Пугачевщина. За волю и справедливость!

Ответ на этот вопрос, думается, дает евразийская теория. Мыслители-евразийцы – П.Н. Савицкий, Н.С. Трубецкой, Г.В. Вернадский, Н.Н. Алексеев и другие, осмысляя исторические корни Русской Революции 1917 года пришли к выводу, что она была своеобразным ответом русского народа на реформы Петра, которые раскололи российское общество, отдалили правящий слой, дворянство от народа, заставили их глядеть друг на друга почти как на иностранцев (для русского крестьянина его барин в парике, иностранном костюме, говорящий по-французски стал «немчурой», для русского дворянина его холопы – «отсталыми», «нецивилизованными» варварами) [5, с. 52]. Уже через сто лет после Петра – в начале XIX века русская аристократия «забыла» свою историю, стала стесняться своего народа: вспомним восторженную реакцию первых «западников» на слова Чаадаева о том, что Россия – страна без корней, без культуры, без истории (позиция самого Чаадаева, как показывает В.В. Кожинов, была гораздо сложнее и бесконечно далека от примитивного западоцентризма [2, с. 108–134], но показательно, как его слова были восприняты и истолкованы целым слоем русского образованного общества). А чтение «Окаянных дней» И. Бунина или «Очерков русской смуты» А. Деникина окончательно убеждает, что к ХХ веку этот разрыв достиг пропасти, русские высшие слои не просто стали воспринимать русский народ как чужой, но и начали бояться и ненавидеть свой народ, считать, что даже раздел России западными державами желательнее, чем попытки самого народа интуитивно нащупать собственный путь развития, не умещающийся в милые их сердцам западные, либеральные схемы.

Период Петербургской империи евразийцы назвали романо-германским игом [6]. Разумеется, речь идет не о прямой политической зависимости России от Запада (хотя к концу правления дома Романовых, к ХХ веку Россия, собственно, во многом не могла вести и самостоятельную политику, будучи стиснутой западными займами, западным дипломатическим и масонским влиянием), прежде всего речь идет о культурной экспансии Запада. Если русские периода Московского царства смотрели на европейцев свысока, видели в них еретиков, отпавших от правой веры, и торгашей, променявших принцип христианской монархии на звон монет (Иван Грозный писал английской королеве: какая же ты царица, если в царстве твоем правят торговые мужики?), а себя воспринимали как представителей Третьего Рима, последнего православного царства на Земле, то после Петра в русских из высших слоев, увы, прочно внедрился комплекс национальной неполноценности, своя Родина для них стала – культурной провинцией Европы, свой народ – неотесанными варварами, своя история – набором мерзостей.

Мы считаем, что пугачевщина и была одним из первых выступлений русского народа и других народов России-Евразии против романо-германского ига, и в этом смысле была предшественницей Советской Революции. Правда, сами евразийцы 1920-х годов противопоставляли пугачевщину и большевизм, в первой видя анархическую антигосударственную струю, а во втором – напротив, пусть бессознательные, но здоровые, державные устремления [5], однако, нам представляется, что это не вполне верно: против этого говорит глубочайший пушкинский анализ пугачевщины, который вскрывает ее явный народный, национальный в широком смысле слова характер. Замечательно, что это вполне согласуется с самим духом евразийской теории (который, конечно, не всегда соответствует ее букве).

Пугачев с портрета маслом, написанном на портрете Екатерины II. Гос. исторический музей

Пушкин писал, что пугачевское восстание охватило все слои народа и было направлено почти исключительно против дворян. Мы бы подчеркнули при этом: какие это были дворяне – или собственно иностранцы на русской службе, либо русские в иностранной одежде, говорящие на иностранных языках и зачастую преклоняющиеся перед Европой. Впечатляет один только перечень военачальников, воевавших против Пугачева: Михельсон, Муфель, Меллин, Диц, Деморан, Дуве, Рейнсдорп, Брант, Кар, Фрейман. Заметим в скобках, что императрица Екатерина также была чистокровной немкой, что, конечно, не умаляет ее заслуг перед нашим Отечеством, равно как и многих из названных командиров (кстати, среди них был и прославленный полководец Суворов). Но речь ведь о другом – о восприятии тогдашним простонародьем собственного дворянства. Поведение пугачевцев после взятия городов, а они, по замечанию Пушкина, резали всякого, кто в немецком платье [4, с. 85], проливает свет на подлинную сущность этой войны и, наконец, позволяет понять истинное значение всех тех факторов, о которых говорилось выше.

Салават Юлаев. «Хайбуллинский вестник». № 49 (11230)

Пугачевщина было войной русского народа и других народов России-Евразии против своего собственного европеизированного, становящегося антинациональным правящего слоя, борьбой, против только начавшегося романо-германского ига. Пугачевщина – война Московского царства, идеократического православного государства против прозападной Петербургской Империи. Пугачевщина была прообразом Великой Советской Революции, которая была не столько социалистической (сам ее вождь В.И. Ленин признавал, что базис для социализма в России предстоит еще построить, и что в этом и состоит азиатский путь к социализму: сначала взять власть, а затем самим создать экономические и культурные предпосылки социализма) [3], сколько национально-освободительной, свергшей романо-германское иго, превратившей Россию-Евразию в подлинно независимое государство, одну из немногих великих держав, свободных от влияния Запада и ведущих самостоятельную политику (пускай и под покровом прозападнической, вульгарно-марксистской идеологии).

Но вернемся к тому, с кого мы начинали свои рассуждения – к пугачевскому полковнику Салавату Юлаеву.

4

Салават Юлаев – не только герой башкирского народа. После всего сказанного, думаю, не покажется преувеличением утверждение, что Салават Юлаев – наш общий, российский, евразийский герой, как Емельян Пугачев, как Владимир Ленин, как Иосиф Сталин, как Георгий Жуков. История России – не только история русского дворянства, хотя это и рассматривалось в определенное время как аксиома и теперь это бездумно кое-кем повторяется (при этом мы ничуть не умаляем заслуг лучших представителей русского дворянства перед Отечеством, но не склонны идеализировать основную массу дворянства, очень быстро и добровольно ставшую антинародной и антинациональной силой). История России – это и история русского народа, и других, братских ему народов России-Евразии, которые только после Советской Революции в полной мере явили миру свои неисчерпаемые творческие возможности, дав великих полководцев, поэтов, писателей, государственных деятелей, чьи прадеды еще землю пахали и даже подумать об образовании не могли. Однако и дворянский этап российской истории сохранил имена народных самородков, колоритных церковных деятелей, военных, литераторов, выдвинувшихся из народа – от патриарха Никона до Кольцова и Есенина. А сколько их так и осталось в «социальном небытии», сколько не смогло развить и проявить свои таланты, послужить Отчизне ввиду рогаток и перегородок, которые ставило простолюдинам дворянство, само все больше и больше впадающее в западофилию и паразитизм… И среди этих народных героев – башкир, сподвижник Пугачева, поэт и воин Салават Юлаев. И доказательством того, что этот тезис – о том, что Салават не только башкирский, но и наш, общий российский и евразийский герой – не плод кабинетного теоретизирования, являются сами факты. Еще в начале ХХ века, в последние годы царского режима, когда само имя Салавата для башкир было под запретом, русские рабочие на уральских заводах складывали и пели песни о «башкирце», полковнике казацкого царя Пугачева, и называли его в тех песнях даже не Салават, а ласково – Салаватушка[49].

Список источников и литературы

1. Кара-Мурза С.Г. Советская цивилизация. М.: Родина, 2019. 1280 с.

2. Кожинов В.В. Победы и беды России. М.: Эксмо-Пресс, 2002. 512 с.

3. Ленин В.И. О нашей революции (по поводу записок Н. Суханова) // Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. М.: Политиздат, 1970. Т. 45. С. 378–382.

4. Пушкин А.С. История Пугачева. Уфа: Башкирское книж. изд-во, 1978. 288 с.

5. Савицкий П.Н. Континент Евразия. М.: Аграф, 1997. 461 с.

6. Трубецкой Н.С. Наследие Чингисхана. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока. Берлин: Евразийское книгоиздательство, 1925. 59 с.

Алекандр Владимирович Сластин

Хроника противостояния

Манифесты Петра III и Екатерины II. Реакция на них общества. Наказы депутатов

«Манифест о вольности дворянства», изданный Петром III 18 февраля 1762 г., освобождающий всех дворян от обязательной гражданской и военной службы, выявил явную форму паразитического существования этого сословия за счёт остальных и явился очередным катализатором нарастающего конфликта в обществе. Угли недовольства начали тлеть. Особенно это чувствовалось на окраинах империи.

28–29 июня 1762 г. Екатерина Алексеевна успешно осуществила дворцовый переворот, свергнув своего супруга Петра III. Таким образом, она фактически пришла к власти как узурпатор, не имея прав на русский престол. Однако нужно помнить, что в течение всего правления значительную опасность, как законный претендент на трон, представлял для императрицы ее сын и наследник Павел Петрович. Эти обстоятельства в какой-то мере предопределили некоторые особенности политики Екатерины II и изменения во взаимоотношениях между государством и обществом: она окончательно решила утвердить своё нахождение на престоле, завоевать и сохранить доверие подданных.

Пытаясь как-то погасить искры недовольства, получить расположение подданных путём проведения реформ, заодно формируя собственный положительный образ в глазах общества и попутного проведения эффективной политики[50],14 декабря 1766 г. Екатерина II издаёт Манифест о созыве Комиссии для составления «Нового Уложения»[51]. В нем она поставила общие задачи изучения состояния страны и различных сословий ее населения[52],тем самым, показывая подданным, что достойна занимать русский престол.

Как известно, важнейшим политическим явлением второй половины XVIII столетия, во многом определявшим взаимоотношения государства и общества, был «просвещённый абсолютизм». Это модное общеевропейское явление, представителями которого, в то время, наряду с Екатериной II, являлись: прусский король Фридрих II, император Священной Римской империи Иосиф II, шведский король Густав III и другие европейские монархи – их современники. И Екатерина решила не отставать от своих европейских коллег.

Целью созыва Комиссии Екатерина II определила, как желание «лучше нам узнать… нужды и чувствительные недостатки нашего народа, и за тем сих депутатов… мы созываем не только для того, чтобы от них выслушать нужды и недостатки каждого места, но, и допущены они быть имеют в Комиссию… для заготовления проекта нового Уложения к поднесению нам для конфирмации»[53]. В итоге в «Манифесте о созыве Комиссии…» все сводилось к указанию только самих нужд и не было даже намёка на необходимость к принятию мер по устранению этих «нужд и отягощений»[54].

В то время казачество, как обособленное сословие русского и других народов, существенно отличалось от крестьянства и образом своего мышления, и стереотипом своего поведения. Казак в повседневной жизни сдержанно и уважительно относился к царю, но до тех пор, пока тот не пытался «наложить лапу» на его вольницу. Но и тогда казак не спешил припасть к коленям монаршим, и частенько ставил на место представителей из центра, а прибывших царских «холуёв» отправлял с добрым напутствием, намекая, пославшему их венценосцу: не трогай за живое, не покушайся на святое!

В целом монархические настроения в казацком менталитете занимали умеренные позиции, тогда, когда как в русском крестьянстве они занимали существенную часть его православного умонастроения, ввиду его разрозненности, оторванности друг от друга и отсутствия среди них лидера, способного повести за собой массы.

Поэтому выступление яицких казаков, начавшееся в сентябре 1773 года с Бударинского форпоста, являлось ни чем иным, как дерзкой попыткой казачьего субэтноса отстранить от власти дворянский, полностью заменить его во всех властных структурах и предложить свой, с его точки зрения, «по-казацки справедливый порядок»:

– отмена крепостного права;

– передача крестьянам всех земель и угодий;

– освобождение от всяких повинностей и податей;

– вольное казацкое самоуправление.

Развязка конфликта оказывается на той стороне, чья идеология окажет большее влияние на личность, и у кого она будет мощнее и более организованней. В момент начавшегося противостояния между двумя сословиями: дворянством и казачеством, на поверхности обозначились две плоскости, в которых происходило действие: виртуальная – мысли и намерения, что люди хотели, к чему стремились, и реальная – та, к чему они пришли, что у них в результате этих действий получилось.

Весть о созыве новой Уложенной комиссии быстро разнеслась среди народов России. По Манифесту Екатерины II как русские, так и другие народы должны были направить в Комиссию по одному депутату от провинции.

Угнетённые сословия, и особенно нерусские народы России связывали с созывом «Уложенной комиссии» теплящиеся надежды на улучшение своего положения как в социально-экономическом, так и политико-правовом плане.

Не тут-то было. Сразу же по указанию сверху был озвучен запрет на участие в выборах дворцовым, монастырским и армейским крестьянам. Таким образом, реализовалась политика «просвещённого абсолютизма», которая лишала крепостных и дворцовых крестьян, составлявших около половины населения тогдашней России, общедемократических прав участия на выборах. Реформы сверху рассматривались как используемое верхушкой средство отвлечения народных масс от единственно правильного пути радикальных преобразований «путём уступок, приемлемых для угнетателей без уничтожения их власти»[55]. Другими словами, реформы планировались элитами, находящимися у власти в интересах, прежних господствующих слоёв.

По подсчётам историка XIX века профессора В. Латкина[56] вся комиссия состояла из 564 депутатов, из которых 28 были от правительства, 161 от дворян, 208 от горожан, 54 от казаков, 79 от крестьян и 34 иноверца. В процентном отношении больше всего депутатов было представлено от городов – 39 %, в то время как городские жители не составляли и 5 % всего населения империи. Пропорциональное отношение представительства по сословиям выглядело следующим образом: правительственные учреждения – 5 %; дворянство – 30 %; города – 39 %; сельские обыватели – 14 %; казаки, инородцы, остальные классы – 12 %[57].

Серьёзную озабоченность у губернаторов стали вызывать выборы депутатов от народов – «иноверцев». Первичные выборы у башкир, татар-мишарей и башкир-тептярей должны были проходить не по деревням, а по волостям или командам под руководством старшины и сотников, но «с общего народного согласия». Помимо нарочных, от каждого народа данной провинции для организации первичных выборов назначался предводитель из представителей того же народа. Данная процедура произвольно выявляла лидеров, которые до этого находились, как бы в тени, и не были публичными фигурами, а получив полномочия, хоть минимальные и формальные, становились известными личностями, претендующие на лидерство, и массы, возлагавшие на них надежды, могли за ними пойти.

Принципиальная схема составления наказов была в основном одинакова. Дворянские наказы составлялись на дворянских собраниях провинций. Наказы от городов обсуждались и составлялись на сходах жителей каждого города. В условиях слабо развивающейся городской промышленности на городских сходах руководили купцы. Отсюда в наказах городов преимущественно выдвигались требования купечества.

Если проследить составление наказов от казачества, то видно, что в каждой крепости проводились казацкие круги, где выдвигались требования, на их основе составлялись наказы казаков по отдельным укреплённым линиям. Как например при составлении наказа казаков Самарской линии Яицкого казачества были учтены наставления в 65 пунктах, выдвинутые на сходах 21 крепости. Кроме того, депутатам было дано наставление от войсковой канцелярии Яицкого войска[58]. Были составлены наказы отдельно от старшин и казаков Оренбурга, Илецкой защиты, Сакмарского городка, оренбургских и исетских казаков[59].

Русские государственные крестьяне и однодворцы[60] составили наказы по провинциям. Такое право получили отставные унтер-офицеры, капралы и солдаты ландмилицейских[61] полков, белопахотные[62] солдаты Бугульминского ведомства Ново-Московской дороги[63].

От многих групп нерусского населения края отдельно составлялись наказы по провинциям и ведомствам. Своих депутатов с наказами послали ясачные и служилые татары, мишари, тептяро-бобыли, новокрещены и старокрещены, перешедшие из уездов в провинцию татары многих деревень. Чуваши, мари, удмурты составляли наказы от отдельных деревень, а также общие для нерусских пришлых народов провинций.

Все политические требования простого народа сходились в одном: их суть была направлена против феодального и национального гнёта.

По своей сути «Уложенная комиссия» в итоге оказалась пиаром, замешанном на лукавых обещаниях, «просвещённой» монархии, рассчитанной на банальный обман народных масс, направленный на отвлечение их от решения насущных вопросов уродливой крепостнической системы, не дающей толчок к развитию общества. Комиссия не предпринимала никаких реальных мер для удовлетворения требований трудовых масс народов страны. По-прежнему продолжался рост социального и национального гнёта, обострялись межэтнические противоречия.

Большой резонанс и недовольство у большинства вызывал интенсивный рост налогов, линейной службы, трудовых, ямских, подводных и других повинностей. Малые народы империи башкиры, мишари и служилые татары требовали денежного жалованья, хлебного провианта и фуража за линейную службу, отмены пошлины и налогов со свадьбы, ясачные татары и тептяро-бобыли выступали против трудовой повинности по строительству и ремонту городов и крепостей[64].

Попытка решения конфликта силовым путём, – причина великого бунта

Россия превращалась в пороховой погреб, насыщенный парами недовольства, и достаточно было где-нибудь вспыхнуть искре локального конфликта, чтобы произошёл глобальный социальный взрыв.

В 1769–1771 годах Центр решил «немного приструнить» казаков, для чего отправить часть из них на службу в войска, чтобы «разбавить» их в регулярных подразделениях, т. е. расформировать наиболее «самостоятельные подразделения» и влить их в преданные правительству части. Это встретило со стороны казаков отпор и неповиновение.

В то же время, из-за колонизации земель помещиками из центральной части страны, сокращением пастбищных угодий кочевых народов, ущемлением их прав, вмешательства царской администрации в калмыцкие дела, масса калмыков взбунтовалось и покинула пределы России, сбежав вместе с семьями в соседние земли Джунгарии[65]. Попытка послать за ними в погоню казачьи подразделения, для возврата беженцев ни к чему хорошему не привела. Почти все подразделения отказались участвовать в карательных акциях против соседствующих с ними инородцев.

Все эти и другие обстоятельства привели к отправке в Яицкий городок правительственной следственной комиссии во главе с генералом Траубенбергом[66]. Расследование и проведение наказаний авторитетных станичников вызвали стихийное возмущение казаков войсковой стороны. Старшинская сторона либо помалкивала, либо соблюдала нейтралитет. В начале 1772 года такое противостояние вылилось в открытый бунт. Глава комиссии Траубенберг приказал арестовать вернувшуюся из Петербурга делегацию челобитчиков[67] во главе с сотником Кирпичниковым, а также провести экзекуцию для наиболее протестующих казаков.

11 января 1772 г. Траубенберг принял делегатов «войсковой» стороны. Представители потребовали освободить из-под ареста задержанных казаков, угрожая в случае игнорирования их требований – неподчинением «старшинской» стороне. Мирные переговоры закончились безрезультатно.

13 января собравшиеся жители городка проследовали по улице в сторону расположения главы комиссии, с пением молитв, неся впереди большую и почитаемую икону Богородицы. Генерал Траубенберг приказал открыть огонь из стрелкового оружия и заранее выставленных пушек по мирной процессии казаков, направлявшейся к его дому. В результате карательной акции было убито более 100 человек – мужчин, женщин и детей. В ответ казаки мгновенно атаковали правительственный отряд, убили Траубенберга, многих из его офицеров и солдат, а также атамана войска и некоторых старшин.

Так грубо покусившись на казачью вольницу, пытаясь запугать людей силовым решением вопроса, паразитирующие субъекты спровоцировали массовое кровавое столкновение. Реакция последовала мгновенно: казачество взялось за оружие и, подняв на борьбу крестьянство, мастеровой люд, попыталось взять верх в этом противостоянии.

Начало боевых действий против повстанцев. Права и привилегии депутатов

Началом Крестьянской войны считается 17 сентября 1773 г. – день, когда Е.И. Пугачёв обнародовал перед казаками Яицкого войска свой первый манифест, где жаловал их старинными казачьими вольностями и привилегиями, а затем с отрядом всего в 60 человек выступил в поход к административному центру войска – Яицкому городку.

Непосредственное участие в подавлении восстания принимали 26 генералов, 6 бригадиров, 38 полковников и подполковников. Этой организованной карательной машине восставшие противопоставили свою повстанческую систему. Была организована своя Военная коллегия[68]. Против регулярных воинских частей создавались повстанческие полки и корпуса по демократическому казацкому принципу, назначались или выбирались свои генералы, полковники, атаманы, походные старшины, есаулы, сотники.

Всего в повстанческой армии Пугачёва было:

– 2 генерал-фельдмаршала;

– 4 генерала, из них: 1 генерал-аншеф, 1 генерал-фельдцейхмейстер[69], 1 генерал-поручик и 1 генерал-майор,

– 3 бригадира,

– 105 полковников и подполковников,

– 91 атаман,

– 50 походных старшин.

В их состав входило 9 депутатов из состава Комиссии для составления «Нового Уложения». Прежде чем представить «депутатов», входивших в состав руководства, узнаем какими привилегиями они обладали. Депутатам Екатерининской комиссии было назначено жалование: дворянам по 400 р., городовым по 122, всем прочим по 37 р. в год. Народным представителям были высочайше пожалованы и особые привилегии – неприкосновенность личности и имущества с освобождением от смертной казни, пыток и телесных наказаний.

Таким образом, Манифестом Екатерины II введена норма ограниченной неприкосновенности выборного должностного лица, ставшая впоследствии важной гарантией обеспечения независимости осуществления его полномочий. Более того, за преступления против выборного должностного лица нормативный акт устанавливал более строгую ответственность:

«Кто же на депутата нападёт, ограбит, прибьёт или убьёт, тому учинить вдвое того, что в подобных случаях обыкновенно».

Эта норма также была направлена на обеспечение возможности объективного исполнения должностным лицом своих обязанностей. Можно сделать вывод о том, что Манифест предоставлял депутатам «Комиссии об уложении» весьма большие преимущества, причём на внесословной основе. Вместе с тем им запрещалось «употреблять при сём ненавистную мзду и лихоимство», в случае нарушения этого запрета на депутатов налагалось «законное взыскание».

Депутат с согласия Екатерининской комиссии был вправе передать свои полномочия, включая и все депутатские преимущества, другому лицу – «лишь бы человек от него представляемый был без порицания и таков, каков требуется быть депутатом». Для депутатов изготовлялись специальные знаки, которые они должны были носить, «дабы члена Комиссии о Уложении узнать можно было». Эти знаки оставлялись им на всю жизнь. Депутаты, которые не знали русского языка, должны были «привести с собою толмачей» (переводчиков)[70].

С протокольными записями заседаний Уложенной комиссии 1767 г., включающие высказывания депутатов от различных слоёв населения губернии, желающие могут ознакомится в опубликованных в нескольких томах «Сборника Русского исторического общества». Наказы яицких казаков и несколько других документов по управлению войском были напечатаны в 1866 г. А. Рябининым.

Руководители, стоящие во главе повстанцев, характеризовались многонациональным составом участников, его разным вероисповеданием, представляющие различные социальные слои населения, которые, опираясь на общность выдвигаемых требований, сражались вместе, плечом к плечу, тесно взаимодействовали друг с другом.

Создаваемые на освобождённых от государственной администрации территорий относительно устойчивые повстанческие центры и органы управления вносили в народную борьбу элементарные начала организации, способствовали преодолению, до известной степени, разрозненности и разобщённости действий восставших. В то же время, им были присущи многие признаки слабости народных движений. Прежде всего, это стихийность движения, недостаточная степень сплочённости участников, их слабая внутренняя организованность.

Исследуя роль социальных групп в бунте, яркой окраской прослеживается роль казаков в этой войне в целом, так как казаки были лидерами народного возмущения, его застрельщиками, и их влияние на каждую отдельно участвующую в нём социальную группу, определялось именно той организационной ролью, которую они играли в восстании в целом.

Как указывал исследователь истории Урала д.и.н. А.А.Савич «Это первая, известная нам в истории России, смычка рабочего и крестьянина, в совместной борьбе против своего общего классового врага»[71].

Во главе повстанческого движения стояли очень разные люди. Среди них были новокрещенцы, служилые мишари, ясачные, государственные и зажиточные крестьяне, священнослужители, старшина волости и даже один крупный рудопромышленник. Остановимся на некоторых руководителях и участниках восстания, входивших в Комиссию в качестве депутатов.

Андреев Иван (до крещения Бакай) (? – 21.2.1791, Уфа),

– депутат Уложенной комиссии 1767–69 от новокрёщен[72] (из государственных крестьян и тептярей) Уфимской провинции. Из крещёных татар. В 1767 жил в д. Тюбелясы Уфимской провинции. Представил в Комиссию наказ об урегулировании земельных отношений новокрещён с башкирами-вотчинниками, горнозаводчиками и казачьей старшиной, о сокращении повинностей и уменьшении подушной подати, пресечении злоупотреблений при сборе пошлин и др. Участник Крестьянской войны 1773–75. (Подробности участия неизвестны). В 1777 лишён депутатского звания[73].

Давыдов Гаврила Давыдович (1737–1774)

– бугурусланский крестьянин, пугачёвский атаман.

Происходил из ясачных крестьян Бугульминского ведомства Оренбургской губернии[74]. В 1767 г. Давыдова, как грамотного, выбрали депутатом в Уложенную комиссию. К Пугачёвскому восстанию он примкнул в декабре 1773. Тогда же побывал в Бердской слободе у Е.И. Пугачева и получил от его Военной коллегии указ, предписывавший ему приводить население Бугурусланской слободы и соседних мест к верноподданству, новоявленному «императору Петру Третьему» и набирать отряды для охраны слободы и ее округи от неприятелей.

Собрав отряд добровольцев, Давыдов активно действовал против команд корпуса генерала Голицына, который вёл наступление вдоль Ново-Московской дороги. В марте 1774 г. отряд был оттеснён в северную часть Закамья, а в начале апреля Давыдова с 16 оставшимися с ним людьми схватили башкиры, перебежавшие в стан противника, и выдали их властям. Атамана доставили в Казань, где допросили в Секретной комиссии[75]

Решение вопроса о его участи комиссия передала на рассмотрение Екатерины II, поскольку он, как депутат Уложенной комиссии, не мог быть судим или наказан в общем порядке. Отвечая на запрос, императрица в собственноручной записке от 28 июля 1774 г. повелела: хотя-де Давыдов за его преступление «достоин виселицы, но, как он депутат, казнить не велено, но, лиша его депутатского звания под виселицею, сослать его, заклепав в кандалах, вечно на каторгу в Ригу, на двинские работы». Это повеление достигло Казани спустя несколько недель после гибели Давыдова: 12 июля, при нападении войска Пугачёва на Казань, караульные офицеры, следуя приказу генерала П.С. Потёмкина, чтобы Давыдов не был освобождён, закололи его в ряду других важных арестантов.

Давыдов упоминается А.С. Пушкиным в архивных заготовках к «Истории Пугачёва»[76], самом тексте «Истории» и черновых фрагментах ее рукописи[77].

Ижбулатов Туктамыш

– крупный рудопромышленник, старшина Гайнинской волости[78] Осинской дороги[79], торговец, первый депутат Уложенной комиссии из башкир. Туктамыш был крупным и влиятельным башкирским феодалом. Он более 20 лет являлся старшиной Гайнинской волости и в этой должности он последовательно защищал интересы башкир не только своей волости, но и всей Осинской дороги.

Принимал участие в Польском походе 1771–1773 годов. Осенью 1773 г. он оказался в Оренбурге и вынужден был перезимовать в осаждённом городе. Весной 1774 года во время разгара Крестьянской войны, Туктамыш Ижбулатов был направлен оренбургским губернатором И.А. Рейнсдорпом для сбора карательной команды и организации подавления восстания на территории Осинской дороги, однако его отряд фактически бездействовал, сам Ижбулатов умело саботировал это мероприятие.

Когда весной и в начале лета 1774 г. повстанческое движение возобновилось с новой силой, а продвижение Главного войска Е.И. Пугачева из Исетской провинции к северу Башкортостана всколыхнуло башкир Осинской дороги, Туктамыш собрал повстанческий отряд из башкир Гайнинской волости численностью около 1000 человек. Его авторитет среди населения волости был настолько велик, что каждая воюющая сторона с огромным вниманием следила за его действиями. Если само существование отряда Туктамыша вдохновляло повстанцев, то оно же вызывало тревогу у “верных правительству» башкирских и мишарских старшин.

В июне 1774 г., когда Главное войско Пугачёва из Исетской провинции продвигалось к пригороду Осы, Туктамыш Ижбулатов и мулла Адигут Тимясев написали Пугачёву письмо, признали его «царём Петром III» и собственноручно вручили это письмо адресату под Уинским заводом. Оба подписанта участвовали в штурме г. Осы. Пугачев присвоил Тимясеву и Ижбулатову чин полковников повстанческой армии.

Продвигаясь с боями, Пугачёв в числе многих башкирских предводителей для обеспечения арьергарда Главного войска в Башкортостане оставил Туктамыша Ижбулатова на Ижевском перевозе. С уходом Пугачёва и его Главного войска под Казань и за Волгу, Туктамыш задумался о будущей своей деятельности, постепенно отошёл от повстанческого движения, прекратил активность, но в карательных операциях против пугачёвских повстанцев не участвовал.

В начале ноября 1774 г., когда Главное войско было разгромлено и перестало существовать, в числе 31 башкира, явившегося с повинной к майору Д.О. Гагрину, был и старшина Туктамыш Ижбулатов. В отличие от рядовых башкир, он находился не в тюрьме, а квартировал в Казани. Прямых улик, свидетельствующих об участии Туктамыша в восстании, у властей не было. Но в Казанской следственной комиссии в это время находился пугачёвский полковник, мулла деревни Елпачихи Адигут Тимясев, который вместе с Туктамышем написал письмо Пугачёву. На очной ставке он вынужден был признать своё участие в составлении письма и доставке его Пугачёву, однако объяснил это беспамятством, прямо как в той кинокомедии: «Их Бин больной».

Комиссии так и не удалось найти прямых улик и пришлось ограничиться лишением Туктамыша Ижбулатова депутатского полномочия, не применять телесных наказаний и отпустить домой, оставив его в должности волостного старшины. В документах 1777 г. он значился ещё старшиной. Дальнейшая его судьба неизвестна.

Крашенинников Павел Ильич,

– депутат Уложенной комиссии 1767–69 гг. от крещёных калмыков Ставропольского калмыцкого корпуса. Участник Семилетней войны 1756–63 гг. Служил в Ставропольском калмыцком корпусе, хорунжий (пехотное звание – лейтенант). В конце 1767 г. ему были переданы депутатские полномочия И.Н. Дербетевым, при котором он ранее состоял толмачом. Поддержал выступления против притязаний купечества на монопольное право заниматься торговлей, за предоставление казакам права владеть крестьянами, о распространении на казачью старшину положения Табели о рангах о получении дворянства за военную службу. При обсуждении “Проекта правам благородных» присоединился к депутатам, выступавшим против расширения привилегий дворянства. В Крестьянской войне 1773–75 был на стороне восставших.

Максютов Абдулзялиль

– депутат Уложенной комиссии, родом из служилых мишарей Уфимской провинции.

В 1767 году с Туктамышем Ижбулатовым и другими депутатами подал в Сенат челобитную о смещении с должности за злоупотребления воеводы Уфимской провинции И.В. Спиридова.