Некрофилия: психолого-криминологические и танатологические проблемы

В духовном плане глубоко верующий христианин не более свободен, чем первобытный субъект: и тот и другой психологически намертво привязаны к некой трансцендентной мощи, опутаны этой своей привязанностью. Вообще человек, по Библии, изначально виновен из-за первородного греха, причем такая виновность универсальна, она относима даже к ребенку; иными словами, личность виновна еще до того, как стала виновной. Однако за два тысячелетия христианства еще никто не смог объяснить, в чем же, собственно, вина, как и почему она наступает, каков механизм ее передачи всем поколениям и какие принципы здесь действуют. Сами же такие утверждения могут привести кого-то в полное отчаяние, стать причиной тяжких переживаний.

С. Кьеркегор полагал, что существует два вида отчаяния: первое связано с нежеланием человека быть самим собой, стремлением избавиться от своего «Я», второе, напротив, связано с его стремлением быть самим собой. Датский мыслитель, констатируя непримиримость этих тенденций, считал, что обе они идут от бога и только в нем могут быть разрешены. Очень важным является утверждение, что «отчаяние — это безнадежность, состоящая в невозможности умереть»[38]. Представляется абсурдным, что всегда человек может прийти в отчаяние, если он не может избавиться от своего Я и стремления быть самим собой.

Отношение к себе есть одновременно и отношение к другим, ко всему окружающему миру. Аналогично — отношение к другим есть отношение к себе. Таким образом, человек оказывается в центре всех ориентаций и позиций. Амбивалентные на первый взгляд тенденции — нежелание быть самим собой, стремление избавиться от своего «Я» и «отчаянное» (по С. Кьеркегору) желание быть самим собой — в сущности, соответствуют одной и той же концепции Я. Как представляется, нежелание быть самим собой — это попытка «отщепить» от себя какие-то психологические подструктуры, ощущаемые как вредные, ненужные, травмирующие, даже позорные и отвратительные. Такие подструктуры могут быть обусловлены социальным статусом, социальным опытом, межличностной (внутригрупповой) позицией, неприятием лицами другого пола, жизненными катастрофами, особенностями характера, неудовлетворенными потребностями, в том числе духовного порядка, и т. д.; они бывают определяемы акцентуациями характера и психическими расстройствами. В своей совокупности отношение к таким подструктурам может предощущаться как желание вообще избавиться от Я, во всяком случае в том виде, в каком оно в данное время существует. Такое желание вполне естественно, поскольку личность может принимать себя лишь при определенных субъективных условиях — если она по собственным ощущениям и представлениям соответствует предъявляемым к себе требованиям, которые в свою очередь бывают проекцией отношения других к данному лицу, его межличностной позицией. В случае приятия себя в дальнейшем не исключены внутриличностные противоречия, но они уже не столь болезненны.

Выше были перечислены некоторые наиболее важные причины возможного отчаяния. Нет никаких оснований полагать, что человек не может жить без отчаяния. Другое дело, что истоки его страданий, если они носят бессознательный характер, ему могут быть неизвестны.

Возможно и такое отчаяние, когда человек готов полностью отречься от себя, а не только «отщепить» от себя какие-то болезненно воспринимаемые атрибуты. Это, по-видимому, высший уровень отчаяния, глобальное страдание, выход из которого вероятен и путем суицида. Но нельзя забывать и того, что многие люди живут, не испытывая отчаяния и больших страданий, в полном ладу сами с собой и со всем миром. Нужно ли ввергать их отчаяние, чтобы привести к (югу, пообещав иллюзорное вечное спасение? Тяга к вечному спасению есть тяга к смерти, то есть такое желание в своей сущности непрофильно.

Нет оснований думать, что культ страдания, предшествующий некрофилии, начинается только с Иисуса; страдальческая позиция человека характерна для религии вообще, но в разной степени, иногда даже не достигающей уровня глобального культа, как в христианстве. Особое отношение в христианстве к страданию объясняется не только тем, что первоначально эта вера зародилась и начала развиваться в наиболее обездоленных слоях населения, для которых невзгоды и несчастья были привычным и понятным делом. Страдание достаточно активно проповедовал иудаизм, из недр которого вышло учение Христа: можно вспомнить многочисленные беды и казни, которыми карал избранный народ возлюбивший их бог, его постоянные угрозы и обвинения. Тем самым формировались страдальческая позиция людей и, что очень важно, чувство вины у них. Таким образом, люди, можно сказать, с рождения ощущали и даже были уверены, что они в чем-то виноваты, они все время делают что-то не так, как следовало бы, как от них ожидает высшая сила. Чувство вины есть превосходная психологическая база для приятия идеи страдания, а затем и смерти.

В рамках научной проблемы христианского культа страдания необходимо остановиться на отношении этой религии к сексуальной жизни (болезнью первозданного брака назвал эту связь С. Н. Булгаков). Осуждение сексуальной жизни, которая приносит людям радость и является основанием и естественным условием бессмертия человека, в христианстве может принимать самые крайние, даже уродливые и преступные, формы, приводить к нелепым выводам, например, к каким пришел Л. Н. Толстой в «Крейцеровой сонате». Если христианство сексуальную жизнь осуждает, то ее антипод — страдание, наоборот, восхваляет, хотя практически все живые существа размножаются сексуальным путем. Такова природа, но это не снимает вопроса о том, почему христианством все-таки так сурово осуждается сексуальная жизнь.

Думается, что эта принципиальная позиция христианства представляет собой проявление инфантилизма, который наиболее свойственен психопатии вообще и истерическим психопатиям в частности, то есть религиозное осуждение сексуальной жизни является проявлением инфантильных психопатических тенденций. Полиморфность инфантилизма, как известно в психиатрии, указывает на то, что различные структуры личности претерпевают неодинаковые воздействия и уровень ретардации в них различен.

Ретардированные структуры личности оказываются наименее устойчивыми при столкновении с жизненными трудностями, и с ними связана наиболее выраженная патология. В сексопатологических установках христианства зафиксирован пубертатный период сексуального развития личности, когда вопросы секса, с одной стороны, вызывают острое и даже болезненное любопытство, а с другой — страх и отвращение, боязнь испачкаться, прикоснуться к чему-то нехорошему, чем-то заразиться. При ненормальной ретардации и ригидности соответствующие негативные эмоции навсегда закрепляются в личности и начинают определять весь спектр ее отношений к лицам противоположного пола и к сексуальной жизни в целом. У некоторых людей названные переживания при блокировании потребностей способны детерминировать совершение сексуальных преступлений и преступлений по сексуальным мотивам, но это лишь один из возможных выходов из ситуации.

Психотравмирующие сексуальные переживания возникают в том случае, если соответствующие физические и психологические потребности по разным причинам остаются неудовлетворенными. Подобные переживания возникли в ранних христианских (иудео-христианских) общинах с их аскетизмом и постепенно приобрели форму четкой религиозной позиции о грехопадении и греховности человека. Названные неудовлетворенные потребности не могли не вызвать страданий (которые, конечно, возникали и по другим причинам), полностью заслонивших естественные радости бытия, в том числе связанные с сексуальными отношениями. Страдание заместило радости и стало культом.

Казалось бы, христианство можно было бы назвать антиэротическим, однако это верно лишь частично. Для него эрос — как маяк в безбрежном мазохистском море, который очень манит и в то же время отталкивает. Если первое имеет естественные истоки, то второе искусственно взращено. В таком состоянии сознание всегда эгоцентрично и ничего, кроме себя, не осознает, что способствует постоянной концентрации внимания на определенного рода объектах, образах и переживаниях. Казалось бы, оно неизбежно обрекает себя на уничтожение, но это совсем не так: осуждение эроса и влечение к нему, равно как и тесно сплетенный с ними культ страдания, властно заявляет о себе на протяжении многих веков. Нормальное отношение к эросу есть преду-преждение некрофилии.

Культ страдания в христианстве, сложившийся еще до распятия Христа, с того момента, когда творец решил отправить на землю и на заклание своего собственного сына (кстати, единственного), вызывает потребность защитить радости жизни. «Христианство с самого начала по существу и в основе было отвращением к жизни и пресыщением жизнью, которое только маскировалось, только пряталось, только наряжалось верою в «другую» и «лучшую» жизнь. Ненависть к «миру», проклятие аффектов, страх перед красотой и чувственностью, потусторонний мир, изобретенный лишь для того, чтобы лучше оклеветать этот, на деле же стремление к ничто, к концу, к успокоению, к «субботе-суббот» — все это всегда казалось мне, всегда с безусловной волей христианства признавать лишь моральные ценности, самой опасной и жуткой из всех возможных форм «воли к гибели» или, по крайней мере, признаком глубочайшей болезни, усталости, угрюмости, истощения, оскудения жизни, ибо перед моралью (в особенности христианской, то есть безусловной моралью) жизнь постоянно и неизбежно должна оставаться неправой, так как жизнь по своей сущности есть нечто неморальное; она должна, наконец, раздавленная тяжестью презрения и вечного «нет», ощущаться как нечто недостойное желания, недостойное само по себе. И сама мораль — что если она есть «воля к отрицанию жизни», скрытый инстинкт уничтожения, принцип упадка, унижения, клеветы, начало конца?!»[39]

Христианская религия есть бесконечная боль и плач человека о себе, своей смертной доле, своем ничтожестве, своих неискупаемых грехах, своей вечной вине. Он, и только он, — носитель зла, не только абстрактный человек вообще, но и каждый конкретный.

Культ мученичества и смерти оказывает несомненное влияние на искусство. По мнению Ф. Арьеса, даже в XVII в. сохраняется могильный декорум, та же влекущая красота мертвого тела, то же искупление любви к мертвецу, но в первый период это происходит в сфере бессознательного и невысказанного. Никто не знает еще, какие именно демоны волнуют воображение. Разумеется, палачи, зрители и сами жертвы могли испытывать в смертоносном насилии то болезненное наслаждение, которое нам сегодня так легко распознать и назвать садизмом или мазохизмом. Но современники не ощущали сексуальной природы своей склонности к мучению плоти. Ни благочестивый римский скульптор Бернини, ни его церковные заказчики не сомневались в чистоте религиозного источника своего воображения. Нагромождая сцены пыток и казней, с наготой палачей и жертв, они полагали, что создают нечто нравоучительное, высокоморальное и благочестивое. Так же и в театре эпохи барокко стремление усилить, разжечь любовь заставляет поместить ее как можно ближе к смерти, но сближение это не доходит до эротического предела, не переходит границы запретного. Морализм последней минуты уводит действие или на путь фантастических метаморфоз, или на уже проторенную дорогу memento mori.

В XVIII в. все меняется. Искусством и особенно литературой завладевает мощное движение коллективной чувствительности, заставившее обнажить то, что прежде было замаскировано и скрыто в бессознательном. Тексты XVIII в. уже изобилуют «подлинными» историями о любви к мертвецам и с мертвецами. Чаще всего в контексте рассказов о похороненных заживо или слишком поспешно признанных умершими. В театре эпохи барокко любовник, желающий овладеть умершей красавицей, замечает, что она жива, до того как исполнит свое намерение. В литературе конца XVIII — начала XIX в. это обнаруживается лишь посте соития. У некоторых авторов мнимая умершая «оживает именно благодаря половому акту, а через девять месяцев после этого даже производит на свет ребенка; врачи во второй половине XIX в. будут еще спорить, возможно ли это, может ли зачать женщина, оставаясь совершенно неподвижной во время совокупления.

Весьма часто соитие с мертвецами происходит в романах маркиза де Сада. Иногда герои незаметно дают себя запереть в церкви, чтобы вскрыть гробницу — от любовного ли отчаяния, или от сексуальной извращенности, или же просто ради грабежа. В одном из романов безутешный отец просит могильщика раскрыть гроб, чтобы в последний раз обнять свою юную дочь, «прежде чем разлучиться с ней навсегда». Но автор вводит к тому же мотив инцеста: один в сумрачной тишине церкви, на ступенях алтаря, отец раздевает умершую девушку и овладевает ею. Две другие женщины, оказавшись там же, подошли к нему, и началась настоящая оргия, которая затем продолжалась в глубине склепа[40].

В отличие от Христа пророк Мухаммад не перенес никаких страданий, за исключением того, что в самом начале своего проповедничества подвергался гонениям. Впрочем, они не были суровыми и его не мучили. Он сам довольно жестоко расправился со своими гонителями. Арабы не страдали от чужеземных завоевателей, и в совокупности с тем, что исламисты и их пророк не подвергались жестоким гонениям, это сыграло решающую роль в том, что в данной религии не образовался культ страдания, исходным моментом которого является страдание своего божества. Тем не менее ислам знает мучеников, например внуков Мухаммада — Хасана и Хусейна; были и другие мученики, по большей части мифологизированные персонажи из числа погибших за веру и в конкурентной борьбе за власть, а также убитые без вины. Перенесших же страдания именно за веру особенно по сравнению с христианством, очень мало.

Ислам — это религия победы, в том числе военной, именно такая религия дала толчок арабским завоеваниям и стремительному росту арабской культуры. Евреи, из среды которых вышло христианство, не могли не смотреть на себя как на вечно страдающих, поскольку такова была их история: их угоняли в плен в Вавилон и Египет, затем их страна была захвачена римлянами. Арабы же ничего подобного не испытали. Этим (в особенности) тоже объясняется отсутствие в их религии культа страдания.

Но есть исключения: имеется в виду шиитский обряд шахсей-вахсей, представляющий собой оплакивание смерти имама Хусейна. Во время этого обряда разыгрывается поистине трагическое представление: правоверные шииты истязают себя до полусмерти, а иногда и до смерти, обычно побивая себя цепями. Это происходит на глазах массы зрителей с целью возбудить в них экстатическое чувство самоотречения и беспредельной веры в Аллаха, массовый религиозный психоз.

Постоянная психологическая близость к смерти является непременным требованием радикального ислама.

Так, по мнению имама аль-Газали, разумным человеком является тот, кто постоянно думает и размышляет о смерти, всегда говорит о ней, занят лишь приготовлением к смерти и тому, что ждет после нее, а потому принимает необходимые меры. Нужно проявлять рвение в деле изучения всего, что необходимо знать в связи со смертью, и обращать внимание на то, чтобы двигаться вперед в этом направлении. Во всех раздумьях мысли должны вращаться только вокруг нее. Главным является то, что человек должен ставить себя на место умершего и стараться представить его состояние в могиле[41]. Надо полагать, что постоянные раздумья о смерти могут приводить к жестоким страданиям и даже угрожать психическому здоровью. К тому же аль-Газали, как некрофил, утверждает, что существует благо в том, чтобы человек всегда упоминал о смерти в разговоре, причем все эти суждения основаны на священных текстах, приводимых данным автором[42].

Индивид, постоянно думающий и говорящий о смерти, вполне может стать некрофилом, который не ценит жизнь ни свою, ни чью-либо другую. Поэтому он относительно легко способен лишить жизни себя и (или) иного человека. Такие крайние суждения правоверного мусульманина, да еще священнослужителя, практически ничем не отличаются от сочинений многих православных теологов. Это, разумеется, крайняя позиция.

Одна из главных религиозных идей ислама — это идея Страшного суда и загробного воздаяния, в том числе мучений и страданий грешников. Это, как и в других религиях, средство страхом наказания заставить соблюдать все требования ислама, заставить вернуться к якобы изначальным нормам морали, Божественной правде и Божественному образу поведения, прежде всего к изначальной форме культа, якобы нарушенной и извращенной последующими поколениями.

Тема страданий обозначена в различных исламских сектах и течениях, в частности в суфизме — мусульманской мистике. Исследователи суфизма (Р. Николсон, Л. Массиньен) отмечают, что в раннем суфизме можно наблюдать выраженное христианское влияние. Например, уединение, обеты молчания и другие аскетические подвиги явно были заимствованы у христианских монахов.

Несколько иначе, чем в христианстве и исламе, решаются проблемы страданий в буддизме, прежде всего в опыте и проповедях самого Будды.

В буддистском источнике «Мадждхиманикайя» («Махасиханадасутра») рассказывается, как Будда поведал одному из своих учеников — Сарипутте — о своем аскетическом опыте: «…был я аскетом из аскетов… До того доходил я в аскезе своей, что наг был я, презирал благопристойность, облизывал пальцы после трапезы, не обращал внимания на тех, кто кричал мне идти или остановиться, никогда не принимал пишу, принесенную мне до прогулки или для меня одного состряпанную…

Я ел всего раз в день или раз в два дня, а то и раз в семь или даже четырнадцать дней, строжайше смиряя голод. Я питался одними зелеными травами, семенами дикого проса и риса, кусочками шкуры, водными растениями, крохами истолченного риса пополам с шелухой, накипью рисового отвара, мукой мистичного семени, травой или коровьим навозом…

Одеянием моим были конопляные или пеньковые лоскуты, холстина, пыльные лохмотья, кора, шкура.

Самыми различными способами пытал и истязал я свое тело — до такой аскезы я доходил. До того доходил я в омерзительности своей, что на теле своем много лет собирал я грязь и нечистоты, пока они не отваливались сами… до такой мерзости я доходил…

Как олень при виде человека скачет через холм и долину, так и я убегал при одном виде пастуха, чтобы не увидели меня, а я их, — до такого одиночества я доходил.

Когда пастухи выгоняли свои стада из хлева, я пробирался ползком, чтобы питаться выделениями отелившихся коров. Пока были во мне экскременты и моча, был я сыт. Вот такой дрянью я питался…

Тогда-то и пришли мне в голову эти строки, до тех пор не произнесенные никем:

То на жаре, то на холоде, в глухом лесу, в одиночку, Нагой, без огня, исполненный решимости, Борется отшельник с чистотой, чтобы победить.

В склепе ложусь я на ночь, подкладывая под голову обугленные кости.

Когда мимо проходят мальчики-пастухи, они плюют и мочатся на меня, забрасывают грязью и втыкают мне в уши деревяшки. Но — заявляю я — никогда во мне не возникла злоба против них. Столь уравновешен был я в своем равнодушии…

…и тело мое иссохло… и члены мои большие и малые — уподобились угловатым сочленениям увядших ползучих растений…

Но никогда эти упражнения, этот пост и эта суровая аскеза не приносили мне облагораживающих даров сверхчеловеческого знания и прозрения. А почему? — Потому что не приводят они к тому благородному постижению, которое, будучи обретено, приводит к избавлению и достигшего его направляет к полному угасанию всякого недуга»[43].

Суровый аскетизм, умерщвление плоти — это некрофильский путь; на самом деле он означает отделение тела от личности, отрицание своего тела, ощущение в нем источников всех бед, что можно назвать десоматизацией. Тело перестает быть носителем жизни, эта функция переходит к душе или духу, которые дают надежду на бессмертие. Поэтому десоматизацию можно рассматривать как одно из весьма скрытых проявлений страха смерти. Вместе с тем умерщвление своей плоти и тем самым причинение себе страданий прокладывают психологическую дорогу причинению страданий другим, и на примере христианства это отлично видно. Но не следует считать, что все христианские, буддийские и другие отшельники-аскеты были мазохистами, напротив, на первых порах отказа от земных благ и самоистязаний они, наверное, не раз испытывали мучения. Фанатики-самобичеватели тоже не могли не страдать, но на пике религиозного экстаза, то есть высшего эмоционального напряжения, скорее всего, не чувствовали боли от наносимых себе ударов.

Религиозное самопожертвование можно трактовать как эксгибиционизм по отношению к богу. Между тем данное сексопатологическое явление (влечение к обнажению половых органов перед представителями своего или иного пола) здесь не очень явно просматривается. Однако можно говорить об эксгибиционизме не в сексуальном аспекте, а как о стремлении мученичеством и аскетизмом обнажить перед Создателем всего себя — и тело, и душу. Точно так же нарциссизм названных лиц следует понимать не в смысле направленности полового влечения на самого себя, а как любование своей жертвенностью, желанием и способностью страдать ради бога и обретения вечного спасения. Поэтому здесь уместно вести речь не только о нарциссизме, но и о мазохизме, который у некоторых мучеников вполне может иметь эротический подтекст.

Глава III

Сексуальная некрофилия

1. Общий анализ

Одним из первых, кто подробно описал некрофилию как из ряда вон выходящее нарушение, был Р. Крафт-Эбинг, который рассматривал некрофилию в качестве патологического полового влечения. Он считал, что в отдельных случаях все может сводиться к тому, что неудержимое половое влечение не видит в наступающей смерти препятствия к своему удовлетворению. В других случаях, по мнению Р. Крафт-Эбинга, наблюдается явное предпочтение, отдаваемое трупу перед живой женщиной. В том случае, если над трупом не совершаются такие действия, как, например, его расчленение, возбуждение нужно, по всей вероятности, искать в самой безжизненности трупа. Возможно, что труп единственно представляет сочетание человеческой формы с полным отсутствием воли и поэтому некрофил удовлетворяет патологическую потребность видеть объект желания безгранично себе подчиненным без возможности сопротивления.

Р. Крафт-Эбинг детально рассказывает историю жизни сержанта Бертрана, случай которого стал в сексопатологии хрестоматийным, породив даже синоним некрофилии — бертранизм. Им же приводится взятый из литературы красноречивый случай смешанной, почти символической некрофилии. Его описал Л. Таксиль: некий прелат по временам являлся в Париж в дом терпимости и заказывал себе проститутку, которая должна ложиться на парадную постель, изображая труп; для довершения сходства он заставлял ее сильно набелиться. Какое-то время в комнате, превращенной в покойницкую, он, облачившись в траурную одежду, совершал печальный обряд, читал отходную, затем совокуплялся с молодой женщиной, которая все это время должна была изображать усопшую[44].

К сожалению, констатировал Р. Крафт-Эбинг, в большинстве описанных в литературе случаев не было произведено обследования психического состояния преступника, так что вопрос, может ли некрофилия иметь место у психически здоровых людей, остается открытым. Кто знает те ужасные извращения, которые возможны в половой жизни, тот не решится ответить на этот вопрос категорическим отрицанием[45].

Р. Крафт-Эбинг имеет в виду только сексуальную некрофилию. Он совершенно справедливо связывает ее с садизмом, и связь между ними прослеживается, по-видимому, на двух уровнях. Во-первых, на уровне разрушения живого и, во-вторых, удовлетворения таким образом актуальной сексуальной потребности. Конечно, остается открытым вопрос, почему названная потребность удовлетворяется именно таким, а не другим путем, и эта загадка представляется наиболее существенной. В то же время, вслед за Р. Крафт-Эбингом необходимо обратить особое внимание на то, что и субъективная тенденция к разрушению, и влечение к трупам, в том числе с целью соития с ними, часто носят неодолимый, компульсивный характер. Человек попадает в жесткую психологическую зависимость от таких своих желаний, причем их причина и корни ему совершенно не ясны, более того, не осознаваемы им. Разyмеется, компульсивный характер носит далеко не только некрофилия.

Сексуальная некрофилия обычно проявляется в соитии с трупами, реже — в убийстве женщин, детей и подростков для вступления с ними в сексуальные контакты.

Р. Крафт-Эбинг считал, что в области полового извращения садизм (Р. Крафт-Эбинг является автором термина «садизм») не представляется редкостью, если, конечно, принять во внимание его рудиментарные проявления. Садизм, по мнению названного автора, есть ощущение полового удовольствия, доходящее до оргазма при виде и при испытывании наказаний и других жестокостей, совершаемых над человеком или даже над животными; садизмом называется также стремление причинять другим живым существам унижения, страдания, даже боли и раны с целью вызвать ощущения сексуального удовольствия.

Полностью соглашаясь с этими характеристиками, представляется необходимым добавить:

• удовлетворение, хотя и не сексуальное, может принести садизм, причем во многих случаях садизм предшествует некрофилии, делает более полными и волнующими связанные с ней переживания. Таким образом, садизм и некрофилия это явления одного порядка, садонекрофил не является редкостью;

• садист может быть и не заинтересован в гибели жертвы, если у него нет иного объекта для издевательств и унижений. Некрофила это может не волновать, и он будет терпеливо ждать следующей жертвы или сам найдет ее;

• садизм, тем более переходящий в некрофилию, или сама половая некрофилия должны рассматриваться как природные аномальные явления, имеющие древнейшую природу. На нее указывают рудиментарные формы садизма, тема смерти и сладострастия (например, в мифе о Шиве), человеческие жертвы в Древнем мире со сладострастными мистериями, переживание половой зрелости с тягой к самоубийству. Некоторые римские императоры (Нерон, Тиберий) упивались зрелищем совершавшихся по их приказанию и на их глазах казней юношей и девушек.

Многие исследователи некрофилии не смогли пройти мимо чудовищных злодеяний маршала Жиля де Рэ, казненного в 1440 г. за изнасилования и убийства более 800 детей. Предполагается, что он был психически больным, но это значимо лишь для решения вопроса о его вменяемости — и не более. Он же остается в памяти человечества в качестве одного из самых ужасных садонекрофилов.

Для объяснения связи между сладострастием и жестокостью Р. Крафт-Эбинг считает необходимым обратиться к физиологическим случаям, в которых на высоте сладострастного ощущения сильно возбудимый, но в общем нормальный субъект кусает и царапает партнера по половому акту, то есть совершает действия, присущие обычно гневному аффекту. Далее следует напомнить о том, что любовь и гнев суть не только два самых сильных аффекта, но вместе с тем и две единственно возможные формы сильного (сценического) аффекта. И та и другой ищут свой объект, желают овладеть им и, так сказать, разрядиться в форме телесного или психического воздействия на него; и та и другой приводят психомоторную сферу в состояние сильнейшего возбуждения, посредством которого и происходит их нормальное внешнее проявление.

С этой точки зрения становится понятным, что сладострастие приводит к действиям, обычно адекватным гневу. Как и последний, оно представляет собой состояние экзальтации, могучее возбуждение всей психомоторной сферы. Отсюда рождается желание реагировать на вызывающий это раздражение объект всевозможными путями и в наиболее интенсивной форме. Подобно тому как маниакальная экзальтация легко переходит в неистовое стремление к разрушению, так и экзальтация полового аффекта обусловливает иногда тягу разрядить общее побуждение в форме нелепых и, по-видимому, враждебных действий.

Взяв за исходную точку такие случаи причинения боли на высоте аффекта сладострастия, следует перейти к случаям, в которых дело доходит до серьезного насилия над жертвой, до ранения ее и даже умерщвления[46]. Здесь влечение к жестокости, могущее сопутствовать сладострастному аффекту, усиливается и психопатическом индивиде до чрезмерной степени, тогда как, с другой стороны, из-за отсутствия или недостаточности этических чувств нее нормальные противодействия оказались или оказываются очень слабыми[47].

Некрофилия, особенно если она своим началом имеет садизм, способна патологически усиливаться от мелких жестоких действий до чрезвычайных, даже чудовищных размеров. Но садонекрофил не обязательно сохраняет в своем сознании такие «мелочи» и этапы пройденного им пути. Именно поэтому его рассказы о содеянном могут быть сбивчивыми, спутанными независимо от его желания. Но самое главное — убийство он все-таки запоминает, хотя и не всегда в состоянии вспомнить и воспроизвести все детали. Мы же должны помнить, что поскольку подлинные мотивы субъект не знает, его поведение не только эмоционально насыщено чаще всего, но еще и импульсивно.

Э. Крепелин к числу некрофильских проявлений отнес такой, например, случай, когда мужчина при половом акте проявлял стремление вырвать у девушки зубами кусок мяса, потом осуществив это на самом деле. Он приводит и такой факт, когда другой мужчина, выкапывавший мертвецов, целовал гениталии женских трупов и лаже унес один труп к себе, чтобы осквернить его, так как живые не желали иметь с ним дело[48].

Легко заметить, что все некрофильские проявления можно четко разделить на две группы: вступление в сексуальные контакты с уже мертвым человеком (чаще с женщиной) и убийство в этих же целях либо получение сексуального удовлетворения в процессе самого убийства, агонии жертвы, расчленения трупа, вырезания внутренностей, съедения отдельных кусков тела и т. д. Во втором случае потерпевшими выступают не только женщины, но и несовершеннолетние обоего пола. Вслед за Р. Крафт-Эбингом некрофилией вначале называли факты сексуальных посягательств на тех, кто умер не от рук некрофилов, большинство из которых являются психически больными людьми. Можно назвать данную парафилию (извращение) «истинной» некрофилией, другие же ее виды отличаются от нее, иногда резко.

Нет нужды доказывать, что некрофилы, даже если они невменяемы, представляют собой исключительную опасность. Она определяется главным образом тем, что совершаются ужаснейшие, выходящие за пределы всего мыслимого, злодеяния и, как правило, с особым цинизмом. Если же брать все такие парафильные сексуальные деяния, то они еще и грубо подрывают наши представления о живых и мертвых, об отношении к усопшим, к вечному таинству смерти и, разумеется, о контактах между полами. В сексуальной некрофилии наиболее очевидно и ярко проявляются некрофильские тенденции — влечение к трупам, к разлагающемуся, к тому, что противостоит жизни, что вызывает страх и трепет у большинства людей, при некрофильском убийстве — разрушение живого.

Сексопатологи обычно исходят из того, что главную роль в формировании «истинной» некрофилии играет психопатологическая почва, именно она способствует закреплению в личности патологического влечения и его реализации. Названный вид некрофилии чаще встречается у психически больных с выраженным слабоумием или эндогенным процессом, а также в рамках «ядерной» психопатии. Отмечается также, что у больных эпилепсией при грубом интеллектуальном снижении встречаются случаи некрофилии, которые обычно становятся объектом психиатрической экспертизы. Возможно, что в формировании этого извращения некоторое значение имеет и садизм, что даст возможность достичь абсолютного господства над трупом и осуществить любые манипуляции с ним, в том числе унижающие, как если бы это был живой человек.

В ряде случаев в половые сношения с трупами и вступают люди, у которых крайне затруднены обычные контакты с женщинами и которые много раз терпели поражения в своих попытках добиться у них взаимности. Но даже тогда некрофилия обычно развивается на фоне того или иного расстройства психической деятельности. Вообще эта парафилия, как и многие другие личностные свойства и тенденции (например, агрессивность), носит нейтральный характер и может реализовываться как в уголовно наказуемых, так и в социально полезных формах. Вполне допустимо предположить, что некрофильские влечения могут быть у некоторых патологоанатомов и служителей моргов, но оставаться лишь на психологическом уровне и носить полностью бессознательный характер. Нет нужды доказывать, что такие лица заняты общественно полезной деятельностью.

Трудно с высокой степенью достоверности утверждать, в силу каких причин субъект вступает в соитие с покойником, умершим, например, естественной смертью, или убивает специально для того, чтобы совершить половой акт. Можно предположить, что во втором случае это чаще всего происходит потому, что психотравмирующие переживания в связи с блокированием сексуальной потребности и постоянными провалами в межполовых отношениях переплетаются с высоким уровнем агрессивности и в целом женщина предстает враждебной и неумолимой силой. Ее нужно сокрушить и принести к абсолютному повиновению либо отомстить за все прошлые обиды. Именно это отчасти объясняет и такие факты, когда после половой близости с трупом убийца начинает кромсать тело, глумиться над ним, отрезать отдельные куски и т. д. К тому же само убийство часто совершается с особой жестокостью.

Некрофилия привлекала внимание и других исследователей, которые на конкретных примерах пытались выявить ее сущность и причины. Имеет смысл проанализировать следующий случай.

Эдмунд К. родился 24 октября 1947 г. в семье рабочих вторым из двух сыновей, имеет неполное среднее образование, по профессии слесарь. Семейный анамнез не отягощен. С 6 лет наблюдался у психоневролога в связи с «чрезмерной нервной возбудимостью». Проведенным неврологическим и психиатрическим обследованием органических поражений центральной нервной системы у него выявлено не было. Также отсутствовали и признаки умственной отсталости или психического инфантилизма. В настоящее время обвиняется в совершении трех убийств, в процессе которых вырезал у жертв половые органы, а также в пяти осквернениях трупов, сопровождавшихся теми же действиями. Во всех инкриминируемых поступках признается и подробно излагает их обстоятельства.

В процессе сексологического обследования установлено, что либидо у освидетельствуемого появилось в возрасте около десяти лет. В этом же возрасте стал практиковать мастурбацию, частично реализуя ее в контактах с другими мальчиками. Эти действия проистекали при особых обстоятельствах — мальчики мастурбировали на старом кладбище среди могил и разбитых гробов либо ходили подсматривать за вскрытием трупов, производившимся в ближайшем морге, и в это время мастурбировали поодиночке или всей группой.

В 16 лет подэкспертный имел несколько неудачных попыток совершения полового акта с ровесницами, после чего стал красть женскую одежду, использовать ее при мастурбации в качестве фетиша. Иногда при этом сам одевался в украденную женскую одежду. Тогда же впервые был осужден за совершение похотливых действий с девушками. Во время отбытия наказания в тюрьме дважды был насильственно использован в качестве пассивного партнера при мужеложстве.

В 1969 г. после освобождения из тюрьмы была очередная неудачная попытка совершения полового акта — отреагировал на нее попыткой самоубийства (вскрыл ножом брюшную полость). Закончив лечение, встретил зрелую женщину, которая обучила его технике полового сношения.

В 1970 г. женился, брак оказался неудачным (развод — во время отбытия наказания в связи с вторичным осуждением), от брака имеет ребенка. В браке впервые совершил сексуальные действия с трупом — воспользовался доступностью трупа умершей соседки по квартире (старой женщины), ощупывал его, вводил палец во влагалище и при этом мастурбировал. Затем, в том же году, случайно познакомился с женщиной и договорился с ней о совершении полового акта. Женщина пригласила его к себе домой и по пути к дому, проходя через лес, К. убил ее, вырезал у трупа половые органы, которые затем использовал в качестве фетиша при мастурбации. Позднее стал нападать на незнакомых женщин, которых поджидал в укромных местах, под угрозой ножа ощупывал их половые органы, а после достижения полового возбуждения убегал и совершал мастурбаторный акт. Одновременно продолжал красть женское белье, также используемое в качестве фетиша при мастурбации.

Боясь наказания за совершаемые действия, в 1972 г. впервые раскопал могилу, вскрыл гроб, в котором оказался частично разложившийся труп старой женщины. Пытался совершить с трупом половой акт, но поскольку это было технически невозможно, то удовлетворился ощупыванием трупа и мастурбацией. Вскоре после этого случая был задержан за имевшее ранее место нападение на женщину и направлен на обследование в психиатрическую больницу. Во время нахождения в больнице неоднократно безуспешно пытался проникнуть в больничный морг. Был осужден на 9 лет, из которых в заключении находился только семь. Гомосексуальных контактов при отбытии этого наказания не имел.

После освобождения короткий период времени вел нормальную половую жизнь с несколькими женщинами, а в 1980 г. решился на поиски очередного трупа. С этой целью незаметно проник в часовню на сельском кладбище, вырезал у находящегося там трупа женщины половые органы и молочные железы, которые затем дома пришил к изготовленному из тряпья манекену. Во время мастурбации постепенно снимал одетую на манекен женскую одежду, ощупывал пришитые к нему груди и половые органы, одновременно нежно разговаривал с манекеном, как с живой женщиной. После неоднократного использования таким образом половые opганы выбрасывал или сжигал, а манекен размонтировал. Подобным образом поступал и в каждом последующем случае, когда добывал половые органы из трупа.

С конца 1980 г. стал сожительствовать с имеющей ребенка разведенной женщиной, причем ее бывший муж первое время проживал в той же квартире. После того как обследуемый вновь оказался в тюрьме, сожительница бросила его и повторно вышла замуж. От связи с этой женщиной имеет второго ребенка.

Можно также привести следующий случай некрофилии и комментарий к нему Э. Фромма.

«Де Ривер описывает судьбу молодого служащего морга (21 года). В 18 лет он влюбился в девушку, которая была больна туберкулезом легких. Только один раз у них была настоящая близость. А вскоре она умерла. Позже он скажет: «Я так и не смог пережить смерть моей возлюбленной. Когда я занимался онанизмом, я каждый раз представлял себе ее, и мне казалось, что я снова переживаю близость с нею». Далее Де Ривер сообщает следующее:

После того как девушка умерла, юноша был вне себя, особенно когда увидел ее в белом погребальном уборе: с ним началась настоящая истерика, и его еле оторвали от гроба. В этот миг он испытывал сильнейшее желание лечь рядом с нею в гроб, он действительно хотел, чтобы его похоронили имеете с нею. У могилы разыгралась такая страшная сцена, что все вокруг были потрясены этой огромной любовью и утратой. Постепенно самому юноше стало ясно, что он одержим той самой страстью, первый приступ которой пережил во время похорон. Теперь его охватывало сильное сексуальное возбуждение при виде каждого трупа. В тот год он оканчивал колледж и стал убеждать маму, что ему надо стать медиком. Однако по материальным соображениям это было невозможно. Короче и дешевле был путь в школу бальзамирования. Мама не возражала, и Д. В. принялся за учебу с огромным рвением, ибо он понял, что нашел себе профессию по душе. В зале бальзамирования он всегда обращал внимание прежде всего на женские трупы и часто испытывал при этом острое желание. Он запрещал себе думать об этом и избегал возможности реализовать свое желание. Однажды, уже в конце учебы, он оказался один в комнате с трупом молодой девушки; желание было столь сильным, а условия столь благоприятными, что он не устоял. Он быстро расстегнул брюки и прикоснулся своим членом к бедру девушки — и его охватило такое возбуждение, что он совершенно потерял самоконтроль: он вскочил на труп и стал целовать различные части тела. Сексуальное возбуждение достигло апогея, и наступил оргазм. После этого его охватили угрызения совести и страх, что его могут раскрыть. Вскоре учеба подошла к концу, он сдал экзамен и получил назначение в один из городов Среднею Запада в качестве служащею похоронного бюро. Поскольку в этом учреждении он был самым молодым, ему чаще других выпадали ночные дежурства Д. В. рассказывает «Я был рад этой возможности оставаться наедине с мертвыми, ибо теперь я уже точно знал, что я отличаюсь от друг их людей, ибо контакт с трупом даст мне возможность достигнуть высшего сексуального наслаждения, к которому после смерти моей возлюбленной я постоянно стремился».

За два года службы в ритуальном учреждении через его руки прошли десятки женских трупов разных возрастов, с которыми он опробовал себя во всевозможных извращенных вариантах. Как правило, все начиналось с ощупывания, поцелуев и облизывания, а затем он терял голову и, оседлав свою жертву, с нечеловеческими усилиями доводил себя до opгазма. Все это происходило 4-5 раз в неделю.

…Однажды труп пятнадцатилетней девочки произвел на него такое впечатление, что он в первую ночь после ее смерти попробовал вкус ее крови. Это привело его в такой экстаз, что он с помощью резиновой трубки, введенной в мочеточник, принялся отсасывать урину… При этом его охватывало желание проникнуть еще глубже… Ему показалось, что максимальное наслаждение он мог бы получить, если бы смог заглотнуть ее или пожевать кусочек ее мяса. И он не отказал себе в этом желании. Он перевернул тело и впился зубами в самое уязвимое место сзади, а после этого, взгромоздившись сверху, совершил содомический акт.

Этот случай, считает Э. Фромм, представляет интерес по многим причинам. Прежде всего, потому, что здесь мы встречаемся с сочетанием некрофилии, некрофагии и анального эротизма. К тому же здесь, просматривается самое начало, истоки извращения. Если бы нам была известна история юноши только до момента смерти его возлюбленной, то мы постарались бы интерпретировать его поведение как выражение его большой любви. Однако последующая его жизнь проливает совершенно иной свет и на начальную фазу его жизни. Такую неразборчивую, жадную некрофилию и некрофагию вряд ли возможно объяснить утраченной любовью, Скорее придется предположить, что его «отчаяние» («печаль, горе») было не столько выражением любви, сколько первым симптомом некрофильского влечения. Далее: тот факт, что сексуальная близость с возлюбленной у него была всего лишь один раз, скорее всего, объясняется не ее болезнью. Просто у него и не было сильного стремления к сексу с живой женщиной — и это как раз в связи с его некрофильскими наклонностями»[49].

К характерным при знакам убийств, совершенных с целью удовлетворения преступником своих некрофильских и вампирских сексуальных потребностей, можно отнести нанесение ударов ножом в область молочных желез и половых органов жертвы, сосание и облизывание преступником возникших при этом ран, трение о них половым членом. В процессе совершения этих действий и при виде страданий умирающей жертвы у преступника могут появляться эрекция полового члена и семяизвержение. Совершающие такие убийства лица склонны к их периодическому повторению, причем в интервале между преступлениями они могут вести себя как совершенно нормальные люди.

Можно различать типы сексуальных убийств:

• убийство, совершаемое с целью достижения оргазма (убийство из похотливых побуждений);

• убийства, переживаемые в процессе оргазма.

Как представляется, вампирские преступления, даже если они не влекут смерть потерпевшей, можно отнести к числу некрофильских. К тому же вампирские акты относительно редки. Различия же между прирожденными и приобретенными случаями влечения к некрофилии не относятся к тем, которые чуть ли не бросаются в глаза. В выявлении таких различий очень поможет длительная клиническая беседа, в отдельных случаях психологические тесты, которые позволяют определить отношение данного человека к другим людям. Многие от рождения отягощенные лица прилагают все необходимые, на их взгляд, усилия, чтобы воздержаться от смертельного насилия, но чаще всего, как удалось выяснить, им это не удается. Затем они после подавления этических и эстетических мотивов противоположного характера, ощущая, что больше не могут противостоять искушению (это относится в первую очередь к сексуальным убийствам) получить требуемое удовлетворение, и реализуют его.

Обстоятельства совершения сексуальных некрофильских убийств достаточно разнообразны в зависимости от степени их чудовищности, то есть масштабов, способов нападений, личности жертвы, наличия предшествующих убийству садистических жестокостей к той же жертве и т. д. Многое зависит от личностных прирожденных или приобретенных нравственных дефектов, стелами наследственного вырождения и расстройств психической деятельности даже в пределах вменяемости. Таким путем возникает длинным ряд форм, начинающихся тягчайшими преступлениями и начиненных самыми жестокими актами насилия.

Некрофильские сексуальные нападения можно различать в зависимости оттого, совершаются ли они после полового акта, который по тем или иным причинам, по мнению мужчины, был неудачным, либо половая жизнь его вообще была неудачной, даже провальной. Во всяком случае, достоверно известно путем обследования 103 сексуальных некрофилов, что они были сексуальными банкротами и, что очень важно, они считали себя таковыми. Некрофильские нападении, с убийствами или нет, могут иметь мотивом отомстить этим «отвратительным» женщинам. Они, разумеется, во всем «виноваты», а некрофил — не более чем их жертва.

Вся такая же предыстория сексуального посягательства может иметь место, если не было насилия и причинения смерти, а «только» соитие с трупом. Оно имеет место, если человек не способен на нападение, а овладевает покойницей потому, что она не может оказать ему сопротивления и полностью в его власти в отличие от других женщин, живых, которые отвергнут его и, возможно, будут смеяться над ним.

В литературе пока что остается открытым вопрос, каким образом некрофилом преодолевается естественное отвращение к мертвому женскому телу. Ответ, думается, можно найти в том, что отвращение не преодолевается, поскольку оно попросту не возникает: ведь оскверняет мертвеца не обычный человек, для которого все мертвое это другой, вызывающий содрогание мир; это делает некрофил, для которого мертвая женщина, в том числе изрубленная на куски, с вырезанными гениталиями, которые он может даже целовать, — свой мир. Он принадлежит смерти и действует в своем мире смерти. Но кроме того, на него давит еще огромный груз сладострастия, то есть острейшая, ни с чем для него не сравнимая потребность удовлетворения актуального сексуального влечения. Она тем более остра, что некоторые из некрофилов отвергаемы женщинами или это им только представляется, становится их убеждением.

Однако дело, как представляется, состоит не только в повышенном сладострастии, острой половой потребности, даже ранее заблокированной, у сексуального некрофила, для которого мертвая женщина представляет собой вожделенное тело при полном отсутствии воли. Если бы проблема состояла только в удовлетворении указанной потребности, то мужчина мог совершить изнасилование или педофильный акт, найти проститутку и т. д. Но, вполне возможно, живая женщина ему совсем не нужна, а нужна именно мертвая, то есть женщина из того мира, неизвестного нам, который он понимает, чувствует, ощущает гораздо явственнее, чем мы, в котором он даже психологически живет.

Доказательством названной гипотезы является то, что сексуальные некрофилы нередко покушаются не на одно мертвое женское тело, но совершают серию таких поступков. Доказательством можно назвать и то, что во многих ситуациях у некрофила есть все возможности «просто» и «насиловать попавшую в его власть беззащитную женщину, но он не делает этого, а сначала убивает ее, а потом овладевает ею. О том же говорят и такие факты, когда сексуальный убийца на некоторое время сохраняет части тела убитой им женщины, прижимая их к себе и не имея сил расстаться с ними. Так, сексуальный маньяк Чикатило после очередных убийств еще некоторое время ходил по лесу (лесополосе), держа в руках отрезанные куски тела несчастных женщин.

Для подтверждения приведенных мыслей целесообразно вернуться к истории сержанта Бертрана, как анализирует ее Р. Крафт-Эбинг.

В раннем детстве он, без всякого постороннего внушения, стал заниматься онанизмом. На девятом году он начал испытывать склонность к лицам другого пола. В 13 лет в нем пробудилось сильное стремление к половому сношению с женщинами; в это время он усиленно предавался онанизму, причем воображение рисовало ему каждый раз комнату, наполненную женщинами, с которыми он имел сношение в затем мучил их. Вслед за этим он представлял себе их трупы, которые он подвергал осквернению. Иногда при этом в фантазии его возникало и представление о сношении с мужскими трупами, но картины эти вызывали в нем отвращение.

С течением времени он стал испытывать стремление проделывать то же самое и с настоящими трупами.

За отсутствием человеческих трупов он доставал трупы животных, распарывал им живот, вырывал внутренности и при этом мастурбировал, что доставляло ему чувство несказанного наслаждения. В 1846 г. он перестал уже довольствоваться трупами и стал убивать собак, проделывая с ними вышеназванные манипуляции. К концу этого года в нем впервые пробудилось страстное желание воспользоваться для своих целей человеческими трупами. Вначале он, однако, боялся этого, но в 1847 г., когда он случайно заметил на кладбище только что засыпанную могилу, желание это, сопровождаясь головной болью и сердцебиением, овладело им с такой силой, что, несмотря на близость людей и опасность быть застигнутым врасплох, он вырыл труп. За неимением подходящего орудия, которым он мог бы рассечь труп, он схватил могильную лопату и с яростью стал наносить трупу удары.

В 1847 и 1848 гг., примерно через каждые две недели, у него, при появлении сильной головной боли, пробуждалось желание надругаться над трупом. Невзирая на большие опасности и преодолевая значительные трудности, он около 15 раз удовлетворял эту потребность. Он вырывал трупы руками и под влиянием испытываемого возбуждения не чувствовал даже получаемых при этом повреждений. Овладев трупом, он разрезал его саблей или карманным ножом, вынимал внутренности и при этих условиях мастурбировал. Пол трупа, по его словам, не играл для него никакой роли, хотя следствием было установлено, что этот современный вампир выкопал больше женских трупов, нежели мужских.

Во время совершения этих актов он испытывал неизъяснимое половое возбуждение. Изрезав труп, он каждый раз снова закапывал его.

В июле 1848 г. он случайно добыл труп 16-летней девушки. Тут впервые его охватило страшное желание совершить совокупление с трупом. «Я покрыл его поцелуями и бешено прижимал его к сердцу. Все, что можно испытать при сношении с живой женщиной, ничто в сравнении с полученным мною наслаждением. Через 1/4 часа после этого я, по обыкновению, рассек тело на куски, вынул внутренности, а затем опять закопал труп».

Лишь после этого преступления Бертран, по его словам почувствовал потребность перед тем, как рассечь труп, совершать с ним половое сношение. Так он поступил впоследствии с тремя женскими трупами. Но собственно мотивом выкапывания трупов было, как и прежде, их рассечение, которое доставляло ему несравненно большее наслаждение, чем совокупление с ними. Последнее являлось всегда только эпизодом главного акта и никогда не утоляло его страсти, вследствие чего он неизменно после совокупления с трупом рассекал его или какой-либо другой труп[50].

Что должно привлекать внимание в приведенной истории?

1. Почему воображение Бертрана рисовало ему мужские и женские трупы, именно трупы, а не, скажем, обнаженных женщин, убегающих женщин и т. д.? Следует отметить, что ему в то время было всего 13 лет — это может означать, что некрофильские влечения пробудились в нем довольно рано.

2. За отсутствием человеческих трупов Бертран доставал трупы животных, распарывал им животы и вырывал внутренности, потом стал убивать собак и проделывал с ними те же манипуляции. Вырыв «свой» первый человеческий труп, он стал рассекать его лопатой. Впоследствии он все трупы тоже рассекал. О чем свидетельствуют такие действия, в чем их смысл? Думается, что он «убивал» уже мертвых животных и людей, он страшился убивать живых, он, образно говоря, брал смерть и еще раз причинял ей смерть. Головная боль появлялась у него тогда, когда он был вдали от смерти, и проходила, когда он ею овладевал.

3. Важно отметить, что лишь впоследствии он совокуплялся с трупом девушки, покрыл его поцелуями и бешено прижимал к сердцу, но потом все равно рассек тело и вынул внутренности.