке видели. Далеко, правда, только наш отец Иосиф на покой ушел, а новый батюшка Агафадор, молодой, да черноризец – Ванечке нашему когда плохо было, он его только ругал и говорил, что он облик Божий позорит. А нешто братец виноват, что так сложилось, что ужасы такие на войне видел, что оправиться не смог? Отец Иосиф ласково с ним всегда беседовал, по-доброму, и Ванечка в себя приходил, и пьянство бросить обещал, и спал несколько дней спокойно, как батюшка с ним побеседует, маслом освященным помажет. Что еще они там делали – не знаю. Может, исповедовался братец, а может, просто по душам говорили, да только он лицом светлел всегда. А монашек новенький недобрый какой-то. Грех, наверное, так на служителя Божиего говорить, какой бы он ни был, благодать на нем, но как первый раз он порог нашего дома переступил, так и внутри у меня перевернулось что-то. Не смогла я его принять, хоть и крепилась поначалу-то – ради маменьки. А как Ванечка-то отошел, я даже рада была, что он в больнице лежал последние дни – там его больничный батюшка и пособоровал, и приобщил – потому что на отпевании отец Агафадор такую речь грозную сказал, что я едва из храма не выбежала. И пьяница наш Ванечка, и пропащий человек, и де, слава Богу, что Господь прибрал – матушке спокойнее. Разве можно слова такие говорить? Вот скажите мне, Роман Сергеевич, ведь священник, он служитель Божий и ко всем людям ровно относиться должен, как доктор что ли. И обличать в неправедной жизни, да еще покойника, разве правильно это?
Маменька как с похорон пришла, так и слегла, и более не вставала. А как ее схоронили, мы с тетушкой посоветовались, да пошли по ближайшим храмам. Грязевский храм[14] мне глянулся, он и ближе к нам, но тетушка заупрямилась, у Петра и Павла отец Сергий ей знаком был, батюшка его Закон Божий преподавал у них в Екатерининском институте, да и я его тоже немного помню. Так мы и попали к Петру и Павлу. Далеко только очень. Всю Мясницкую, бульвары. Когда погода хорошая, пешком-то ничего, можно и пройти, одна я завсегда так и делаю (в средствах мы стеснены нонче), а с тетушкой извозчика берем, своего выезда давно не держим.
Отвлеклась я, Роман. Сергеевич, простите великодушно, я ж про ледоход рассказывала и про весну нашу. Страшно как на стрелке-то, две ж речки, и лед сшибается, горка на горку налезает, шумит, грохочет, словно зверь грозный рычит. Мы с папенькой как-то в цирке были, вот там звери когда шумели, так же почти – тигр рычал, слон трубил, медведь ревел. Не помню, что их переполошило, но я тогда испугалась и расплакалась. Папенька растерялся, не знал, что делать, как успокоить меня, но тут клоуны выбежали, и я сама плакать перестала. Сейчас вспоминаю, смешно, а тогда очень страшно было, но больше всего запомнилось, что папенька просил маменьке не рассказывать, боялся, что она сердиться будет. А маменька наша , о на очень добрая была, никогда не сердилась, много-много нам прощала, особенно папА и братцам, нас с сестрами в большей строгости держала. Но по внешнему виду сказать, что добрая да отзывчивая и вправду сложно было – всегда ходила строгая, с прямой спиной , и платье наглухо застегнуто, разве на балы с папенькой когда ездила, надевала наряды с малым декольте. Открытых плеч не любила, все парадные платья непременно имели косыночки в тон – плечи прикрыть. А как папенька слег, так и она сразу сдала, ссутулилась вся, постарела, словно дух из нее вынули.
А потом Таточка замуж вышла, уехала, маменька против была, да Николеньке деньги нужны были на поездку, потому он возражать не стал. Всего-то два письма и пришло от сестрицы, а после муж ее отписал – умерла родами, и младенец тоже не выжил. Маменька долго убивалась, но ради нас с Зоей собралась и держалась. Дом на ней, имение – Николенька в Европе, Ванечка на Кавказ уже уехал. В имение летом съехали, маменька вроде в себя пришла, опять прежняя стала, а тут Зоенька в одночасье сгорела – глотошная[15] приключилась. Ей, говорят, только дети болеют, да вот, поди ты, как оно вышло. В имении на кладбище и схоронили ее, и маменька там жить осталась.
В Москву вернулась, когда уже Ване плохо было. Писала я Вам давеча, что князь Петра Голованов в имение его взял, они с Артемием, княжичем молодым, с детства дружили. И поначалу-то все ладно было, Ваня старого княз я ослушаться не смел, вроде и пить бросил, и хорошо все было-то, да только случилось там что-то – не знаю, поругались они. Осерчал старый князь, да выгнал обоих. Они на Москву вернулись, и снова пить-кутить по кабакам. Потом-то князь Петр приезжал, маменьке в ноги кланялся, прощения просил, что вспылил. «Дурак я, – говорит, – старый, гордость взыграла, мальчишку приструнить не мог. Обиделся. Прости меня, матушка, и сына моего непутевого прости», – плачет стоит, убивается. Да что уж плакать-то было, слезами Ванечку нашего не вернуть…
Простила его матушка и я простила. Что уж теперь. Коль виновен, Господь его вразумит, не мое дело других судить. Как раз на Прощеное он приехал, на девять дней Ванечке. Ну как не простить, коль все друг у друга прощения просили.
И у Вас, Роман Сергеевич, я прощения прошу, коль обидела чем, может словом каким, невниманием, тем, что пишу редко. Простите грешную рабу Божию Варвару, и да простит меня Бог так, как я прощаю Вас.
Пока письмо мое до Вас долетит, наверное , уже и Светлое Христово Воскресение настанет. Вспомяните там обо мне и братце моем Николае, пусть он домой вернется…
Что-то я, Роман Сергеевич, все о грустном и о грустном – начала про весну рассказывать, а снова к своим горестям вернулась. Не отпускают они меня, уж простите. Может, просто, мало времени прошло, а может, и постовое уныние на меня накатило. Уныние – грех смертный, сие мне ведомо, да только никак почему-то не проходит. Села писать Вам, думала развеяться, а выходит только еще на Вас груз своих мыслей и забот переложила.
Тетушка Катерина в имение зовет, да и тетка Параша моя тоже на свежий воздух просится, только хочется мне Ольгушу мою дождаться, по душам поговорить, а там уже и ехать можно будет.
Радостно Вам отговеть, Роман Сергеевич, и Пасху встретить, да и нам того же. А там весна настоящая настанет, может, и на душе легче будет, а уж в имении и подавно. Вы давеча сказывали, что у Вас тоже имение радом с нами под Смоленском. Если маменька Ваша летом там живет, мы могли бы познакомиться невзначай. Уездное-то дворянство не такое чопорное, как на Москве, да и летом каждый бал или праздник у соседей за счастье считается. Но это на Ваше смотрение, Роман Сергеевич, просто думается мне, что вдвоем нам легче будет если не помилование, то хоть послабление участи Вашей выхлопотать.
Молитвенница о Вас, Варвара Павловна Белокриницкая ,
и Ваших молитв прошу обо мне.
Письмо седьмое. К Ней
Июнь 1830 года. Березов
Варвара Павловна, Ангел мой, Христос Воскресе! Правы Вы оказались, ох как правы. Пока письмо Ваше до меня долетело, да пока ответ писать сел, уже не только Пасха, но и Троица пройти успела. Уж и пост Петров на исходе. Хотел сразу отписать, как получил весточку – неделю тому было – да никак не складывалось. Батюшка в храме попросил помочь, детям моим, у которых учительствую, решили после Светлой испытания устроить. Настоящие, как в корпусе было. Надо было и билеты писать , и помогать ребятишкам готовиться. Потому мы тут с отцом Петром трудились, не покладая рук. А еще он ремонт затеял, я ему тоже помогал, как мог. Я ж и топор в руках держать могу, и рубанок – в юности обучился. Мы тогда все мечтали сами все делать, глупые были, молодые, силу девать некуда. А может, и правильно, вот теперь умение мое пригодилось.
С грустью прочел я письмо Ваше о кончине братца и матушки. Горько это, больно. И еще больнее, что батюшка так повел себя. Говорил я с отцом Петром, он даже в консисторию писать собирался, еле уговорил его не делать этого. Господь, думается мне, сам вразумит монаха того, а Вам в самом деле лучше у Петра и Павла будет. Знаю тот храм, хаживал в него.
Горько мне еще оттого, голубушка, Варвара Павловна, что одна Вы там, на Москве. Ни подруги верной, ни души родной, с кем поговорить, кто ободрит и наставит. Тетушки, оно хорошо, да только, как понял я, и они возрасту преклонного. Помоги Вам Господь и Матерь Его Пресвятая, Варвара Павловна. Только не унывайте, Ангел мой, все управится. Вот как на духу – управится все и будет светлая полоса в жизни Вашей. Непременно.
Сон мне намедни приснился. Хоть обычно-то не верю я снам и не запоминаю никогда, а тут так въяве все привиделось. Не осерчайте на меня за вольность, пусть и во сне, Варвара Павловна. А приснилась мне Пасха Христова. Храм, певчие красиво поют «Ангел вопияше»[16]. Нежно так верхний голос выводит. И словно Вы стоите в храме у иконы и улыбаетесь. Подхожу, рядом становлюсь, и вместе мы песнопение слушаем, а как хор умолк, обращаетесь Вы ко мне с пасхальным приветствием. И так светло и радостно – и от слов Ваших, и от улыбки. И похристосовались мы с Вами, Варвара Павловна. Пусть и во сне, но я таким радостным проснулся. Не описать. И вот какой день уже хожу под впечатлением. Словно и не во сне это было, а въяве. Будто смилостивился над нами Господь и грядущее показал.
Не знаю, право, что скажете на это, только не серчайте, прошу Вас, я ж от чистого сердца, и в мыслях ничего дурного не было, но коли обидел вдруг невзначай, прощения прошу.
Маменька намедни отписала, что дело мое с мертвой точки сдвинулось: прошение ее приняли благосклонно, и мне теперь от казны деньги на пропитание выдавать будут. Четыре рубля серебром в месяц с копейками. Маменьке это жизнь во многом облегчит, да и мне не так скудно тут будет. Хотя, грех Бога гневить, я лучше многих устроен – и на поселении, не в остроге, и на квартире живу, и все здесь ко мне хорошо относятся с легкой руки отца Петра. Не знаю уж, за какие заслуги батюшка так меня полюбил, да только легко мне с ним общаться, и своим я себя здесь чувствую. Говорил отец Петр, как в уезд ездил, что в канцелярии чиновник сказывал – еще нашего брата – дворян ссыльных в Березов к лету на поседение определят. Что как мои знакомцы среди них сыщутся, вот будет радость-то.
Еще маменька отписала, что на лето – аккурат после Троицы – уедет она в Чернышевку. Писали Вы, что и у Вас именьице под Смоленском, вроде даже название говорили в первую нашу встречу и единственную, да только запамятовал я. Боборыкин Дмитрий Николаевич, батюшки моего друг давешний, он сосед наш, может, знаете. Больно хорошо было, коль он знакомцем Вашим али матушки Вашей покойной окажется. Он в наш дом вхож давно, и маменька его уважает. Он и познакомить может Вас с нею. Вот радость мне была бы. А то, хотите, я ему сам отпишу. Он старик добрый, воспитания екатерининского, вольного, слова не скажет и не подумает дурного ничего, это я обещаю. Но ничего без Вашего ведома предпринимать не стану, как Вы решите, так и отпишите мне. Ваш покой мне всего дороже.
Какие погоды на Москве нынче? Чай, жара стоит, аль дождливо? Я дождь страсть как люблю. Помню еще в усадьбе, мальчонкой , под дождь всегда выбегал с черного крыльца и носился, пока маменька не заругает. А потом, уже в городе, в корпусе, коли дядьки не было поблизости, открывали окна и на подоконник садились, смотрели на стену водяную. Это ж какая силища природная, столько воды, мощь какая, красота одним словом. Мы и мальцами с братцем никогда грозы и дождя не боялись. А сестрица страшилась грозы. Мы все над Марьюшкой подтрунивали. А она , может , и правильно страшилась – от молоньи и погибла. Давно это было, а как гроза сильная начнется, молоньи, гром, часто я, коль глаза закрою, Марьюшку вижу. Почему она тогда по ягоды одна ушла, Бог весть. Только под деревом схорониться решила, а в него как раз и попало. Она как живая была, Марьюшка. Маменька поверить не могла, что умерла. Как она тогда плакала и убивалась, руки на себя наложить хотела, насилу откачали. Как вы про сестрицу написали, что от глотошной скончалась, так и я про Марьюшку вспомнил. Батюшку попросил в синодик записать всех Ваших – и братца, и сестер , и маменьку. Помоги Господь, отец Петр помолится, Царствие Небесное родным нашим.
Вот писали Вы давеча, что все о грустном, а мне о радостном поведать хотелось, чтоб повеселить Вас там на Москве, а выходит, и сам я все более о грустном пишу. Как говорится – начал за здравие, а кончил за упокой. А ведь, коли посмотреть здраво, радоваться надо и за ушедших наших. Они у Господа сейчас, и хорошо им там. Покойно и радостно. Вот братец Ваш, Ванечка, писали Вы, мир в душе потерял , как с Кавказа вернулся, а потом и образ человеческий, как пить начал. А теперь-то он у Господа, и верится мне, что в кущах райских пребывает как герой войны. Нет его вины в том, что так случилось – слаб человек, против пагубных привычек ох как слаб, это мне и отец Петр сказывал, да и в книгах, что я у него читать брал, тоже написано – слаб человек и немощен. Только немощь свою преодолеть надобно, а не лелеять. Вот преодолеет человек немощь – за то ему награда от Господа сыщется. Какая? Да каждому своя. Я вот считаю, что общение с Вами – награда моя. Только награда незаслуженная. Не мог я ничем такую награду заслужить – авансом Господь мне свои милости раздает. А я радуюсь и благодарю. И на душе легче становится. Раньше все больше роптал, а сейчас благодарить стараюсь. Жизнь-то она как повернулась – все у меня было, и карьера завидная, и друзья, и в войне с Наполеоном выжил, почитай , и ранений тяжких не было, и награда, и чины, все было, а ничего не осталось. Сам я жизнь свою загубил, и маменька теперь вот почти без средств. Оба мы с братцем много крови ей попортили, каждый по-своему. Братец мой Петруша к картам пристрастился и как-то в одночасье спустил все – и пулю в лоб. Только рука в последний момент дрогнула, жив остался. Выходили доктора, но умом Петруша тронулся – не помнил ничего и никого не узнавал. Два года так мучился, и маменька с ним, отца-то уже на свете не было, я в походе Заграничном, маменька одна с Петрушей была. Ну и не углядела она ли, сиделка ли, опия Петруша выпил весь флакон. Я даже на похороны не успел.
Еще, знаете, о чем поведать хочу – не идет у меня из головы – я дневник тут пишу, чтоб совсем не одичать, вот и вспомнилось как раз – еще в двенадцатом году у нас под Смоленском девицу я спас из усадьбы горящей. Недалеко от нас где-то верстах в пятнадцати. Маленькая такая, худая барышня. Лет двенадцать али четырнадцать ей было на вид. Так-то я не спросил. Тогда все кругом полыхало, я через усадьбу ехал, дом уже господский хорошо занялся, вдруг крики слышу: «Барин, спасите, барин». Баба ко мне какая-то подбежала, за стремя ухватилась, руки ломает. Смотрю – а на втором этаже в окне – барышня . Стоит и прыгнуть боится , и назад пойти тоже. Мужики покрывало какое-то под окном держат, кричат ей, а она страшится. Спешился я, тряпкой голову обмотал мокрой, и в дом. Схватил девицу, а обратно уже не выйти. Ну и прыгнул с ней вместе в покрывало то. Хорошо, крепкое, да и мужики удержали. И знаете что? Она – с испугу видать – пощечину мне дала, а потом расплакалась и поцеловала. Легонько совсем. Юная барышня-то, чистая, светлая и глаза испуганные. Я долго потом глаза ее перед собой видел. Увез я ее тогда из усадьбы, сказывали мужики, кого расспросить успел, что одна она там была, и старушка то ли няня, то ли бабушка, не уразумел. Мать на Москве осталась, отец к предводителю уехал ополчение собирать. А там то ли дороги французы заняли, то ли еще что случилось, не ведаю. А уж крестьяне и подавно, и где та старушка, тоже никто сказать не смог, то ли сгорела в усадьбе, то ли делась куда. Медлить-то мне было тогда больше некогда, завернул ту девицу в покрывало, на коня посадил и ускакал прочь. По дороге проезжали имение какое-то, там как раз хозяева отъезжать собирались – кареты стояли запряженные. Они девушку узнали, и там я ее и оставил. Даже имени не спросил. А иногда вспоминаю, и, кажется, что молится она за меня где-то – то ли тут на земле, то ли у Господа, и оттого Вседержитель меня милует. Иначе как милостью Его я нынешнее свое положение и назвать не могу.
И Вас прошу, Варвара Павловна, голубушка, молитесь обо мне, грешном. И пишите, умоляю, пишите мне и впредь.
Преданный Вам и благодарный
Роман Чернышев.
Письмо княгине Львовой второе
Август 1830, Смоленская губерния, имение Веселое
Олюшка, княгинюшка, здравствуй, моя хорошая. Пишу тебе, а сердце замирает. Не с кем мне посоветоваться больше. Хорошо бы, конечно, с глазу на газ поговорить, но дела задерживают меня в Веселом, и когда на Москву ворочусь, не ведаю, да и ты все равно в столице обретаешься, а к нам ехать и думать забыла. Не в обиду это, не думай, ни Боже мой, просто дело тут такое приключилось, что отлагательств не терпит.
Помнишь, писала тебе в запрошлом годе про декабриста ссыльного, что письма мне пишет, мы потом с тобой еще говорили по зиме, как бы с матушкой его знакомство свести? Так вот в письме очередном, что от него пришло, вспомнил он, как девочку спас из усадьбы горящей, в наших смоленских землях. А меня ведь тоже из имения офицер спас, когда крестьяне наши пожар устроили. Дома никого, окромя меня и не было – папенька с ополчением где-то, братцы в столице в корпусе обучались, да и маменька с сестрами как уехали к tаntine (тетушка, ( фр. ) ), так и не вертались назад. Я тогда с ними не поехала – маменька за что-то осерчала и наказала меня. М не-то только в радость, не особливо я тетушку жаловала. Да вот он о, вишь, как повернулось.
Потом-то говорили, когда папенька дознание старосте учинил, что все думали – никого в доме, с матушкой я уехала. Не знаю, Оленька, взаправду то, али нет. Сама-то я вообще плохо помню все отрывками – болела долго, во сне мне пожар тот снился, кричала. Маменька, как возможно стало, в Карлсбад меня отвезла, на воды. Да ты помнишь то, как раз там и познакомились же. В те поры у меня все еще на памяти было – только-только забывать стала, вот и не стали рассказывать, да и маменька моя матушку твою пугать не хотела, она ж в тягости была. А ну как скинула бы младенчика-то.
Так крестьяне наши усадьбу-то и подожгли, чтоб французу не досталось, а я спала на антресолях . Очнулась от криков. Смотрю – горит. Пройти может и можно, да только спужалась сильно , и никуда не могу, а дышать тяжко. Окно растворила и кричу, о помощи зову. Испугались оне, забегали, а дальше плохо помню. Только что офицер какой спас. На коне ехали до Урочищ как раз, Боборыкина графа имения. Там меня графиня старая в карету к себе взяла и на Москву довезл а к матушке. Ехали долго, по дороге-то мне худо стало совсем. Как падучая приключилась, это мне маменька потом рассказывала. Боборыкина Марья Кирилловна, Царствие ей Небесное, она меня и выходила, доктор ее. Он потом какое-то время нас на Москве пользовал, он и на воды ехать велел.
Так вот теперь и не знаю я, Оленька, тот ли офицер был, али нет. Вдруг то Роман Сергеевич меня спас, и встреча нам самим Богом предопределена была? Или скажешь, так не случается в жизни-то? В романах только…
Не знаю, что и предпринять, княгинюшка, спросить-то некого. Боборыкиным отписать, так Марья Кирилловна померла давно, а граф Михаил Дмитриевич и не знает ничего, он тогда младенцем был совсем. Старше-то него никого и не осталось. Самого Романа Сергеевича спрашивать боязно. Ну как решит, что в жены напрашиваюсь. Не годится это, да и неловко как-то.
Привязалась я к нему, Оленька, и как он сон-то написал свой, де на Пасху христосуемся, так тепло на душе стало и радостно, только загадывать боязно. Письма они письмами, а в жизни мы ж не знаем друг друга совсем, виделись и то мельком. Я ж, поди, и не узнаю его, да и он меня. Какой уж год с той встречи п ошел . Два года, почитай, письма друг другу пишем, но то письма, а то человек живой, да с характером.
Запуталась я, Оленька. То кажется, будто люблю я его, то боюсь, то думаю, не стоит писать-то. Нас же не знакомил никто, мы сами. Неправильно это, не положено так. Ну как амнистия ему выйдет, и он на Москве объявится, нам же общаться нельзя будет – для всего общества мы не знакомы друг с другом.
Коли б кто меня с матушкой Романа Сергеевича познакомил… Только даже случись такое, не станет она мне, первой встречной, про сына ссыльного сказывать. Да и я ей открыться не смогу. А ну как она меня девицей слишком вольной посчитает ? Негоже оно, а что делать – не ведаю. И как правду про тот случай узнать, тоже.
Отпиши мне скорее, Оленька, а то приезжай хоть к Успению в Веселое. Престол у нас, до Успения точно никуда не тронусь.
Буду ждать от тебя весточки,
твоя Варя .
Из дневников Романа Чернышева
… марта 1813 года
Отец подмосковную купил, зачем только она ему? Лишние хлопоты. Дом совсем развалившийся, деревеньки две, лес. Ни речки рядом, ни озера. Так, ручеек какой-то протекает. Охота, говорят, хорошая, да то говорят, а как-то оно на самом деле.
Строиться будем, расходы пойдут. Маменька писала давеча, что отец содержание мне урежет. Впрочем, оно и ладно, не маленький, справлюсь.
Вот только хлопот с этой подмосковной маменьке много будет. Отец-то, он денег даст и все, остальное на матушке. Я в армии, братец Петруша тоже не помощник. При французах все пожгли, с трудом восстанавливают. Хорошо хоть лес свой.
Домой возвернусь, посмотрю, что за Чернышевка подмосковная у нас теперь. Странно папенька названия иного не придумал. Ведь именовалось же именьице как-то, когда он его прикупил. Или выморочное? Потому и хочет родовое имя дать. Впрочем, какое мне дело до того? Помещиком быть не собираюсь, а коли маменьке нравится, то и пусть.
Как же на душе-то тоскливо. Словно какое несчастье ожидаю…
Ранят меня али убьют вскорости, хотя цыганка жизнь долгую нагадала. Да только не верю я в гадания эти. Маменька вот тоже пасьянсы все раскладывала – сойдется, не сойдется, а как пасьянс может не сойтись? Впрочем, не мне о том судить. Что-то я как кадет желторотый расклеился совсем. Хорошо, никто не видит, и дневников моих ни одна живая душа не читает.
Прошка грамоте не учен. Что вообще за идея у графа Бельского крестьян грамоте учить? Почто она им, грамота-то? Не разумею, видит Бог, не разумею. Они свое дело должны хорошо сполнять, а не книжицы почитывать. Солдат, или нижних чинов обучать – то правильно. Вон он рядовой, а там, глядишь, унтер-офицер – если отличился, и грамотен. И экзамен сдаст. Почему не дать возможности? А крестьян грамоте обучать – баловство одно.
Когда француз шел, они с вилами да топорами на него – и никакой грамоты не надо, Родину защищать это и без грамоты можно. Бельский скажет, что я консерватор, ну, да Бог с ним, пускай и консерватор, только меня не переубедить. А он со своими реформами далеко зайдет. Сперва крестьян грамоте, потом школу откроет, больницу… Впрочем, по поводу больницы я ничего против не имею. Доктор нужен всенепременно…
… мая 1828 года
Дурак, Боже, какой же я дурак. Великовозрастный. И за что так судьба к моей матушке так несправедлива? Господи, если я виноват, меня покарай, братец Петруша виноват – его, только маменьке-то за что все эти мучения? Несправедливо это, Господи.
Чушь, все чушь. Кроме жизни и смерти все ерунда и чушь. Всякая жизнь смертью кончается, вольной или невольной, так зачем тогда вообще жить?
…января 183 2 года
Устал, чертовски устал. Тяжко мне тут, на волю хочется, нет мочи более терпеть. Понимаю, что наказан по грехам моим, но порой такая тоска наваливается, беспросветная, тяжелая. И давит, и душит, воли лишает. Жить не хочется. Особливо, когда писем долго нет.
Счастье мое, Варенька… Думаю о ней, и жить легче, а как не пишет долго, разные мысли в душу лезут. Черные, недобрые. Да зима еще лютая, снежная, непроглядная зима.
Господи, смилуйся надо мной, грешным. Дай милости дождаться, не позволь руки на себя наложить. Слаб я, Господи, слаб и немощен, устал, истомился весь.
Не оставь, Господи…
Варя, Варенька, не оставь меня…
25 мая 1815 года
Вот и пришел Ваш день рождения, отец. Первый, который я отмечаю вдали от дома и без Вас. Так странно. Когда Вы были живы, мы не были особо близки, а сейчас… Сейчас мне Вас не хватает. Очень не хватает. Подойти, обнять, уткнуться в плечо. То, что я делал мальчишкой, и чего лишен был в более старшем возрасте.
Простите, отец, о покойном или хорошо, или никак, но Вы были неправы, лишив меня Вашей ласки. Да, я был взрослым и самостоятельным, но мне нужен был отец так же, как и Петруше. Не просто человек, которому стремишься подражать, которого любишь и уважаешь, а тот, к кому можно прийти в горе и в радости, тот, кто не становится ледяной скалой, кто поймет, простит, примет в любом виде. А Вы отгородились от нас, и лишь наставления давали. Свысока.
Теперь, когда Вас нет, это отдается болью. Простите, отец, наверное, я должен был озаботиться этим ранее и поговорить с Вами давно, но я боялся. Глупо, понимаю. Иногда мы совершаем глупые поступки, и не вернуть ничего обратно. Когда понимаешь это, становится еще больнее, но ничего не изменить…
Письмо Варваре Белокриницкой от княгини Львовой
Сентябрь 1830, Торжок, проездом
Варюша, радость моя, пишу тебе накоротке, проездом из имения в столицу. Мнится мне, что, как обычно, ты себе все mon coeur (душа моя (фр.)) , напридумывала. И офицера того, и пожар, и иное многое. Не свидимся мы нынче, недосуг мне на Москву, но коль так не терпится тебе, приезжай на сезон в столицу. Остановишься у меня, так тетушкам и сказывай, чтоб не волновались, да и выезжать со мной станешь. Коль скоро матери твоего знакомца прошение государю подавать, прямая ей дорога в Санкт-Петербург. Там и свидитесь. Найду способ вас познакомить, хоть и думается мне, ma ch иre, зазря ты все это затеяла. Была б матушка твоя жива, ни за что бы не позволила.
Да разве можно сие – девица незамужняя письма пишет мужчине холостому, да еще о судьбе его радеет. И он ей ни кум, ни сват, ни брат, никто в сущности – наши матушки именно так рассуждали бы. Боюсь, как бы офицера твоего maman не таковою оказалась.
Ох, Варенька, Варенька, всегда ты особою была романтичной да доброю, как и папенька твой, потому братцы из него веревки и вили, да и нам он многое позволял.
Собирайся, душа моя, уговаривай Прасковью Дмитриевну, что, кажется мне, не так и сложно будет, и приезжайте ко мне в столицу. А коли не сговорится tantine, Катерину Матвеевну зови, с ней и тебе повеселее будет, а матушкина сестрица пусть в Веселое едет, коль ей воздух московский тяжел.
И не те ли Чернышевы это, что на Каменноостровском проспекте собственный дом? Хотя, ты, поди, не знаешь, да и тех, что по делу четырнадцатого декабря , чинов и званий лишали, и имущество в казну. Разве что дом – материнское наследство. Но все может статься и Чернышевы другие, фамилия -то не так чтобы и редкая. Титула и звания своего знакомца ты, поди, не уточнила? Впрочем, по той же причине ссыльной оных он лишен, вероятно.
Прости, ma ch иre, торопят, ехать пора, ожидаю тебя непременно, не позднее Филипповок.
С тем и остаюсь, sinc иrement ta ( сердечно твоя, (фр.))
Ольга, княгиня Львова .
Записка Варваре Белокриницкой от графа Михаила Боборыкина
Прошу простить великодушно, дома Вас не застал и дождаться не имею никакой возможности, поскольку вынужден отъехать срочно в столицу – дела требуют моего присутствия в Санкт-Петербурге. Коль случится Вам быть – покорнейше прошу. Адрес мой Вам известен. На Москву возвернусь не ранее Рождества, а то и к новолетию .
Еще раз прошу меня извинить, дела-с.
Статский советник, граф Боборыкин , октября второго дня, 1830.
P.S. писано второпях, и перо оточить велите, слуги Ваши совсем никуда не годятся.
Письмо восьмое, к Ней
Рождество 183 0 года, Березов
Варвара Павловна, душа моя , что ж Вы со мной делаете? Осень прошла, зима, Рождество вот справили, а от Вас ни весточки. Али потерялись они в пути – каждый день только о сем и думаю. Надежду имею, что Вы писали, не забываете меня, а письмо пропало в дороге долгой. Скажите, что прав я, Варвара Павловна, голубушка. Письма Ваши для меня – особенно последний год – как отдушина, как глоток воздуху свежего. Понимаю и приму, если откажете – знаю, недостоин, но привык. Простите великодушно, привык получать от Вас весточки, к хорошему человек быстро привыкает, вот и я…
С Рождеством Христовым Вас, Варвара Павловна, с праздником Великим. Стоял намедни в храме на службе и Вас вспоминал, как Вы писали мне о прошлом годе про Ваш храм, про службы, и будто рядом побывал, хоть и не бывает такого, но ясно я чувствовал, что не один, что и Вы рядом молитесь. И такая надежда была, что вот приду со службы, и чудо случится, письмо придет. Но, видать, одного чуда с меня довольно, али Господь испытует.
Маменька писала давеча – еще Филипповками весточку от нее получил короткую, что в столице зимовать будет, а по весне – после Светлой, в имение тронется подмосковное.
Запамятовал я, писал ли, что батюшка мой незадолго до кончины своей подмосковное имение прикупил – место ему глянулось, да и деревня Чернышево называлась. Отстроиться толком не успел, вернее, дом поправить, маменька все сама. Я только слегка помог, как из заграничного похода воротился. А маменька там все сама, как захотела, делала, потому и ближе ей место то, старое-то имение отцово, ему от предков пришло, дед с бабушкой там жили, а отношения у них сложные были. Бабушка умерла, я уже взрослый был, не ладили они с моей матушкой, крупно не ладили.
Не понял я из записки, но чует мое сердце, продавать будет матушка усадьбу. Ей и Чернышевки достанет, а мне, коли вернуться даст Господь, и подавно. На Москве дом наш казне отошел, так что там она теперь только у знакомых гостит, а в столице матушка выхлопотала, ей остался. Это прадеда еще дом на Каменноостровском проспекте. Прадед в больших чинах был, вероятно, к чинам и заслугам и снизошли.
Варвара Павловна, душа моя, тут лишь по прошествии времени понимание приходит, скол ь низко я пал и сколь сильно матушку обидел тем, что совершить довелось. Пусть и не был я там, где едва цареубийство не свершилось, но попустил сие невмешательством. Наказание мое не в пример другим легкое, только сердце материнское тоской исходит, одна она осталась на свете-то, и я не помощник, а случись что, и род Чернышевых на мне закончится. Переживает матушка, и понять я ее могу теперь лишь, а ранее все ерундой казалось. Но права она, много раз права, сколько поколений предков моих за спиной моей стоят, и всех их подвел я – они за Царя и отечество кровь проливали, а я…
