Невестка слепого барона (СИ)

— Как вам мой гипокрас, баронет? - полюбопытствовала хозяйка.

— Вкусно. Благодарю, баронесса, – муж пил это с удовольствием, а я никогда не была любительницей спиртного и потому просто держала кубок в руке.

— Я рецепт этот, баронет, еще от собственной матушки получила. Она у меня известная мастерица была и всякие рецепты собирала. Даже специальную книгу завела и туда записывала. Оно, конечно, некоторые кладут мед. Но матушка моя всегда говорила: «С сахаром хоть и дороже, а для благородных гостей не жалко.»!

Если баронесса ждала от моего мужа хоть каких-то добрых слов, то она явно просчиталась. Он дохлебал свой напиток, тихонько, почти деликатно рыгнул и, покосившись в мой кубок, совершенно спокойно забрал его у меня из рук.

Не знаю, было ли это нормально, но ни баронесса, ни ее дочка, которая нарочно сидела ко мне вполоборота так, чтобы не сталкиваться взглядами, никакого удивления не выказали.

Довольно быстро муж дохлебал вино и, поняв, что добавки не будет, встал и неразборчиво попрощался. Вторую корзину мы повезли в дом к барону фон Брандту. Здесь принять подарок вышел сам хозяин дома: невысокий, плотно сбитый мужчина с остатками седых волос вокруг лысины.

В комнате, где нас принимали, кроме самого барона фон Брандта, присутствовали еще его жена и два сына.

Одного из них я даже вспомнила: это ему улыбалась за столом юная баронетта Ранина Штольгер.

Здесь, то ли из-за присутствия хозяина, то ли в силу легкого опьянения, муж себя вел несколько более свободно.

Они с бароном пожаловались друг другу на то, что число недоимщиков каждый год растет, обсудили, сколько человек берет с собой баронет к герцогу и что еще из оружия требуется добавить.

— Мне, барон Брандт, людей-то вести не впервой. Потому я и не хочу брать кузнецова сына. Больно он дурной: силы много, а понимания нет. Гоняй-не гоняй такого, а толку с него не будет.

— Ты, Рудольф, сильно-то их и не гоняй. Война войной, а мужиков и так в селах маловато. Кольчуги мне на днях доставили. Кузнец все отремонтировал, так что можешь забрать с собой. Да еще от Штольгера наконечники для стрел заберешь, а уж ножи у них свои быть должны…

— Отец, -- вмешался младший из братьев, – дозволь, я с баронетом поеду. Ты же сам говорил, что война короткой будет, и у эрвов сил не хватит сопротивляться…

— Замолчи! Как был недоумок, так и есть! Тебе кто вмешиваться дозволял?!

В общем, с этого момента визит как-то скомкался. Очевидно, чтобы загладить неприятное впечатление, барон самолично принес откуда-то большую, литра на полтора, бутыль темного стекла.

— Не изволите ли, баронет Рудольф, отведать портлайна? Из самого Партиона доставлено!

Служанка принесла кубки, но в этот раз вино налили только моему мужу и самому барону. На закуску подали блюдо с грушами и яблоками. Даже хозяйка дома молча сидела, не получив «лакомства». Мужчины выпили сперва по чуть-чуть, буквально по несколько глотков. Баронет Рудольф повеселел и сообщил, что ему пришлось по вкусу, как он выразился: «…это доброе питьё.». Барон тоже оживился и предложил еще по глоточку…

Уезжали мы от барона фон Брандта часа через два и, глядя на бордовое лицо мужа, я понимала: скорее всего, он алкоголик.

По дороге домой баронет немного спорил сам с собой, успел с полчаса подремать и вышел из коляски во дворе, почти не шатаясь.

Слава Богу, уже был достаточно поздний вечер, поэтому мы просто поужинали втроем. Слепой барон отсутствовал. Баронесса расспрашивала сына, кто во что был одет, стояли ли на столе пироги. Ворчала, что соседи «…все доброе позабыли…». К моему удивлению, муж отвечал ей довольно связно.

Я все больше недоумевала, за каким лешим этой семье понадобилась невестка. Или баронесса не знает про проблемы сына?

___________________

*гипокрас – настойка винная, давно вышедшая из употребления. В вине настаивали мелко перемолотые мускатный орех, корицу, гвоздику и мед или сахар. Потом напиток процеживали, отжимая оставшиеся пряности, и подавали на стол.

Глава 22

Следующие несколько дней мужа я видела только за завтраком. На стол, кстати, еще два дня ставили уже откровенно попахивающие остатки со свадебного пира. Баронессе на пятый день стало плохо, она заработала диарею. Нина замучилась бегать через зал с дурно пахнущим горшком. Зато из своей комнаты свекровь не выходила до самого обеда следующего дня. Баронет то уезжал куда-то верхом, то разговаривал с какими-то селянами, приходящими непонятно откуда. Часть этих мужиков уходила на задний двор дома и там пропадала. Чтобы я не мельтешила под ногами, как заявила баронесса, меня отправили помогать на кухню. Высокой массивной женщине, Агапе, которая там, на кухне, командовала, баронесса лично приказала:

— Ты готовь сама, а эта вот пусть в помощь тебе будет, – она кивнула в мою сторону. – Народу кормить много нужно, пусть овощи чистит-режет и воду таскает. Больше с нее все равно никакого толку.

Работы мне хватало. С утра требовалось натаскать полный котел воды, который был вделан в плиту. Литров тридцать, не меньше. Колодец был не слишком далеко, а вода в нем потрясающе вкусной. Если бы не тяжеленные ведра, я ходила бы туда прогуливаться с удовольствием. После того как я наполняла котел, требовалось наполнить еще и бочку за домом.

Так я впервые попала на задний двор. Там в окружении пары десятков крестьян размахивал какой-то палкой баронет. Похоже, он обучал этих самых мужиков приемам боя или чему-то похожему. Только вот у мужиков палок не было: они по очереди держали в руках деревянный кинжал. Не представляю, куда за день расходовали половину воды из здоровенной, почти в мой рост, бочки. Не могли же люди столько выпить?

Натаскав воду, я садилась чистить и мыть бесконечные корзины овощей. Тут присутствовали и морковь, и картофель, крупная твердая репа и репчатый лук. Лук был довольно злой, и над ним я постоянно рыдала, так как требовались не пара луковок, а килограмма три-четыре.

Еду Агапа варила довольно странно. Я такое блюдо видела впервые. В большой, литров на пятнадцать, не меньше, котел она мелко крошила небольшой кусок соленого сала, вытапливала оттуда жир. А уж потом, впихнув в котел одновременно все порезанные овощи и добавив целый кочан крупно нарубленной капусты, повариха доливала туда пару ковшей воды и, закрыв крышкой это варево, почти полностью закрывала поддувало в печи.

Вся эта махина парилась часа два, не меньше, затем туда еще доливали крутого кипятка, высыпали целый ковшик пшена и добавляла две с горкой ложки крупной сероватой соли. Вот тут Агапа вставала к плите, подкидывала немного дров и, непрерывно помешивая, давала вареву закипеть. После закипания все шло по той же схеме: поддувало прикрывалось, котел закрывался крышкой и таким образом стоял до самого ужина. Блюдо получалось странное: разваренное в кашу, с неприятно мягкими и пресными овощами. К завтраку селян было необходимо нарезать с десяток буханок хлеба. Его привозили откуда-то. Я так думаю, что как раз из монастыря: хлеб был скверно пропеченный и лип к ножу. Нина занималась стиркой каких-то бесчисленных рубах и тряпок. В том самом котле, куда я таскала воду, она кипятила вонючий раствор, пахнущий хозяйственным мылом, и, ловко прихватив из корзины очередную рубаху или тряпку, кидала ее в отвар. Это бельевое месиво она периодически тыкала большими деревянными щипцами, заставляя комок белья медленно вращаться в кипящем мутном «бульоне». Думаю, что часть тряпок были портянками: воняли они просто неимоверно. Их также кипятили в общем котле, и никто не собирался отделять рубахи и штаны от этих средневековых «носков».

В целом, из-за бесконечно топящейся печи и испарений из котлов на кухне днем был натуральный ад: жара, духота, высокая влажность. Я сидела, чистя очередную порцию овощей, и размышляла, станет ли полегче, когда баронет наконец-то уедет. По лицу у меня бежали едкие капли пота. Но из-за того, что руки были грязными, вытирать их приходилось не рукой. Иногда я тыкалась лицом в собственное плечо, чтобы рубаха впитала пот и от него не щипало глаза.

Закончив чистить, я вставала к столу и прямо на нем, за неимением досок, начинала нарезать очередную груду овощей: такой котел с похлебкой Агапа варила дважды в день. Первый выносили на задний двор около полудня, а второй – поздно вечером. Часов здесь не было, но думаю, что ужинали крестьяне около семи-восьми вечера. Кроме того, в течение дня на кухню заходили люди, которых требовалось кормить. Это были возчики, еще один довольно здоровый мужик, который с утра до вечера колол на заднем дворе дрова, оттаскивая нарубленное в пристроенную к дому ветхую сарайку.

Сараек, кстати, за домом было несколько. Похоже, в одной их них и ночевали все будущие солдаты. Кроме того, одна из хозяйственных построек была конюшней, еще в двух содержалось около пятидесяти кур, а в маленьком загончике хрюкали две жирных свиньи. Сама я хрюшек только слышала, но не видела. До тех пор, пока на пятый день недели при мне одну не выволокли во двор и не зарезали.

В детстве я часто бывала в деревне у бабушки. Помнится, это было самое начало девяностых, когда при мне по первым заморозкам впервые резали поросенка. Конечно, сам процесс умерщвления животины мне никто не показывал, однако я прекрасно помню, как мы с бабушкой тщательно отмывали широкую низкую скамейку, обдавая ее кипятком. На нее потом и положат тушу. Мыли разделочные доски в горячей воде, готовили банки, миски и кастрюли.

— Чтобы мясо хранилось долго, его в чистоте готовить надобно, Ксюшенька. А занесешь какую грязь – весь продукт испортится. И колбаски потом отвезешь домой, и сальца. Засолим с травками, с перчиком, с чесночком – ух! Духовитое будет и вкусное!

Бабуля была невысока ростом, крепка и подвижна, как ртутный шарик. В ее доме всегда восхитительно пахло травами, пучки которых она развешивала на просушку в «зале» – самой большой комнате дома, где на окнах висели не шторки, а «городские» занавески до полу. От угла до угла комнаты по диагонали натягивалась каждый год толстая хлопчатобумажная нить, и к ней бабушка крепила пучки зверобоя и чабреца. На весь дом благоухала душица. Только став взрослой, я узнала, что орегано и майоран – слова, которые казались иностранными и загадочными – готовят именно из обычной душицы. Её мы с бабушкой собирали в июле месяце, аккуратно обрывая цветущие верхушки или срезая их старым, чуть подржавевшим секатором. Собирать ходили обязательно после полудня, в самую жару.

— Смотри внимательно, деточка. Чтобы никаких сухих веточек или паутины не было. Нам потом с тобой это кушать. И домой к маме я тебе обязательно кулечек положу. Тот год мама лежала в больнице, и месяца три я даже ходила в деревенскую школу. Домой меня забрали уже перед самым новым годом.

Бабушка Маша была чистюля и аккуратистка. А уж кровяную колбасу готовила так, что я до сих пор вспоминаю ее вкус. Такой больше нигде не пробовала. Сейчас я неприязненно смотрела, как бедную хрюшку разделывали прямо на земле, на соломе, даже не собрав кровь. Как себе под ноги кидают куски мяса и сала, как, слегка отряхнув, складывают в деревянную кадушку. Один из крестьян, громко хэкая, рубил тушу на куски. Тут же на соломе Агапа, бросившая на Нину всю кухню, огромным ножом снимала куски сала и скидывала их в бочку, пересыпая щедрыми горстями соли. Не добавляла ни приправ, ни обычного чеснока, хотя на кухне висела на стене целая коса. Мне было любопытно посмотреть, что буду делать с мясом, но из кухни меня окликнула Нина.

Глава 23

Вся эта суета и суматоха продолжались до воскресенья. Муж со мной не разговаривал и, слава всем богам, почти не виделся. Однако именно в воскресенье в гости пожаловали священник с помощником. Прямо в зале был устроен молебен «о воинах и в пусть шествующих». Присутствовали все: слепой барон и его жена, которая так и осталась сидеть в коляске, я и баронет, обе служанки. Еще одна незнакомая мне женщина и все те возчики и селяне, которые ночевали вне дома.

Продолжалась служба довольно долго, так что у меня заныли колени, а в конце священник, макая здоровую мягкую кисть в святую воду, щедро обрызгал всю толпу. Затем селяне были выдворены из дома. А для батюшки и его помощника накрыли стол.

— Теперь, святой отец, подкрепитесь с нами, чем Бог послал, – баронесса была сама любезность. И даже баронет глухим голосом присоединился к ее предложению.

— Подкрепитесь, батюшка, подкрепитесь…

Помощником священника был высокий, слегка прыщавый молодой парень, который и занял пятый стул за столом – шестой делся непонятно куда. Мне места не досталось. Баронесса, которая днями не обращала на меня внимания, вдруг оживилась:

— Что встала, дурында?! Сбегай на кухню, вели подавать. Долго ли мы сидеть и ждать будем?!

Месивом, которым кормили крестьян, священника потчевать не стали. Специально к его приходу откуда-то привезли белый хлеб. Рано утром Агапа ощипала курицу. И за то время, пока священник благословлял выходящих из дома селян, каждому повторяя: «Служи честно, сын мой. Господь увидит твое старание, убережет от гибели!», кухарка успела поджарить огромную яичницу. Так же на столе присутствовал огромный ростбиф и целая плошка свиных шкварок.

Батюшка благословил пищу, а мне в этот раз выпала честь стоять за креслом баронессы. Разговор шел о предстоящем весной походе к эрвам. Священник разглагольствовал на тему: «Все эрвы нечестивцы и веру Господню извратили».

— Мыслимо ли дело: у них баба на троне сидит!

— Да и сами они, батюшка, на баб похожи. Нет бы в поле выйти и сражаться, как подобает. Они у себя в горах прячутся и нападают исподтишка! Перережут людей и опять растворятся среди проклятых тропинок горных. Позорище, а не вояки! Тьфу… -- оживившийся баронет и в самом деле смачно сплюнул на пол.

Я же, слушая его возмущенную речь, подумала о том, что эти эрвы кажутся вполне разумными людьми. Ели долго и после трапезы еще некоторое время обсуждали нечестивость этих еретиков за бокалом гипокраса. Наконец священник и помощник, сытые и утомленные, были усажены в экипаж и отправились восвояси.

Нина подхватила барона под локоть и довела его до дверей, ведущих в башню. Затем, шустро прихватив со стола пустые кубки, исчезла на кухне. У меня гудели ноги, и очень хотелось присесть, так что я села за пустой стол, чем вызвала возмущенный взвизг баронессы:

— Э-т-т-та что такое?! Тебя кто сюда звал?! Сынок, – она с трудом повернула собственную тушу в сторону сидящего рядом баронета. – Накажи-ка своей супружнице, как себя вести надобно! А то ты уедешь, мне с ней никакого сладу не будет.

Хотя я и вскочила при первом крике баронессы, но все еще не понимала, что нужно делать. Даже баронет, медленно отодвинувший стул и вылезающий из-за стола, меня не насторожил. Первый удар пришелся мне под дых и был настолько неожиданным, что я упала на колени практически сразу же, жадно пытаясь и не имея возможности вдохнуть воздух. Второй удар сапогом пришелся в бедро, и я упала на пол, инстинктивно стараясь свернуться в комочек. Очень неторопливо, со странной улыбкой на лице, мой муж вытащил из голенища сапога аккуратно смотанный кнут и, медленно его размотав, даже не сильно замахиваясь, принялся стегать меня, кладя удары ровно и аккуратно, один за другим. При этом он ни разу не задел низкий потолок дома…

В какой-то момент от боли и страха, захлебнувшись собственным воем, я потеряла сознание. Думаю, что продолжалось это очень недолго. Но, похоже, именно мое состояние и остановило баронета. Я еще не успела прийти в себя, когда он толкнул меня ногой, именно толкнул, а не ударил:

— Вставай, разлеглась тут! Целуй матушке ручку и божись, мерзавка, что послушна будешь! Куда?! – рявкнул баронет, видя, что я пытаюсь подняться на трясущихся ногах. – На коленях ползи!

Почему-то в этот момент я вспомнила эпизод из фильма «Кин-дза-дза», когда главный герой падает перед полицейским на колени. Такой пиковый момент в этом фильме. Весь мир у меня расплывался в глазах от стоящих слез, но я только прикусила губу и поползла к этой твари, думая про себя: «Завтра… завтра он уйдет, и мы поговорим совсем по-другому…».

Тело дико саднило: в некоторых местах этот ублюдок, похоже, порвал мне кожу. Я чувствовала, как прилипает ко вспухшим рубцам сорочка. Стояла на коленях перед баронессой и целовала руку, которую она все продолжала пихать мне в лицо. А муж в это время выговаривал:

— Тебя, нищету поганую, в баронский дом взяли! Ты матушке должна ноги целовать, а не руки! Ежли бы не она, в жизнь бы я не оженился. Ты запомни: я вернусь и за все спрошу! За каждое матушкино недовольство, за каждое твое словцо поперек, за все спрошу!

Наконец он устал ставить условия и запугивать, а напоследок основательно пнул меня в бедро:

— Пошла вон на кухню, дрянь!

Болело все тело и кружилась голова: я сегодня еще не завтракала. Да и всплеск адреналина был настолько мощный, что у меня тряслись не только ноги, но и руки. Поддерживала только одна мысль: «Завтра он уйдет, и, Бог даст, там и сгинет». Я плохо помню остаток дня. Меня сильно знобило. Нина и Агапа делали вид, что ничего не произошло, но каждая вела себя по-своему. Если Нина старалась помочь мне хоть немного, хотя у нее хватало своей работы, то Агапа принялась уверенно покрикивать на меня, чего-то бесконечно требуя. Выяснилось, что и овощи-то я только зря перевожу, и воды мало, и резать надо не так, как я делаю.

Уже затемно, когда огонь в плите окончательно потух, и Агапа удалилась куда-то с кухни, Нина торопливо помогла мне отмочить присохшую к ранам сорочку, приговаривая:

— Ничего, госпожа… Господь терпел и нам велел… А за рубашечку не переживайте: я ее в холодной водичке состирну, чтобы пятен от крови не осталось.

Надо сказать, что чистота «рубашечки» волновала меня меньше всего. Я просидела на опустевшей кухне еще часа два, чтобы точно быть уверенной, что муж уже уснул. Затем тихо, как мышь, легла под одеяло, сдерживая стон. Лежать можно было только на том боку, который в момент избиения был защищен полом. По всему остальному телу болели и зудели вспухшие рубцы.

Утром, слава Богу, которого я теперь вспоминала непрерывно при каждом слове, чтобы не отличаться от местных, муж и его войско выехали. Свекровь при прощании пустила слезу. На это я смотрела с тихой радостью. Ненависть к этой твари у меня просто зашкаливала. Барон сегодня вообще не спускался, а баронет перед отъездом очень сильно злился, так как не мог найти весьма важную для него вещь.

Я стиснула зубы и молча наблюдала, как, взнуздав коней, садятся на них рослые возчики. Как телегу, груженую какими-то кожаными рубахами с нашивками из металлической сетки, топорами, парой каких-то странных секир и еще чего-то неприятного и непонятного, засыпают сверху сеном. В одной из телег увозили большую половину свиной туши и мешки с овощами. Толпа селян, которые уходили с бароном, оказалась неожиданно большой. В общей сложности от башни выехало почти сорок человек. Для надежности, чтобы точно увериться, что этот ублюдок не вернется, я решила подождать еще сутки. Я точно знала, что с мужем не справлюсь, но вот остальные получат своё.

Глава 24

Эти сутки я вела себя как обычно: выполняла все приказы и слушала их, опустив глаза в пол. У свекрови появилась мерзостная привычка щипать меня. Началось это с завтрака. Выговорив мне, что я должна вставать раньше, чтобы успеть помочь ей, баронессе, одеться и горшок вынести, она прихватила большим и указательным пальцем правой руки кусок моей кожи недалеко от запястья и с удовольствием вывернула его, оставив мне небольшую опухоль, которая днем уже стала фиолетовой.

Я молчала и терпела, так как точно знала, что не справлюсь с мужем, физически не справлюсь. Он гораздо сильнее меня. А я собиралась устроить свою жизнь в этом мире на хотя бы более-менее приемлемом уровне.

За этот самый день выяснилось много интересных подробностей.

Во-первых, семья слепого барона вовсе не была так уж богата по местным меркам, как мне показалось в начале. Все эти телеги, возчики и вояки – вовсе не слуги. Это что-то вроде отряда добровольцев, которые собраны от всех трех баронств, и мой муж пошел на войну только потому, что у него не было денег лично вложиться в обмундирование и корм для селян и коней.

Во-вторых, в доме на постоянной основе проживали только барон с женой, я и Агапа. По сути, меня взяли замуж для того, чтобы я обихаживала баронессу, стала ее личной сиделкой и горничной. На Агапе, кроме кухни, был еще уход за животными: в сараюшках остались жить около полусотни кур, две взрослых свиньи, которых зарежут после заморозков, и пожилая корова, которая доилась уже не слишком обильно. Даже Нина, которая явно меня жалела и немного поддерживала, оказалась приходящей. Сейчас, когда в ее услугах нет такой нужды, она будет приходить для стирки один раз в месяц. Так что предполагалось, что рубашки и всякую мелочь типа кухонных тряпок я буду стирать сама. Об этом мне с удовольствием поведала Агапа. А все эти женщины, которые обслуживали свадебный пир, были просто привезенными из села крестьянками.

Чем больше мне рассказывала в этот день Нина, тем больше я поражалась. Неужели баронесса настолько безумна, что не понимает простой вещи: без охраны собственного сына, без любой силы, способное ее защитить, она просто не сможет управлять мной? Похоже, она действительно этого не понимала, так же точно, как и Агапа.

Во всяком случае, весь день обе вели себя так, как будто я умолила их взять меня в личные рабыни: покрикивания Агапы на кухне становились все увереннее, и в какой-то момент она даже замахнулась на меня, пока еще только кухонной тряпкой.

Утро следующего дня, наступившее через сутки после отъезда мужа, принесло множество сюрпризов обитателям дома.

Сперва, разбудив меня, чтобы попрощаться, дом покинула Нина, повздыхав и погладив меня по руке напоследок.

Она искренне была убеждена, что уж теперь-то свекровь отведет на мне душеньку: больше-то ей помыкать некем.

Нина заходила попрощаться очень рано, идти ей предстоит долго.

— Я, госпожа, Бог даст, после полудня дома буду. Это сюда на телеге привезли, а обратно-то и некому. Да и коней у вас не осталось. Один был, так на нем баронет уехал. Вы уж, милая, терпите, да Господа просите. Может, и смилостивится…

Нина ушла, а я лежала и потягивалась в кровати, мечтая о том, что сегодня поменяю белье. И даже тени запаха моего мужа здесь не будет.

За окном еще было совсем серо, и я никуда не торопилась, когда за дверью послышались шаги и, даже не постучав, ввалилась Агапа. Она встала в дверях, уперев руки в боки и нарочито широко расставив ноги, являя собой прямо карикатурный образец недовольной бабы:

— Нечего залеживаться, воды надо натаскать и дрова кончились. Ты вставай-ка, девка, а не то как баронесса

проснется, я все ей доложу! -- Вон пошла.

Я даже голос не повысила, настолько мне было наплевать на ее шипение.

— Чего-о-о?! – насмешливо протянула Агапа. – От как баронесса-то проснется, так быстренько вас в чуйства приведет. Ишь ты, командовать она мине здеся будет!

В общем-то, она вела себя ровно так, как я и ожидала. Но я сама поразилась тому чувству ярости, которое во мне вспыхнуло, как сухая лесина во время пожара. Я вскочила с кровати и, выхватив из-под подушки украденный у мужа кнут, стегнула наглую бабу по ногам так, чтобы кожаный ремень обвил у самой щиколотки одну из толстых ног. Кнут я резко дернула на себя и, спокойно дождавшись, пока повариха хряпнется во весь рост на пол, подошла к ней, сматывая мягкую кожаную часть на толстое кнутовище, и тихо повторила:

— Пошла вон.

***

Моя юность пришлась на девяностые. Мы выживали только благодаря тому, что у нас была баба Маша. Отец растаял на просторах России еще в девяносто втором году, а мамина болезнь не давала ей нормально работать. Много ли способна принести в дом женщина, вес которой после химии всего сорок четыре килограмма при росте метр семьдесят? Пенсию по инвалидности задерживали, а алиментов мы вообще никогда не видели. Так что с первых дней июня я уезжала к бабе Маше и помогала вести хозяйство. А потом всю зиму каждые две-три недели ездила к ней с рюкзаком, с трудом доволакивая до нашей с мамой квартиры запасы картошки, сала, домашней колбасы и солений.

В девяносто седьмом, когда с тяжелой новостью к нам приехала домой бабушкина соседка тетя Валя, моя мама плакала не только оттого, что потеряла родную мать, но еще и от страха:

— Боже мой, Ксюшенька, как же ты теперь выживешь, девочка моя? На мою пенсию только повеситься можно с комфортом…

— Ты, Настасья, не рыдай. Мама у тебя была чисто золото. Схоронили мы ее честь по чести. Тебе не писали: знали, что в больнице лежишь. До последнего дня Маша все в хлопотах и в работе была, беспокоилась за вас сильно. Там у нее в подполе закруток осталось, до осени вам хватит. Конечно, огород-то вы сами не обработаете, так ты его за денюжку сдай в аренду, али за треть урожая. Вон Петрищевы который год вздыхают: земли им не  хватает. А приехала-то я вот чего: Миколай Петрович жалуется, что стар становится. А ведь коров-то у нас каждая вторая семья держит. Без них, кормилиц, нонче и не выживешь. Это молодняк у нас в город рвется, а мы, пенсионеры, наоборот, поближе к земельке-матушке. Их же там, а городе-то, кормит надобно. Сама знаешь, времена нынче тяжкие. Так вот Петрович-то наш подпаска затребовал: говорит, мол, не управляется уже один. Дак давай с июня пусть Ксюшка приезжает. Я ее у себя поселю и досмотрю. А ей за работу и молока вдосталь, и еду, какую надобно, и денежку малую все равно заплатят.

Мама не была в восторге оттого, что мне придется уехать из города. Ей казалось, что эти поездки лишают меня детства, но и выбора у нас особого не было -- через пять дней ей снова ложится в больницу. Два года – в пятнадцать и шестнадцать лет я все три месяца до последних чисел августа работала с Петровичем подпаском. Нельзя сказать, что работа была слишком уж утомительная, но вставать приходилось аж в половине четвертого. За эти два года я выучилась многому. В том числе и доить коров, и делать творог и сыр, а также прилично владеть кнутом. Конечно, до Николая Петровича мне было далеко. Вот он как раз кончиком кнута муху на лету сбивал.

Но для того, чтобы поставить на место двух охреневших злобных теток, моих умений вполне хватит. Так что пробуждения свекрови я ждала с каким-то злобным предвкушением. Сегодня ей предстояло узнать, что беззащитна в этом доме вовсе не я.

Глава 25

Одевшись, я спустилась вниз, сбегала в уличный туалет и прошла на кухню. Притихшая Агапа покосилась на меня, но сказать ничего не рискнула. И правильно сделала: настроение у меня было отнюдь не благостное.

— Слей мне теплой воды.

Вымыла руки и умылась, затем окинула взглядом кухню, брезгливо поморщилась и сообщила:

— С сегодняшнего дня готовить в этом доме буду я. На тебе остается скотина, дрова и вода. Ну и помощь по дому.